Лестничный переплет

Март в провинции не щадил никого. Стоило Алине и Саше свернуть за угол пятиэтажки, как мартовский ветер с удвоенной силой швырнул им в лица колючую ледяную крупу. Алина забавно зажмурилась, пряча нос в пушистый шарф, а Саша лишь сильнее натянул капюшон. Каблуки её московских ботинок то и дело проваливались в глубокие рытвины, скрытые под мутной кашей. Этот город жил своей суровой, непарадной жизнью. Местный «Магнит» располагался в пристройке к старой девятиэтажке. Облепленный выцветшей, грязной рекламой, с вечно скрипящей пластиковой дверью и натоптанным серым ковриком на входе. Это здание было главным центром притяжения всего района. Из приоткрытых дверей тянуло запахом кислой капусты, дешевой выпечки и подвальной сыростью. Но дойти до него спокойно им не удалось. Пластиковая дверь магазина распахнулась с таким треском, будто её едва не сорвало с петель. На крыльцо пулей выскочил парень. Алина даже замерла от неожиданности, крепче перехватив ручку сумочки. Незнакомец выглядел пугающе, но в его внешности было что-то странно-запоминающееся. Из-под старой, засаленной олимпийки «адидас», наброшенной прямо на голое костлявое тело, виднелись острые ключицы. Он был не очень высоким, примерно со знакомого Алине Сашу — около ста семидесяти сантиметров, но из-за своей пугающей худобы казался совсем тонким, как сухая ветка тополя. Его медные, густые волосы вились буйными лохмами и отросли уже по самые плечи. Они явно давно не знали стрижки, путались от ветра и сейчас дико обрамляли серое, осунувшееся лицо с лихорадочным румянцем на щеках. Большие карие глаза смотрели на мир с глухой, закипающей яростью. Парня мелко трясло. Вдогонку ему из дверей высунулась дородная продавщица в грязно-бордовом фартуке: — И не ори на меня, нарколыга несчастный! — истошно завопила она на весь двор, сотрясая пачкой каких-то накладных. — Сказала — не продам тебе ничего! Иди отсюда, пока полицию не вызвала! Паспорт мне свой сует, иди бабке своей его покажи, пускай поплачет над тобой, недоразумение! Рыжий резко развернулся, сплюнул на обледенелую ступеньку и глухо, с хрипом крикнул в ответ: — Да пошла ты, овца прилавочная! — голос сорвался, он дернул плечом и чуть не свалился с крыльца, наткнувшись прямо на Алину и Сашу. Он замер, тяжело и прерывисто дыша. Пахло от него горьким полынным табаком и чем-то химически-сладким. Алина испуганно отшатнулась, но её привычка подмечать в людях только хорошее и тут сработала странно: вместо брезгливости она почувствовала щемящую жалость к этому парню. На её лице застыло чистое, ошарашенное сочувствие. Парень исподлобья зыркнул на Сашу, чьи руки всё еще подрагивали, а потом перевел карие, помутневшие глаза на Алину. — Чё уставились? — хрипло бросил он, раздраженно утирая нос рукавом олимпийки. — Тоже лечить меня будете, праведники? Санек, уведи свою принцессу, пока я её в этот сугроб не закопал. Мне терять нечего, понял? Алина удивленно округлила глаза, переводя взгляд с агрессивного незнакомца на Сашу. — Вы… вы знакомы? — тихо спросила она, невольно делая полшага за Сашину спину. Саша промолчал, лишь сильнее нахмурился, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости. Он хотел было увести Алину за локоть, но в этот момент из-за угла магазина, тяжело дыша и скользя кроссовками по жидкому льду, выбежал Витя. Высокий, под сто восемьдесят, Витя со своим ярко-розовым растрепанным ёжиком выглядел на редкость собранным и… чертовски испуганным, хотя стоило ему завидеть компанию, как он тут же попытался натянуть на лицо привычную саркастичную маску. На брови и на губе у него тускло блеснул пирсинг. — Лёха, твою мать! Ты че дома телефон то забыл, бабка твоя уже за упокой молиться начала, свечи расчехляет! — Витя в два шага преодолел расстояние до крыльца и мертвой хваткой — пальцы до белизны суставов — вцепился в плечо рыжего. Его хватка была сильной, удерживающей, почти собственнической. Витя повернулся к Алине, вымученно улыбнувшись, но взгляд его оставался колючим: — О, москвичка, привет еще раз. Познакомься, это наш драгоценный Лёха из сорок четвертой. Твой сосед по этажу, который обычно предпочитает сидеть в анабиозе. Сегодня, как видишь, у него день открытых дверей и обострение дефицита пива в организме. Лёха от прикосновения Вити дернулся, как от удара током, и злобно огрызнулся, попытавшись скинуть его руку: — Руки убрал, розовый! Отвали от меня, я сейчас этой бабе витрину нахрен разнесу! Он замахнулся, но Витя лишь забавно сощурился, ни капли не испугавшись этой вспышки. Наоборот, на его лице появилась привычная, ехидная ухмылка. Он прекрасно знал, как успокоить эту костлявую ярость. Витя наклонился чуть ближе к Лёхиному уху, так, чтобы Алина и Саша не расслышали, и негромко, но веско произнес: — Тормози, Баян. Дома поговорим. У меня в кармане подарок для тебя с химмашевской тусовки. Бесплатно. Чистая «пыль», как ты любишь. Так что хорош цирк устраивать перед столичными гостями, погнали ко мне. Там Димас у падика один остался, Дэн-то домой свалил. Скучает пацан. Лёха замер. Карие глаза на секунду сфокусировались на Витином лице, ярость в них сменилась глухим, покорным оцепенением. Он пренебрежительно фыркнул, но вырываться перестал, послушно обмякнув под Витиной рукой. Ему было плевать на весь этот мир, но Витя… Витя умел дать ему то, что возвращало суррогат жизни. Витя победно улыбнулся, сверкнув колечком в губе, и коротко кивнул притихшей Алине: — Ладно, москвичка, мы ушли. А то у нашей принцессы сейчас карета в тыкву превратится. Санек, хлеба там купи девчонке, а то она от нашей провинциальной романтики совсем дар речи потеряла. Удачно пошопиться! *** Внутри «Магнита» было шумно и тесно. Тяжелая пластиковая дверь захлопнулась, отсекая колючий мартовский ветер, но уютнее не стало. Пол здесь был усеян серыми разводами от растаявшего грязного снега, а в воздухе стоял стойкий, удушливый запах несвежих овощей, мокрого картона и дешевого моющего средства. Из колонок над головой уныло бормотало какое-то попсовое радио. Они с Сашей молча прошли мимо рядов с заветренной колбасой и пирамидами банок по акции, остановившись у покосившегося деревянного стеллажа с выпечкой. Хлеб действительно привезли недавно: от лотков еще тянуло слабым, кисловатым теплом свежей ржаной корочки. Алина нарочито долго перебирала целлофановые пакеты с батонами, словно выбирая самый мягкий. Пауза затягивалась, и тишина между ними становилась почти осязаемой. Наконец, Алина шумно выдохнула и прервала молчание в своей привычной, легкой манере, маскируя внутреннее волнение за бытовой болтовней: — Мама вечно просит купить «какой-нибудь нормальный», а у нас в Москве в пекарне у дома их видов двадцать было, с семечками, с кунжутом, французские багеты… А тут пришла — и глаза разбегаются, всё одинаковое. Зато пахнет здорово, да? Настоящим хлебом, как в детстве у бабушки на даче. Возьму, пожалуй, вот этот, половинку «Дарницкого» и белый. Как думаешь, хватит на вечер? Саша стоял рядом, засунув руки в карманы и безучастно глядя на ценники. Отрешенный взгляд его ледяных глаз был устремлен куда-то сквозь полки. — Хватит, — глухо отозвался он. Алина бережно положила батоны в корзинку и, плавно понизив голос, аккуратно перевела тему: — Слушай, Саш… А этот парень, ну, Лёха, сосед наш… С ним всегда так? Ну, то есть… Витя сказал, он обычно дома сидит. Он тяжело болен, да? Мне показалось, у него что-то случилось. У него такой взгляд был…— «как будто ему очень, очень больно, но он просто злится на всех вокруг.», но Алина решила не заканчивать мысль,она не могла подобрать правильных слов,а её рассуждения были слишком хлесткие. Саша внутренне напрягся. Вопрос Алины застал его врасплох. Голова соображала туго после таблеток, мысли ворочались медленно, словно сквозь вату. Как ей объяснить? Рассказать этой чистой, солнечной