Свет в его тьме

Вейла проснулась медленно, как всплывают со дна глубокого озера — слой за слоем, от темноты к серости, от серости к свету. Где-то на границе сна и яви ей почудилось, что она снова летит — на этот раз не одна, а с кем-то, чье присутствие ощущалось как огромная темная тень за спиной, как жар костра в холодной ночи, как низкий гул, который нельзя услышать ушами, но можно почувствовать всем телом. Она знала, что это он. Знала еще до того, как открыла глаза. Его снова не было рядом. Подушка еще хранила вмятину от его головы — глубокую, словно отпечаток лапы огромного зверя. Простыни пахли им: металлом, кожей, потом и чем-то еще, чему она не могла подобрать названия, — чем-то сухим и горячим, как нагретый солнцем камень. Она повернулась на бок, уткнулась лицом в эту вмятину и вдохнула. Запах был резким, мужским, и от него почему-то становилось спокойно. Вейла лежала, подтянув колени к груди, и думала. Мысли текли медленно, как мед течет с ложки, — густые, тягучие, золотистые. Вторую ночь подряд он спит с ней рядом. Вторую ночь подряд он приходит к ней, а не к другим. Вторую ночь подряд он остается у нее до утра. Не в постелях других жен, которым он должен был зачинать наследников по расписанию. Не у Тианны, которая, несомненно, ждала его с распростертыми объятиями и продуманной стратегией. А у нее — у самой младшей, самой странной, самой бесполезной из жен, у девчонки, которую он сам назвал дурой. Это что-то значило. Должно было значить. Или она действительно сошла с ума и видела смысл там, где его не было. Но все вокруг твердили, что она сумасшедшая. Эти слова сопровождали ее всю жизнь, с раннего детства. Мать произносила их с беспомощным раздражением, когда Вейла часами сидела у окна, глядя на море, и не реагировала на оклики: "Вейла, ты витаешь в облаках. Вейла, ты не слушаешь. Вейла, ты будто не от мира сего. Что с тобой не так, дитя?" Сестра Рейна бросала это слово в лицо с яростью и любовью, когда Вейла не желала разделять ее гнев, ее страхи, ее надежды: "Ты дура, если думаешь, что он не чудовище. Ты безумна, если не видишь того, что видим все мы". Слуги шептались за спиной, думая, что она не слышит: «Малохольная принцесса, кровь у них в семье слишком тесная, вот и родятся такие — не то спящие, не то проклятые». А теперь и муж. Муж, который называл ее "маленькой дурочкой", но в его устах, странным образом, это звучало иначе. Не как оскорбление, не как приговор, а как... что? Вейла не знала. Она знала только, что, когда он произносил эти слова, ей хотелось улыбаться. В его устах это звучало почти как ласка. Почти как признание. Почти как "ты моя". Она перевернулась на спину и посмотрела в балдахин. Алые драконы на темном шелке смотрели на нее сверху вниз. Вчера они извивались и ползли, когда пламя свечей заставляло ткань дрожать. