When "no" loses its meaning

Илья проснулся первым. Через занавески уже пробивались солнечные лучи, заливая комнату светом зимнего питерского утра. Метель за ночь утихла, оставив после себя лишь тяжёлые сугробы и холодный иней на окнах. ‎ ‎В первые секунды Малинин не понял, где находится. В голове царил странный, звенящий вакуум, а тело казалось чужим и непослушным. Он попытался пошевелиться, но не смог, почувствовав как что-то крепко удерживает его со спины. Тяжелая рука лежала на его талии, собственнически прижимая к широкой тёплой груди. ‎ ‎Осознание пришло не сразу. Оно накатывало медленно, по частям, словно старая киноплёнка воспроизводила на экарне обрывистые картинки. Сначала в сознание пробился родной запах кедра и тепла. Затем – тупая, ноющая боль в запястье. А следом в память безжалостно хлынули воспоминания о вчерашнем дне. Реальность обрушилась на Илью сверху, без предупреждения, придавив своей жестокой, уродливой честностью. ‎ ‎Его изнасиловали. ‎ ‎А он сам...  Он ведь сам им поверил. Никто не заталкивал его силой в машину, он сам открыл дверь и сел в неё. Его никто не заставлял переступать порог – он добровольно зашёл в чужой номер. Зачем он вообще пошёл с ними? Зачем согласился? Почему не ушёл сразу, когда внутри всё буквально кричало об опасности? Илья до боли прикусил нижнюю губу, зажмуриваясь. Каждая мелочь вчерашнего вечера теперь казалась его собственной, непростительной ошибкой. Если бы он просто промолчал, если бы не был таким наивным, если бы умел думать головой... Всё это произошло, потому что он сам позволил этому случиться. ‎ ‎Илья старался не вспоминать о том, что несколько раз просил их остановиться. ‎ ‎Он аккуратно перевернулся в крепком кольце рук, и поднял взгляд. Петя спал, но в утреннем свете его лицо казалось непривычно бледным, а между бровей залегла глубокая, резкая складка – он переживал за него даже во сне. ‎ Грудь снова болезненно сдавило. Петя привык видеть его совершенно другим. На льду он был Малининым, «богом квадов», фигуристом, не дающим себе слабину нигде. Он выкручивал сложнейшие прыжки через «не могу», падал, бился об лёд, разбивал колени, но всегда поднимался и шёл дальше. Его учили быть неуязвимым, терпеть любую боль и побеждать. А вчера Петя увидел его абсолютно беспомощным: избитым, сломанным и не способным связать даже двух слов. И именно перед ним, перед его любимым Петей – перед человеком, который всегда видел в нём равного, который всегда называл его смелым и сильным, было невыносимо стыдно показаться таким. Илье казалось, что теперь с ним приходится возиться, как с разбитой, не подлежащей восстановлению, игрушкой.‎ ‎Где-то в гостиной, приглушённый закрытой дверью, настойчиво зажужжал телефон. Раз, второй, третий. Родители. Они всегда чётко контролировали его график, не терпя опозданий. Илья раздражённо застонал. ‎ ‎Понимая, что нужно срочно выключить звук, он попытался осторожно высвободиться из крепкого замка чужих рук. Но стоило ему едва заметно зашевелиться, как его тут же прижали к себе ещё сильнее. Секунду ничего не происходило, но вскоре альфа всё-таки заворочался, а потом и вовсе перевернулся вместе с ним, оказавшись к младшему лицом к лицу. ‎ ‎— Илюш, — голос Петра после сна был хриплым. — Куда ты? Как рука? Как себя чувствуешь? ‎ ‎— Нормально, Петь. Почти не болит, — тихо соврал Малинин, утыкаясь взглядом в одеяло. — Там телефон... Родители, наверное. Мы точно проспали тренировку. — он грустно хмыкнул. ‎ ‎Пётр нахмурился. Немного расслабил объятия, но не разомкнул их, всматриваясь в лицо младшего – теперь уже абсолютно осознанно. ‎ ‎— Сегодня точно никаких тренировок. У тебя рука сломана, нам надо к врачу съездить. Лежи заяц, я всё решу. ‎ ‎От неожиданного ласкового обращения Илья удивлённо поднял на него взгляд, но увидев в ответ лишь нежную улыбку, тут же смутился и отвернулся, пытаясь скрыть заливающееся краской лицо. Петя всегда любил называть его всеми возможными милыми прозвищами. А Илья каждый раз терялся, не в силах контролировать то тёплое, щемящее чувство, которое мгновенно разливалось в груди. ‎ ‎Альфа мягко чмокнул его в макушку и аккуратно поднялся с постели, стараясь не потревожить травмированное