московской девочке всю гнилую правду про их подъезд? Сказать, что Лёха просто сторчался, а Витя таскает ему дурь, чтобы удержать рядом? Саше стало неловко и тошно. Ему не хотелось казаться в её глазах частью этой беспросветной чернухи,но правда была жестока,ведь таить незачем,он и сам давно по уши в этом дерьме. — Обычный он, — сначала односложно буркнул Саша, разворачиваясь в сторону касс. Но, заметив, как Алина преданно и с искренним, не поддельным сочувствием ждет его слов, он вздохнул и заговорил чуть мягче: — Слушай, Алина. У каждого в нашем доме есть своя история. И тут нет ничего такого в таких случаях. Для этого городка это… ну, норма, понимаешь? Почти в каждом подъезде такой Лёха есть. Они медленно пошли к кассе, встраиваясь в очередь за мужчиной в засаленной куртке. Саша смотрел в спину стоявшего впереди человека и тихо, без эмоций, продолжал,понизив голос: — Вообще в чужом говне у нас рыться не принято,каждый занят своими проблемами. Но вот у Лёхи лично батя ушел из семьи, когда тот еще мелкий был. Мать одна не вывезла, завертелась, закрутилась, ну и от отчаяния просто отдала сына своей маме — бабке Лёхиной. А та… ну, на религии совсем свихнулась. У неё вся квартира в иконах, лампадках, она его молиться заставляла часами, грехи какие-то вымаливать. Довела пацана. Лёха подрос, взбунтовался, из дома начал сбегать. Ну и подсел на наркоту, связавшись с плохой компанией с Химмаша. Теперь просто существует. Ему на всё плевать. Алина слушала его, замерев, а её пальцы крепче сжали ручку пластиковой корзины. Серый, неуютный мир хрущевки на четвертом этаже внезапно приоткрыл перед ней еще одну тяжелую дверь. *** Квартира Вити встретила их непривычной тишиной. Здесь не пахло перегаром, как у Саши, и не было удушливого запаха ладана, как у Лёхиной бабки, которая могла в любой момент выскочить в подъезд с крестом наперевес. Тут царил заброшенный, холодный уют: на кухонном столе громоздились немытые кружки, а из приоткрытой балконной двери тянуло сырым мартовским ветром. Отец Вити пропадал в автосервисе, пытаясь раздать бесконечные долги, поэтому квартира почти всегда пустовала. Это было их идеальное убежище. Витя закрыл дверь на замок, повернув ключ два раза. Металл тихо звякнул, отсекая их от всего остального мира, от Димаса, который куда то отошел и не предупредил об этом Витю, от правильной московской девочки Алины и серой пятиэтажки. Они не виделись целую вечность — Баяну в последнее время было банально лень даже выползать из своей комнаты, апатия сжирала его заживо. Витя чертовски соскучился по этому костлявому, невыносимому парню. Лёха по-хозяйски прошел в комнату и тяжело плюхнулся прямо на пол, облокатившись спиной на деревянный каркас Витиной кровати. Медные лохмы закрывали лицо, из-под засаленной, чуть расстегнутой олимпийки торчали острые ключицы. Его мелко трясло от нетерпения. — Ну и чё ты застыл, розовый? — хрипло, с наездом бросил Лёха, зыркнув карими глазами. — Доставай, чё принес. У меня в башке сейчас трубы горят, эта сука прилавочная все нервы вытрепала. Быстрее давай. Витя лениво подошел, крутя в пальцах зажигалку, и посмотрел на него сверху вниз со своей привычной ехидной ухмылкой: — А волшебное слово, Баян? Манерам тебя бабка твоя святая не учила? Куда торопишься, вся ночь впереди. Опять в анабиоз свой уйти хочешь, чтобы меня не видеть? Ах,вот такой ты друг,да?