When "no" loses its meaning

‎В квартиру Пётр занёс его на руках. В прихожей пахло привычным домашним уютом, сушёными травами – видимо принесенными Сашей, и их общим, теперь едва уловимым запахом. Родной аромат кедра и озона теперь ощущался ещё отчётливее и ближе, обволакивая собой всё пространство и успокаивая. Но его собственный аромат – ванили и земляники – сейчас почти полностью исчез, едва уловимо тлея где-то на самой грани. ‎ ‎Под потолком зажёгся тёплый, слишком яркий после уличной темноты свет. Пётр аккуратно усадил его на мягкий пуфик у двери, и Илья тут же опустил голову, пряча лицо в воротнике чужой куртки. ‎ ‎Сидя в этой светлой прихожей под заботливым взглядом Пети, он чувствовал себя невыносимо грязным. Каждая клеточка тела, пропитанная, казалось чужим запахом насквозь, буквально горела. И было не понятно от чего больше: от физических повреждений или от внутреннего сжирающего стыда. ‎ ‎Пётр опустился перед ним на корточки, начав расшнуровать его кроссовки. Илья лишь тихо сидел, казалось, не шевелясь вовсе, и смотрел на родную тёмную макушку. Петя двигался медленно, беззвучно, излучая всем своим видом непоколебимое спокойствие. Но Малинин видел, как у него едва заметно дрожат пальцы, и как тяжело, прерывисто он дышит, безуспешно пытаясь скрыть это. ‎ ‎— Илюш, — тихо позвал Пётр, закончив с обувью и сняв с младшего куртку. — Пойдём в комнату. Тебе нужно согреться и в душ. ‎ ‎Илья лишь слабо кивнул. Подняться сам он не смог – колени предательски подогнулись, как только он попытался встать, и Пётр снова подхватил его на руки, перенося в спальню. Он аккуратно усадил Илью на край кровати, а сам ушёл в ванную, чтобы настроить воду. ‎ ‎Вернулся он, как показалось Малинину, очень быстро, как-будто никуда и не уходил. Или может быть это он сам так сильно ушёл в свои мысли, что не заметил как прошло время? ‎ ‎— Я положил одежду на край ванной. Я буду прямо за дверью, хорошо? — тихо произнёс Петя. Он снова сидел перед ним на корточках, мягко касаясь ладонью его коленки. ‎

***

‎ ‎Илья снял с себя испачканную одежду и шагнул под горячие струи воды. Он стоял под душем долго, до красноты оттирая кожу мочалкой, словно пытался содрать с себя чужие прикосновения и чужой, удушливый запах. Вода смешивалась со слезами. Он тёр руки и плечи до тех пор, пока кожа не начала гореть, но ощущение чужого присутствия всё равно не исчезало до конца. Оно словно назло цеплялось в парня своим острыми коготками и безжалостно царапало его изнутри. ‎ ‎Когда он закончив, потянулся за полотенцем, правую руку прошибла такая резкая, острая боль, что в глазах на мгновение потемнело. Он зашипел, хватаясь левой рукой за правое запястье. Оно уже заметно опухло, посинело и горело изнутри адской, пульсирующей болью. Илья закусил губы почти до крови, сдерживая стон. Кое-как, стараясь вообще не шевелить правой рукой, он натянул Петину толстовку, в которой буквально утонул. Она полностью пропиталась запахом альфы и Илья неосознанно зарылся в неё глубже, вдыхая родной аромат и незаметно успокаиваясь. Он вышел из ванной, и направился обратно в спальню. ‎ ‎В комнату сразу проник аромат персикового геля для душа и пока еле еле ощутимый, но уже пробивавшийся наружу запах омеги. Гуменник поднял взгляд и на секунду замер. Илья стоял у входа в комнату, неловко переминаясь с ноги на ногу и теребя край большой толстовки. Он выглядел таким уставшим, таким беззащитным и таким маленьким, что Петру захотелось укрыть его всего мира. ‎ ‎Илья опустился на край кровати, поджав одну ногу под себя. Его всё ещё немного штормило, а взгляд оставался прикованным к одной точке на ковре. Гуменник бесшумно сел на кровать прямо перед ним, поставив рядом небольшую аптечку. ‎ ‎— Малыш, я знаю, что ты устал, но нужно обработать синяки и ссадины, хорошо? ‎ ‎Илья лишь слабо кивнул, пряча взгляд воротнике толстовки. Пётр потянулся к стоящей рядом аптечке и достал перекись. ‎ ‎— Сейчас будет немного щипать, — негромко предупредил старший. Он смочил ватный диск и бережно коснулся разбитого виска. ‎ ‎Илья едва заметно поморщился, но не отстранился, послушно замерев под ласковыми руками. Он смотрел на сосредоточенное лицо Пети, на его нахмуренные брови и то, с какой невероятной нежностью тот обрабатывал его раны. Пётр по-прежнему не задавал никаких вопросов. Не требовал объяснений, не просил рассказать, где Илья был и кто с ним это сделал. Эта тишина между ними не давила – она защищала. ‎ ‎Закончив с лицом, Пётр отложил пропитавшийся алым цветом ватный диск и взглянул на руки Ильи. Только сейчас, когда омега устало расслабил пальцы, он впервые заметил, что правая кисть выглядит жутко. Костяшки пальцев были разбиты в кровь, а кожа на них лопнула от сильных ударов. ‎ ‎Снова смочив ватный диск перекисью, он максимально аккуратно, едва касаясь, прижал его к ране. Илья резко шикнул от обжигающей боли и попытался отдёрнуть руку, но Гуменник удержал его пальцы — мягко, но уверенно. ‎ ‎— Знаю, маленький, знаю. Потерпи секунду, — Пётр нежно подул на обожжённую кожу. — Почти всё. ‎ ‎Когда он аккуратно перехватывал кисть, чтобы осмотреть ладонь, то случайно, совсем легко коснулся сустава выше. ‎ ‎Илья вздрогнул всем телом. Из его груди вырвался глухой, рваный стон, а лицо стало еще бледнее. ‎ ‎Пётр застыл, моментально убирая руки. Он перевёл взгляд на его запястье и заметил, как неподвижно омега держит правую сторону тела, буквально прижимая локоть к боку.  ‎ ‎— Илья, покажи правую руку, — тихо, но настойчиво попросил Пётр. ‎ ‎— Всё нормально, Петь. Правда. Просто ушибся, — быстро, слишком испуганно для правды протараторил младший, пытаясь выдавить улыбку. ‎ ‎Правая рука, надёжно спрятанная в длинном рукаве худи, пульсировала невыносимой болью, и Малинин, слишком хорошо знакомый со спортивными травмами, прекрасно понимал, что запястье сломано. Но он изо всех сил пытался сделать вид, что с ним всё в порядке. Что ничего не болит. Ему казалось: если он сейчас признается, насколько всё плохо, это окончательно добьёт Петю. ‎ ‎Гуменник же мягко, боясь напугать, потянул за край правого рукава, осторожно обнажая руку омеги. Запястья неестественно опухло, а под бледной кожей уже разливалась багровая гематома. Это был явный, тяжёлый перелом. ‎ ‎— Господи.. — голос Петра сорвался. На это было просто физически больно смотреть. ‎ ‎Он аккуратно, едва ощутимо опустил свои ладони под повреждённую кисть, создавая для неё опору, но не сжимая. ‎ ‎— У тебя рука сломана, Илюш. Мы сейчас наложим временную повязку, чтобы зафиксировать, но утром поедем в больницу к нашему врачу, хорошо? — Пётр старался звучать ровно, но под конец голос едва заметно задрожал. — Я сейчас принесу лёд и обезболивающее. ‎ ‎Он поднялся и быстро ушёл на кухню. Вернулся он через минуту, неся в руках стакан воды, таблетку и обёрнутый в чистое полотенце пакет с замороженными ягодами. Илья послушно, проглотил протянутое лекарство, но когда попытался потянуться за водой, его левая рука задрожала так сильно, что он едва не выронил стакан. Пётр тут же мягко перехватил стеклянный сосуд своими пальцами. Он аккуратно придерживал стакан, помогая Илье запить лекарство и следя, чтобы тот не захлебнулся. Младший сделал несколько жадных глотков и благодарно кивнул. Гуменник поставил воду на прикроватную тумбочку и опустился на кровать. ‎— Илюш, мне нужно снять с тебя толстовку, чтобы нормально зафиксировать руку и приложить лёд, — тихо предупредил Пётр, заглядывая в его глаза. — Давай очень аккуратно, сначала здоровую сторону. ‎ ‎Кажется Петю сегодня решили добить окончательно. ‎ ‎Когда плотная ткань скользнула вниз, обнажая тело Ильи, у Гуменника перехватило дыхание. На худых предплечьях багровели уродливые, отчётливые следы от чужих пальцев. Кожа на локтях была содрана в кровь, видимо, от резкого удара об асфальт. А на бледной шее темнели жуткие пятна – не нужно быть врачом чтобы понять, что это следы от удушения. ‎ ‎Гуменник почувствовал как у него внутри что-то опасно перевенулось. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Ему хотелось прямо сейчас сорваться с места, найти этих ублюдков и уничтожить их собственными руками. Переломать им кости так же безжалостно, как они ломали его мальчика. ‎ ‎— Петь, я.. прости. Я не хотел, чтобы ты это видел.. Не злись, пожалуйста. — Илья говорил тихо, запинаясь на полуслове, и утыкаясь взглядом в собственные колени. ‎ ‎Пётр на секунду застыл. Смысл слов дошёл не сразу, как-будто мозг отказывался верить в услышанное. Он смотрел на эти испуганные, виноватые глаза, на поникшие, дрожащие плечи, и чувствовал как у него самого внутри что-то с хрустом ломается. Илья винил себя. Он чувствовал себя виноватым перед ним – перед Петей, который не смог его защитить, который сидел сейчас и пытался сам не рассыпаться. — Илюш, посмотри на меня, — тихо произнёс страший. Илья продолжил утыкаться взглядом куда-то вниз, не поднимая головы. И тогда Пётр сам, нежно, едва касаясь пальцами, приподнял его подбородок. ‎ ‎— Я злюсь не на тебя, маленький. Слышишь меня? — Он бережно, но настойчиво поймал его взгляд, заставляя Илью посмотреть на себя. В глазах старшего читалось столько нежности, что у омеги перехватило дыхание. — Я злюсь на тех людей, которые сделали с тобой это. Которые причинили тебе боль. Но я никогда не разозлюсь на тебя. Слышишь? Никогда. ‎ ‎Илья судорожно выдохнул, и его плечи наконец немного расслабились. ‎ ‎А альфа заставил себя сделать медленный глубокий вдох, подавляя бушующюю внутри бурю. Илья сейчас не нуждался в его агрессии. Он нуждался в заботе и в защите. ‎ ‎Опустившись перед ним на корточки, Пётр взял покалеченное правое запястье. Он приложил обёрнутый в полотенце пакет с ягодами к опухшему суставу и начал максимально бережно накладывать фиксирующую повязку. Каждый тур бинта он проверял, заглядывая Илье прямо в глаза: не слишком ли туго, не причиняет ли это дискомфорт. Илья лишь слабо качал головой, упрямо сжимая челюсти, хотя по его бледному лицу и блестящим от слёз глазам Пётр отчётливо видел, как сильно ему больно. ‎ ‎Закончив с рукой, он обработал оставшиеся ссадины на теле омеги, и помог ему натянуть толстовку обратно. Спальня была погружена в приятный полумрак, рассеиваемый лишь блёклым светом питерских фонарей за окном. ‎ ‎— Пойдём спать, Илюш. Нам обоим нужно отдохнуть, — тихо позвал Петя. ‎ ‎Илья послушно кивнул. Силы, которые он так долго тратил на то, чтобы казаться сильным и скрывать боль, окончательно иссякли. На смену им пришла чистая, тяжёлая усталость.  ‎ ‎Пётр аккуратно, стараясь не задеть пострадавшее запястье, помог Илье улечься, накрывая его одеялом до самого подбородка. Ему казалось, что Илья сейчас нуждается в одиночестве, чтобы просто прийти в себя, и что его собственное присутствие может случайно напугать младшего. Выключив ночник, Пётр уже намеревался уйти спать в гостиную, но не успел он сделать и шага, как почувствовал как его руку испуганно, но в то же время крепко перехватили в воздухе. ‎ ‎— Петь.. — испуганно, сорвавшимся шёпотом позвал Илья, неосознанно дёрнувшись вперёд, — Петь, пожалуйста не уходи. Ляг со мной. Не оставляй меня одного. ‎ ‎— Тише, тише, я здесь, — старший мгновенно переплёл их пальцы, успокаивая. — Хорошо, я никуда не уйду, малыш. ‎ ‎Быстро сняв лишнюю одежду, Пётр лёг рядом. Он осторожно притянул Илью к себе, бережно устраивая сломанную правую руку младшего у себя на груди, чтобы тот случайно не повредил её во сне. ‎ ‎Илья уткнулся носом в изгиб шеи Пети, вдыхая родной, успокаивающий запах, и зажмурился. Только сейчас, в этой абсолютной тишине, лежа в родных крепких объятиях, он почувствовал себя в безопасности. По лицу покатились первые горячие слёзы – не столько от боли, сколько от долгожданного облегчения. Всё закончилось. Он дома. ‎ ‎Пётр почувствовал, как футболка на груди быстро становится влажной. Он ничего не сказал, просто крепче прижал Илью к себе и нежно поцеловал в белокурую макушку. За окном продолжала выть февральская метель, но её ледяной шёпот больше не имел никакой силы. Они были друг у друга, и это было самое главное. ‎