Голод богов, или ворон в соли

Зевс восседал на троне, но в его позе не было величия — лишь судорожное, ломаное напряжение. Пальцы бога мерно, до одури барабанили по белому мрамору подлокотника, выбивая рваный ритм. Плечи подрагивали. В левой руке мертвой хваткой был зажат золотой кубок. Внутри колыхалась золотистая, тяжелая жижа — амброзия. Столетия одного и того же вкуса превратили её в кошмар. Приторный, удушливый запах пережженного сахара и старого меда забивал ноздри, вызывая подкатывающую к горлу тошноту.Зевс заставил себя поднести кубок к губам. Сделай глоток. Жидкость потекла — слишком медленно, вязко, словно жидкий клей. Она намертво обволокла язык, затекла под нёбо, оставив плотную маслянистую пленку. В горле спазмом встал ком. Громовержцу дико, до безумия хотелось содрать этот слой ногтями, выплюнуть его на чистый мрамор, прополоскать рот хоть ядом, хоть соленой, разъедающей океанской водой — лишь бы смыть эту вечную, проклятую сладость.Но богам не было дозволено человеческих радостей. Ни хлеба, ни мяса, ни капли пресной воды. Только бесконечный, вековой сахарный плен, карающийся позором за любую попытку побега.Костяшки на пальцах, сжимающих кубок, побелели и хрустнули. Желтые, хищные глаза Громовержца впились в арену. Там, внизу, двое смертных резали друг друга на части. Зевс не смотрел на их технику. Его взгляд, лихорадочный и голодный, ловил каждую каплю. Вот мечи столкнулись. Вот по воздуху прочертила дугу темная, густая струя. На песок брызнула кровь.Громовержец подался вперед, шумно втянув носом воздух — ему показалось, что до трибун долетел далекий, едва уловимый запах железа и соли. Во рту выделилась горькая слюна. На секунду мир вокруг него поплыл, превращаясь в кровавое марево, пока рев толпы не швырнул его обратно на трон.Всё закончилось. Победитель стоял над трупом. Зевс заставил свое отяжелевшее тело подняться. Из последних сил он нацепил на лицо маску величия и коротко, царственно кивнул, показывая трибунам, что доволен зрелищем.— Слава Зевсу! — прокричал снизу окровавленный человек.Рядом с ним уже кружила прекрасная нимфа, уводя его прочь с поля боя и что-то сладко шепча мягким, почти гипнотическим голосом на ухо. От этого слова «сладко» Зевса едва не вывернуло наизнанку. Зрители, переговариваясь, стали расходиться.Едва трибуны начали пустеть, маска верховного бога треснула и осыпалась. Зевс сорвался с места. Ломая шаг, почти спотыкаясь о подол собственной мантии, он с явным мандражем в теле метнулся за ближайшую массивную колонну. Силой прижался к холодному камню спиной, ловя ртом воздух. Тело била крупная, позорная дрожь. Пальцы зарылись в волосы, оттягивая корни — разум бога трещал по швам от невыносимого, дикого голода.Раздался жуткий, сухой треск — словно ломались сухие ветки столетнего дуба. Зевс глухо зарычал, чувствуя, как его могучие, отливающие золотом божественные кости лопаются, перекручиваются и сжимаются внутри тела, уменьшаясь в размерах. Мышцы горели, кожа стягивалась, прорастая жестким, угольным пером. С тихим, сиплым хрипом он рухнул на каменный пол. Величественный бог исчез. На его месте копошился уродливо крупный ворон с антрацитово-черными, абсолютно безумными глазами.Не теряя ни секунды, птица рванулась вверх, тяжело взмахивая крыльями, и камнем рухнула вниз — прямо на оставленный, растерзанный труп посреди пустой арены.Несколько мгновений ворон гипнотизировал взглядом разорванную шею павшего воина. Оттуда еще лениво вытекала густая, темная жидкость. Затем — безжалостный, яростный клевок. Птичий клюв с хрустом и трудом пробил податливую человеческую кожу. Ворон буквально впился в остывающую плоть, разрывая сухожилия и жадно добираясь до вожделенной солоноватой крови.Из его приоткрытого клюва прямо в рану закапала тягучая, густая, как сахарный сироп, слюна олимпийского бога. Зевс давился жестким, волокнистым мясом, жадно глотал чужую смерть вместе с пылью и песком арены, безумно пытаясь выжечь, перебить въевшуюся в самый корень языка сладость этим спасительным, первобытным вкусом железа и соли. Ему было мало. Он заглатывал куски целиком, пачкая перья на груди в чужой теплой юшке.Вдруг тишину разрезал шаркающий звук — на арену вернулись погребальные служители с деревянными носилками, чтобы забрать мертвецов и подготовить их к похоронам.— Эй! Пошел вон, падальщик! — прикрикнул один из людей, разглядев в сумерках огромный черный силуэт, терзающий тело. В сторону птицы полетел тяжелый, угловатый камень.Ворон испуганно дернулся. Из его горла вырвался хриплый, утробный, пугающе человеческий клекот. Птица тяжело оттолкнулась от мертвой груди и взмыла в темнеющее небо.Зевс летел все выше, прочь от людей, в глухую ночную высь, а на его черном, испачканном клюве медленно застывала чужая соленая кровь, лениво смешиваясь с золотыми каплями его собственного, приторно-сладкого ихора. Наступала ночь, а во рту снова начинал разливаться удушливый вкус меда.