— с наигранной грустью сказал Витя. — Отвали, Вить, — Лёха злобно сплюнул на ковер, набычившись. — Не беси меня. Жрать давай. Или я сейчас обратно к пацанам уйду. — Не уйдешь, — Витя присел перед ним на корточки, и колечко в его губе тускло блеснуло. Он аккуратно достал из внутреннего кармана куртки маленький прозрачный зип-пакет с белесым порошком и потряс им перед лицом Лехи. — Куда ты без меня пойдешь, Баян? Кому ты еще сдался? Только мне. На, держи. Лёха буквально вырвал пакет из его пальцев. Через десять минут всё было кончено. Принесенная с Химмаша «пыль» сделала свое дело быстро. Лёха сидел в той же позе на полу. Его карие глаза были полуприкрыты, глядя в одну точку на старых обоях с блеклым рисунком. Он поймал свой кайф. Реальность для него перестала существовать, разум заволокло плотным, непроницаемым туманом. Из-за этой дури у него была одна постоянная побочка — он почти никогда не помнил, что с ним происходило во время трипа. Ему было плевать. Он просто плыл по серому течению внутри своей головы. Витя сидел напротив на коленях, не сводя с него глаз. Внутри у него всё болезненно, судорожно сжималось. Витя давно принял свою ориентацию. Он четко знал, кто он, хоть и врал каждому встречному во дворе, натягивая маску бабника или циника. Но правда была в том, что Витя любил Лёху Баянова. До безумия, до глухой, ноющей боли в ребрах. Они росли вместе с четвертого класса. Постоянно носились по этим дворам, дрались, лазили по заброшкам, делили одну приставку на двоих. А когда подросли, Витя начал ловить себя на странных, навязчивых мыслях. Он засматривался в эти карие глаза, подмечал, как красиво вьются его медные волосы, и почему то это вызывало у него глухое напряжение в паху, и оставляло глубокую боль в сердце. Витя хотел оставить Лёху рядом с собой любой ценой. Оставить навсегда. И сейчас, принося ему эту химмашевскую дрянь за бесплатно, Витя прекрасно понимал: он своими руками убивает Лёху. Медленно, методично уничтожает его разум и здоровье. Это было чудовищно эгоистично. Но по-другому Витя не мог. Трезвому Лёхе было на всё и всех плевать, он закрывался в своей сорок четвертой квартире. И только под дурью, превращаясь в безвольного «овоща», Баян принадлежал только ему. Витя покупал его присутствие за порошок. В этом полуобморочном, беззащитном состоянии Лёха казался ему жестко, пугающе привлекательным. Вся его обычная колючая агрессия испарилась. Витя больше не мог сдерживаться. Он подался вперед, сокращая последние сантиметры. От Лёхи пахло аптечной химией и мартовской сыростью. — Ну что ты за дурак такой, Баян… — едва слышно, одними губами прошептал Витя, бережно отводя медную вьющуюся прядь с его холодного лба. Лёха никак не отреагировал, лишь тяжело, прерывисто вздохнул. Его взгляд оставался пустым. Витя затаил дыхание и медленно, трепетно коснулся своими губами его приоткрытых губ. Поцелуй вышел горьким, со вкусом химмашевской отравы и невысказанной, ломающей ребра любви. Лёха не сопротивлялся. Его худое тело было податливым и ватным, он полностью отключился от этого мира, позволяя Вите делать всё, что тот хочет. Он не ответил на поцелуй, но и не оттолкнул. Витя углубил поцелуй, отчаянно цепляясь пальцами за засаленный воротник олимпийки, словно пытался удержать Баяна на самом краю бездны. Сердце в груди розоволосого парня бешено колотилось. Он прекрасно знал, что завтра Лёха проснется, будет хмуро тереть виски и не вспомнит абсолютно ничего из этой минуты. Этот поцелуй останется только здесь, между этих стен. И от этой мысли Вите хотелось одновременно и смеяться своим фирменным злым смехом, и выть. *** На старой тумбочке у кровати истошно взвизгнул мобильник. Дешевая полифония заставила Витю вздрогнуть. На тусклом экране мигало «Димас». Парень, должно быть, заглянул в подъезд через пару минут после того, как Витя уволок Баяна с крыльца «Магнита», обнаружил пустую лестничную клетку и теперь пытался понять, куда все резко испарились. Витя раздраженно сбросил вызов и перевернул телефон экраном вниз. Отрезанный от двора мир сорок третьей квартиры принадлежал только им двоим. Витя сидел на полу, поджав под себя ноги. На его коленях лежал вырванный из старой школьной тетради помятый листок в клетку. В пальцах был зажат огрызок простого карандаша. Грифель с тихим, шуршащим звуком скользил по бумаге, торопливо, ломаными штрихами вырисовывая острый изгиб ключицы, упавшую на лоб медную прядь и полуприкрытые карие глаза. У