запястье парня. Выйдя в гостиную, он плотно прикрыл за собой дверь. ‎ ‎Телефон Ильи букально разрывался от уведомлений. Куча пропущенных и сообщений от друзей и знакомых: Саша, Эмбер, Аделя, Аня, Влад.. Всем им Петя ещё ночью сообщил, что Илья пропал. И только от двух людей звонки начали поступать лишь сегодня утром. ‎ ‎На экране смартфона светились многочисленные пропущенные от Малининых-старших. ‎ ‎Ну конечно. Как же они могли пропустить мимо опоздание своего главного ученика. Странно, что вчера они не искали его с такой настойчивостью, когда Пётр звонил им посреди ночи, сообщая что их сын не выходит на связь уже больше восьми часов. ‎ ‎Выдохнув и настраиваясь на явно тяжёлый разговор, он нажал на вызов. ‎ ‎— Илья! Ты время видел? — вместо приветствия из динамика раздался резкий, раздражённый женский голос. — Тренировка началась двадцать минут назад, отец уже на катке! Почему ты.. ‎ ‎— Это Пётр. Здравствуйте, — ледяным тоном оборвал её альфа. — Илья сегодня никуда не приедет. ‎ ‎— В каком смысле «не приедет»? Пётр, не занимайся ерундой. Если это из-за его вчерашних прогулок, то я ведь предупреждала вас обоих, — глухо произнесла она. — Он уже взрослый мальчик и должен понимать всю ответственность.. ‎ ‎Гуменник стиснул зубы так, что заболели скулы. Внутри вспыхнуло бешеное желание выплюнуть ей в лицо всю правду. Сказать, что её «взрослый мальчик» прямо сейчас лежит в его спальне, бледный как смерть, и боится пошевелиться. Что его сломанное запястье – это меньшее из того, что с ним вчера сделали. Сказать, чтобы она подавилась своими тренировками. ‎ ‎Но он заставил себя промолчать. О том, что произошло на самом деле, Малинины не узнают. По крайней мере, не от него, и точно не сейчас. ‎ ‎— На каток он не выйдет, — чеканя каждое слово, произнёс Гуменник. — У Ильи перелом правого запястья. Я везу его в больницу. Я же звонил вам вчера ночью. Говорил, что он пропал. Напомните, что вы мне ответили? Что это его проблемы? Ну значит теперь их решаю я. ‎ ‎На том конце провода повисла звенящая тишина. Пётр почти физически почувствовал, как натянулись её нервы. ‎ ‎— Перелом? Руки? Прямо перед стартами? — в её голосе скользило такое откровенное разочарование, будто Илья нарочно сломал себе руку, назло ей. — Боже, как он умудрился... Ладно. Езжайте в больницу. Скинешь мне адрес, мы с Романом позже сами подъедем.. — Скину. А сейчас, извините, но нам нужно собираться. Всего доброго, — грубо перебил её Пётр. И не дожидаясь очередной порции язвительных комментариев, он сбросил вызов. Внутри всё кипело от ярости. Эта «мать» даже не спросила, как Илья себя чувствует. Ни одного вопроса, сильно ли болит рука, нужна ли помощь. Только сорванные тренировки и старты. ‎ ‎Экран снова вспыхнул. Пётр уже готов был заблокировать номер Малининой навсегда, но на дисплее высветилось имя Вероники Анатольевны. Он тихо выругался, понимая, что забыл ее предупредить о своей пропаже. Она ведь наверняка места себе не находила. ‎— Петя, ну слава богу! Я уже не знала, что думать. На катке паника, Рафаэль рвёт и мечет. Вы где? С вами всё в порядке? ‎ ‎— Вероника Анатольевна, здравствуйте, — тихо произнёс Пётр, прижимая трубку к уху и косясь на закрытую дверь спальни. — Мы сегодня оба не приедем. Илья… в общем, он травмировался. Перелом руки. Я сейчас везу его в больницу. ‎ ‎На том конце провода, Вероника Анатольевна слушала его, и внутри у неё всё переворачивалось. Перелом. У девятнадцатилетнего парня, который вчера бесследно исчез после тренировки. ‎ ‎Но она слишком хорошо знала своего ученика, чтобы поверить в это «просто перелом». Будь это обычная бытовая травма, Гуменник не звучал бы так, словно готов прямо сейчас загрызть любого, кто подойдёт слишком близко. В его голосе сквозила ярость напополам с такой глухой, отчаянной болью, какую от обычного перелома не испытывают. Она не стала упрекать его за ложь или требовать рассказать правду: если они молчат, значит, так нужно. Придёт время, и они расскажут. Главное — дать им понять, что она не враг. ‎ ‎— Я поняла тебя, Петя, — мягко ответила она. — Поезжайте к врачу. Я передам Рафаэлю, но ты всё-таки позвони ему позже. Он тоже волнуется. И обязательно напиши мне, как освободитесь. ‎ ‎Пётр на секунду замолчал, словно не ожидая такой быстрой и понимающей реакции. ‎ ‎— Конечно. Спасибо вам большое. ‎ ‎— Давай Петь. Передавай Илюшке от меня привет, пусть поправляется. Вызов завершился, и Гуменник глухо выдохнул, откидывая голову назад. ‎От заботливого тона тренера внутри болезненно заскребло чувство вины. Ему безумно хотелось рассказать ей всё. Попросить совета, опереться на её взрослый опыт, просто пересказать ей всю ту жуткую картину, которая стояла у него перед глазами с самой ночи. Но сейчас было не время. Как-бы он ей не доверял, он не имел права говорить за Илью. Вернувшись в спальню, он застал его в той же позе — бледного, с немым страхом в глазах. Сев на край кровати, Пётр мягко накрыл его ладонь своей. ‎ ‎— Всё хорошо, Илюш. Я обо всём договорился. Твоя мама обещала позже приехать, Вероника Анатольевна передаст Рафаэлю, что мы не придём, но... — он на секунду запнулся. — Я сказал им что случилось. ‎ ‎Увидев встревоженный, напуганный взгляд, страший крепче сжал его пальцы и поспешно добавил: ‎ ‎— Я сказал только то, что у тебя сломана рука, и что на тебя вчера напали. Что впрочем так и есть... ‎ ‎Илья лишь неуверенно повёл плечами. Теперь он выглядел скорее подавленным, чем испуганным. ‎ Пётр с беспокойством смотрел на него. Он понимал, что сообщить о случившемся тренерам и родителям Малинина в любом случае пришлось бы – с переломом тренироваться точно не получится. Но Петя безумно боялся за него. Он сам ещё не успел прийти в себя и до конца осознать масштаб катастрофы, а представить, что сейчас творилось на душе у Ильи, было просто страшно. ‎ ‎Возможно пока Илья не осознавал, чего именно лишился как минимум на ближайший месяц. Но скоро это осознание придёт. Он ведь живёт льдом. Живёт своими сумасшедшими прыжками, программами, соревнованиями. А сейчас эту жизнь у него буквально отобрали. Вырвали из рук, растоптали и выбросили на улицу, как бездомного котёнка. ‎ ‎Пётр заставил себя сделать глубокий вдох. Он разберётся со всем этим. Обязательно разберётся. Найдёт и уничтожит каждого, кто к этому причастен. Но позже. Сейчас был важен только Илья и его здоровье. ‎ ‎– Заяц, как ты? — негромко позвал Петя. ‎ ‎Илья удивлённо посмотрел на него, приоткрыл рот, но так и не нашёл что ответить. Простой вопрос «как ты» неожиданно ввёл его в полный ступор. Казалось бы, ничего сложного – ответить привычное «нормально» или «плохо». Но именно сейчас врать Пете, который смотрел на него с такой искренней заботой и беспокойством, совсем не хотелось. Ему не было ни нормально, ни плохо. Внутри была абсолютная звенящая пустота. ‎ ‎Заметив этот потерянный взгляд, Пётр лишь мягко улыбнулся и потянувшись вперёд, поцеловал его в лоб, ненадолго задержав это прикосновение. ‎ ‎— Ладно, маленький, не думай об этом. — он поднялся, увлекая Илью за собой. — А сейчас мы очень аккуратно одеваемся и едем в больницу. ‎

***

‎ ‎Частная клиника встретила их привычным запахом антисептиков и тишиной больничных этажей. Врач, Сергей Викторович, знал обоих парней уже не первый год. Как спортивный хирург, он не раз собирал их после тяжелых падений на льду, поэтому лишних вопросов задавать не стал. Он лишь нахмурился, осматривая уже налившиеся багровые синяки на предплечьях и шее Ильи, но промолчал. Рентген подтвердил сложный перелом лучевой кости со смещением. ‎ ‎Процедура вправления сустава и наложения гипса была болезненной. Илья сидел, вцепившись здоровой рукой в ладонь Петра так, что побелели пальцы. Он не издавал ни звука, лишь зажмурился, пока по щекам катились беззвучные слезы. Петя всё это время был рядом. Он мягко водил подушечкой большого пальца по холодной ладони, стараясь передать через это прикосновение всё своё присутствие, и не дать младшему снова провалиться в панику. ‎ ‎Когда всё было кончено, Илья вышел из кабинета с тяжелым белым гипсом, зафиксированным повязкой. Он выглядел бледным и изможденным. Но стоило им сделать несколько шагов по светлому коридору клиники, как Илья резко замер, а его плечо судорожно дернулось. У диванов в зоне ожидания стояли его родители. ‎ ‎Внутри Петра мгновенно все напряглось. Он инстинктивно сделал полшага вперед, частично заслоняя Илью собой, готовый защитить его от любого удара, пусть даже словесного. Но Татьяна Малинина даже не удосужила его взглядом, сразу переводя его на сына. В ее глазах не было слез, не было паники матери, чей ребенок едва выжил. Только холодный, расчетливый неутешительный итог. ‎ ‎— Илья, подойди ко мне, — вместо приветствия потребовала она, продолжая игнорировать присутствие Гумменика. — На звонки ты, конечно, ответить не соизволил. Что произошло? Пётр сказал, на тебя напали. Кто? Где? ‎ ‎Илья сжался, чувствуя, как под этим ледяным взглядом стыд затапливает его с новой силой. Ему казалось, что мать видит его насквозь. Видит всю ту грязь, которую он так отчаянно пытался смыть в душе. Он с трудом сглотнул вставший в горле ком и тихо произнес заученный текст: ‎ ‎— Вчера я задержался на тренировке и поздно возвращался домой.. В каком-то переулке на меня напали, видимо грабители. Они хотели забрать сумку. Я попытался от них отбиться, но меня толкнули и вывернули руку. А телефон разрядился ещё до этого. ‎Татьяна слушала его, но в ее виде не было абсолютно ничего, что отражало бы страх или хотя бы мимолетное переживание за сына. Она лишь сухо смотрела на него и недовольно поджимала губы. А когда дослушав, ответила, в ее голосе проскользнула та самая привычная презрительная интонация, от которой Илье всегда хотелось исчезнуть: ‎ ‎— Потрясающая безответственность, Илья. Мы полгода пахали ради этих соревнований, а ты из-за какой-то глупости срываешь главный старт сезона, — она раздражённо вздохнула, качнув головой. — Конечно, никто не застрахован от таких.. происшествий, но ты должен быть осторожней. Травм и на льду хватает, чтобы получать их ещё и за его пределами. Пойти ночью через тёмный переулок пешком… Ну вот о чём ты только думал? ‎ ‎Эти слова ударили Илью под дых сильнее, чем боль в руке. Сам виноват. Ты во всём виноват сам. Мать не сказала этого прямо, но этот скрытый, уродливый подтекст он услышал слишком отчётливо. В том, как она стояла, скрестив руки на груди, в том как серьёзно и разочарованно смотрела на него — во всём сквозило лишь обвинение. Она судила его за неосторожность, пока сам Илья медленно умирал под её взглядом. ‎ ‎Петя, стоявший рядом, едва сдерживался. Он сжал челюсти так сильно, что на лице заходили желваки. Внутри бушевал настоящий ураган из ярости и презрения к этой женщине. Она стояла перед своим сломленным, изнасилованным ребенком, у которого буквально уничтожили личность, и отчитывала его за упущенное время и неосторожность. Альфе стоило титанических усилий не высказать ей в лицо всё, что он о ней думает. Он лишь твёрдо смотрел на неё и мягко положил свою ладонь на спину Ильи, как-бы говоря: «Я здесь. Не слушай её. Я с тобой» ‎ Неожиданно ‎вперёд шагнул отец. Всё это время он стоял в стороне и молча наблюдал за происходящим. Он подошел к Илье, аккуратно, стараясь не задеть покалеченную правую сторону, коротко обнял его левой рукой за плечо и несильно сжал. В этом жесте не было родительской теплоты, но не было и той удушающей холодности, которой только что ударила Татьяна. Роман просто признал факт беды. ‎ ‎— Лечись, — негромко сказал отец, отстраняясь. — Не напрягай сейчас руку и перешли мне позже заключение врача. Рафаэль ждёт прогнозов по реабилитации. Мы поедем. Ты на машине с Петром, как я понимаю. ‎ ‎— Да, я отвезу его домой, — глухо и жестко ответил за Илью Пётр, давая понять, что разговор окончен. ‎ Роман лишь молча поднял на него взгляд, задержавшись ненадолго на грозных глазах, и кивнул. Он не так часто общался с Петром, в принципе не особо интересуясь личной жизнью Ильи. Но при этом и не старался лезть в неё, молча соглашаясь с выбором своего сына. ‎ ‎Илья провожал спины своих родителей молчаливым взглядом, чувствуя себя абсолютно опустошенным. Но когда двери лифта закрылись, Петя тут же мягко, но уверенно обнял его за плечо, ещё сильнее притягивая к своему боку. ‎ ‎— Поехали домой, Илюш. Забудь всё, что она сказала. Ты ни в чём не виноват. Слышишь меня? Ни в чём. ‎ ‎Илья лишь уткнулся лбом в его твердое плечо, наконец позволяя себе сделать первый за долгое время свободный выдох. Родители ушли, но Петя остался. И это было единственным, что сейчас имело значение.