Вити под матрасом пряталась целая папка. Его личный филиал ада. Там хранились десятки таких листков, бережно собранных за несколько лет. От невинных, корявых набросков с уроков геометрии в седьмом классе до пугающе откровенных, детализированных рисунков тела Лёхи. Не дай бог эта папка когда-нибудь попадет в руки его «музы». Трезвый Баян за такое избиение устроил бы прямо здесь, а Витя… Витя просто не мог не рисовать. Это был единственный способ зафиксировать Лёху, оставить его себе, даже когда тот уходил в глухую апатию. Тихий, хриплый стон заставил Витю замереть. Лёха на полу шевельнулся. Пыль с Химмаша начала понемногу отпускать его сознание, и серый туман в голове Баяна стал редеть, уступая место первому, самому противному накату ломки. Мысли возвращались вспышками, принося с собой дикую, ломающую кости сухость и раздражение. — Вить… — Лёха с трудом разлепил сухие губы, его карие глаза лихорадочно блеснули под медными лохмами. Он дернулся, пытаясь ухватиться костлявыми пальцами за край витиного одеяла. — Мало… Хреново мне. Слышишь, нет? Дай еще. У тебя есть, я знаю, сука, не жилься… дай… Голос Лёхи срывался на свистящий, злой шепот, по серому лицу покатились крупные капли пота. Он требовал добавки, как утопающий — глоток воздуха. Витя посмотрел на него со своей привычной, но сейчас какой-то вымученной, дрожащей усмешкой: — Что, Баян, опять труба горит? Даже поговорить со мной не хочешь? Сразу обратно на дно? — Да пошел ты со своим базаром! — Лёха дернулся, глухо стукнувшись затылком о кровать, и зажмурился от резкой боли в висках. — Дай пакет… Пожалуйста, Вить. Накрой меня уже, ломает… Это «пожалуйста», выдавленное сквозь зубы всегда гордым и агрессивным Лёхой, ударило Витю под дых. В кармане у него лежал второй, еще не распечатанный зип-пакет. Он брал его для себя, на выходные, чтобы хоть как-то заглушить мысли о своих,житейских проблемах. Витя посмотрел на трясущегося Баяна. Внутри на секунду проснулся страх — Лёха ведь мог просто не проснуться после такой дозы. Но слепое желание снова вернуть его в состояние послушной, безвольной куклы перевесило всё остальное. «Блять,я ненавижу себя»– только это и проносилось у него в голове, но вслух он сказал: — Держи, Баян. Всё для тебя, — тихо сказал Витя, протягивая пакет и не обращая внимание на свои мысли. — Я же добрый. Лёха жадно выхватил порошок. Еще несколько минут, и он снова рухнул в анабиоз. Тяжелый, беспросветный, мертвый. Его голова безжизненно откинулась назад, а дыхание стало едва заметным, поверхностным. Витя отбросил тетрадный листок. Сердце колотилось в горле, оглушая. Парень опустился на колени перед Лёхой, чувствуя, как розовый ежик волос буквально встает дыбом от дикой смеси страха и вожделения. В этот раз поцелуя ему было мало. Барьеры, которые он строил годами, окончательно рухнули. Витя впервые в жизни решился пойти дальше. Он протянул дрожащую руку и коснулся Лёхиной щеки. Кожа была ледяной, влажной и пугающе неподвижной. Баян казался мертвым. Этот холод на секунду до ужаса напугал Витю, заставив отдернуть пальцы, но сумасшедшее влечение оказалось сильнее страха. Он не остановился. — Какой же ты холодный… — прошептал Витя, чувствуя, как внутри всё переворачивается от сумасшедшей, больной нежности. — Но зато сейчас ты только мой. Никуда не сбежишь. Никуда. Витя скользнул ладонями вниз, нащупав край старого серого лонгслива, который Лёха носил вместо футболки. Пальцы забрались под ткань, прикасаясь к голому, истощенному торсу. Лёха был до ужаса костлявым — под ладонями Вити отчетливо пересчитывалось каждое ребро, каждая ложбинка. Витя медленно, затаив дыхание, проводил руками вверх и вниз по этой ледяной груди, чувствуя редкие, глухие удары сердца, а затем спустился к тонким, безвольно раскинутым рукам, сжимая холодные запястья. Лёха не шевелился. Он был полностью во власти Вити, превратившись в безжизненный мрамор, который розоволосый парень своими руками продолжал методично уничтожать. В этот момент за дверью в подъезде послышался глухой стук шагов по бетонным ступеням. Это Димас, выругавшись на сброшенный звонок, зашел в подъезд и поднимался на четвертый этаж, видимо, чтобы лично постучать в квартиру к Витьку. *** Громкий, требовательный стук в железную дверь сорок третьей квартиры заставил Витю буквально подпрыгнуть на месте. Сердце ухнуло куда-то в пятки. — Витёк, хорош шкериться, открывай! Я слышал, что ты дома! — глухой, раздраженный голос Димаса из подъезда прозвучал как приговор. Витя действовал на чистом адреналине. Он судорожно схватил тетрадный листок в клетку и резко пихнул его под матрас кровати. Сделал он это так быстро и невпопад, что по всем законам физики бумага зашла внутрь лишь наполовину, упрямо выпячиваясь наружу белым углом. Одновременно с этим парень наспех одернул Лёхину олимпийку. Стук повторился, сильнее, сотрясая хлипкую дверную коробку. Витя долетел до коридора и резко крутанул замок. Дверь распахнулась. На пороге стоял набычившийся Димас, скрестив руки на груди. — Ты чё, оглох там? — с ходу зашагал внутрь Димас, отпихивая Витю плечом и глухо ругаясь сквозь зубы. — Я тебе звоню, пишу, у падика как дурак торчу, а ты трубки сбрасываешь! Мы чё, договаривались Лёху караулить, а ты его в крысу увёл и закрылся? Зашибись пацанская солидарность, я херею с тебя. Витя захлопнул дверь, чувствуя, как внутри всё ходит ходуном от дикого адреналинового отходняка. На лбу выступил холодный пот, руки подрагивали, но он привычно, из последних сил, попытался натянуть на лицо маску язвительного пофигизма, хотя в голосе откровенно сквозило раздражение: — Да хорош раздувать, Дим. Баян еле шел, я его сюда притащил, чтоб его бабка у подъезда караул не устроила. Телефон на беззвучном стоял, не ори. Нашли тоже мне проблему. — Ага, не ори, — Димас недовольно скинул кроссовки прямо в коридоре. — Пахнет у тебя тут как в химлаборатории. — Разувайся и топай в комнату, я сейчас, — Витя чувствовал, что его буквально душит внутренний жар. — Мне в ванну надо, умыться. Он заскочил в совмещенный санузел, включил ледяную воду и стал жадно, пригоршнями швырять её себе в лицо, пытаясь смыть этот липкий, сумасшедший страх. Пирсинг на губе обжигал холодом. Витя тяжело дышал, глядя на свое отражение в засиженном мухами зеркале. Сердце колотилось в ушах. «Всё нормально, — успокаивал он себя. — Лёха в отключке, пакеты в кармане, Димас ничего не поймет». Вытерев лицо старым полотенцем, Витя вышел в коридор и направился в спальню. Но стоило ему переступить порог, как весь мир вокруг него просто рухнул и рассыпался в пыль. Димас стоял посреди комнаты. На полу всё так же безжизнечно лежал Лёха, уткнувшись головой в кровать. Но Димас смотрел не на него. Пройдя в комнату, Дима сразу зацепился взглядом за белый тетрадный угол, торчащий из-под матраса. Дёрнуло же его из чистого любопытства потянуть за этот листок. Димас дернул бумагу на себя, а следом за ней, зацепившись краем, из глубин матраса вылетел еще один рисунок — тот самый, глубоко скрытый, постыдный и ужасно откровенный, который Витя рисовал бессонными ночами. Димас стоял бледный, с открытым ротом, в полном, запредельном ахере. В его голове, воспитанной дворовыми понятиями, сейчас происходил тектонический сдвиг. Он переводил дикий, ошарашенный взгляд с развратного рисунка на безвольное, костлявое тело Лёхи, а потом — на замершего в дверях Витю. В глазах Димаса, стопроцентного натурала, читалось глухое негодование и жуткое замешательство. Его до глубины души штормило от подкатившего омерзения: неужели его лучший друг, его бро, пользовался Баяном, пока тот был под кайфом и ничего не соображал? Пазл в его голове начал складываться. — Это… это чё за херня, Вить? — тихо, с каким-то глухим негодованием и брезгливостью выдавил Димас, и его пальцы сильнее сжали край тетрадного листа. — Ты… ты чё, прикалываешься над ним, пока он в сопли убранный? Или ты реально… Ты чё, из этих, что ли? Ты… ты чё с ним делал, пока он в отключке лежал? Отвечай мне, сука, не молчи! Ты им пользовался, да?! Витя стоял у двери, чувствуя, как у него перехватило дыхание, а лицо бледнеет до синевы. Маска сарказма слетела окончательно. Внутри него проснулся древний, липкий, парализующий ужас. В последний раз он испытывал такой страх в тринадцать лет. Тогда местная банда старшаков выловила его за гаражами и жестоко, до полусмерти избила просто за то, что он, по их мнению, выглядел «по-гейски». Витя до сих пор помнил вкус крови на губах и хруст собственных ребер. Именно после того кошмара он заперся в качалке, методично выстраивая вокруг себя гору мышц, чтобы больше никто и никогда не посмел к нему прижаться или поднять руку. Он научился драться, отрастил броню, к нему перестали приставать на районе. Но этот панический, животный страх быть разоблаченным, страх, что его снова сломают и растопчут, остался глубоко внутри. И сейчас Димас держал этот страх в своих руках. — Дим, хорош, слышишь? Отдай сюда, это… это просто фигня, наброски старые! — Витя сделал шаг вперед, протягивая дрожащую руку, но голос предательски сорвался, выдавая его с потрохами. Маска едкого циника окончательно треснула. — Я его пальцем не трогал, ты чё несешь вообще? Я бы никогда… никогда не сделал Баяну больно, ты же меня знаешь! Завали ты свой рот, Дим, не обращай внимания, это просто бред! — Да нихера я не знаю! — Димас яростно оттолкнул его руку, сминая тетрадный лист в кулаке. Глаза у него налились кровью, пацанские понятия, на которых он вырос, сейчас требовали немедленного выхода этой грязной, удушливой агрессии. — Какая, нахрен, фигня?! Ты на химмашевской дури его держишь, чтоб трахать, пока он как труп лежит?! — Заткнись! Слышишь, сука, заткнись! Ты че несешь вообще? Из-за обычного рисунка такие выводы! — Чего «заткнись»?! — Димас не хотел его слушать и наступал на него, тяжело дыша и брызгая слюной от подкатившего омерзения. Он зацепился за то, о чем весь их гребаный район шептался за спиной у Вити уже полгода, и выплюнул это прямо в бледное лицо друга, цепляя самыми грязными, обидными словами: — А я-то думал, чё про твоего папашу-автомеханика слухи по городу ходят! Чё он долги свои покрыть не может, зато «дружка» своего постоянно домой таскает, когда тебя дома нет! Весь район в курсе, что у тебя батя — пидор! И ты такой же, да?! Такое же отребье! Зараза яблоневая! В этот момент в голове у Вити что-то оглушительно лопнуло. Тринадцать лет, кровь на асфальте за гаражами, хруст собственных ребер и образ отца, которого он, несмотря ни на что, отчаянно пытался защитить от чужих грязных ртов — всё слилось в один глухой, бешеный взрыв. Броня, которую он ковал три года, сработала на уровне чистых, слепых инстинктов. Витя не сдержался. Он резко, наотмашь выкинул вперед правый кулак, вкладывая в удар всю свою глухую, накопленную годами ярость. Костяшки с сочным, хрустящим звуком врезались Димасу прямо в челюсть. Димаса отшвырнуло назад, он с грохотом снес стоящий у стены старый торшер, который с дребезгом повалился на ковер. Димас был чуть выше Вити, но из-за постоянных волейбольных тренировок его телосложение почти не уступало накачанному торсу Витька — сухие, жилистые мышцы, крепкие плечи и бешеная реакция. Сплюнув на ковер вязкую кровь из разбитой губы, Димас взревел как раненый зверь и коршуном бросился на Витю. Они сцепились посреди тесной комнаты. Это была грязная, страшная подростковая драка, где не было никаких правил. Димас прыгнул сверху, сбивая Витю с ног. Они с грохотом рухнули на пол, едва не задев лежащего в анабиозе Лёху — Баян даже не пошевелился, продолжая безучастно плыть в своем тумане, пока вокруг него рушился мир. Витя успел перехватить Димаса за шею, удушающим приемом пытаясь прижать к полу, но волейболист рванулся, наотмашь ударив Витю локтем в скулу. Боль ослепила, пирсинг на губе с мясом дернулся, окрашивая подбородок розоволосого парня багровым цветом. Витя зарычал, перекатился, оказываясь сверху, и принялся методично, вслепую вбивать кулаки в лицо Димаса. Тот защищался, выставляя локти, хрипел, матерился сквозь зубы и упрямо пытался скинуть с себя тяжелого соперника. Это был бой не на жизнь, а на смерть: Димас дрался против обмана и ужаса, а Витя — за свое право просто дышать и быть живым, уничтожая того, кто посмел растоптать его главную тайну. И именно в эту секунду за глухой дверью квартиры, на лестничной клетке, послышались шаги и звонкий, ничего не подозревающий смех Алины, которая вместе с Сашей как раз поднималась с хлебом из «Магнита». *** Они катались по полу, сдирая ногти о старый ковер, тяжело, со свистом дыша и пачкая друг друга кровью. В воздухе стоял стойкий запах пота, железа и поднявшейся из ковра вековой пыли хрущевки. В какой-то момент Димас мощным толчком ног всё-таки скинул Витю с себя. Оба тяжело, шатаясь, поднялись на ноги. Димас, ослепленный яростью и брезгливостью, тяжело дышал, вытирая окровавленный рот рукавом. Его взгляд упал на поваленный старый торшер. Парень перехватил его обеими руками за железную ножку, как волейбольную почетную грамоту, и с диким воплем замахнулся, готовый обрушить этот тяжелый агрегат прямо на голову Вити. Витя, испачканный в пыли и крови, лицо которого превратилось в сплошное месиво, даже не подумал отступить — он рванулся вперед, выставляя блок. Вдруг, хлипкая входная дверь сорок третьей квартиры, которую Витя в суматохе так и не закрыл до конца, с треском распахнулась. На пороге замерли Алина и Саша. Шуршащий пакет с хлебом из «Магнита» так и остался зажатым в пальцах девочки. Её звонкий смех мгновенно оборвался, застыв в горле. Алина в ужасе прижала ладонь к губам, глядя на летящий торшер, на брызги крови на обоях и на безжизненное тело Лёхи Баяна, которое неподвижно лежало в углу у кровати. Её чистый, позитивный мир, который она так упрямо выстраивала в своей голове, прямо сейчас с грохотом рассыпался на куски в чужой грязной прихожей. Саша среагировал быстрее. В его затуманенном утренними таблетками разуме что-то оглушительно щёлкнуло. Он сам не понимал, что им движет в эту секунду: глухая соседская солидарность, нежелание видеть трупы на своей площадке или подсознательное, чисто мужское стремление покрасоваться, защитить и уберечь эту хрупкую московскую девчонку от местной жуткой реальности. Но стоило ему переступить порог комнаты, как все мысли испарились. Остался только животный инстинкт — их нужно разнять. Сейчас же. — Стоять, суки! — хрипло, сорвав голос, рявкнул Саша. Его руки всё еще мелко дрожали от нейролептиков, но тело, ведомое адреналином, сработало на опережение. Саша в один прыжок преодолел разделяющее их расстояние и намертво перехватил железную ножку торшера за секунду до того, как Димас успел опустить его на Витю. Металл больно резанул Саше ладони, но он упрямо рванул торшер на себя, выбивая его из рук волейболиста, и с грохотом отшвырнул оружие в сторону коридора. — Вы чё творите, дебилы?! — Саша встал прямо между тяжело дышащими, окровавленными парнями, растопырив руки в стороны и тяжело дыша. — Дима, хорош! Витя, назад шаг сделал, быстро! Вы же поубиваете друг друга! Димас сплюнул кровь, бешено глядя на Сашу сквозь наливающиеся синяки: — Санек, уйди с дороги, блять! Ты не знаешь, чё этот розовый творит! У него батя черт, и он… — Завали ебало! — Витя попытался кинуться из-за спины Саши, но Саша с разворота жестко толкнул его ладонью в грудь, заставляя отшатнуться назад, к кровати. В тесной комнате хрущевки повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только их хриплым, рваным дыханием. На пороге, бледная как смерть, стояла Алина, переводя ошарашенный взгляд с окровавленного лица Вити на дикого Димаса, а затем — на неподвижного, рыжего Лёху на полу.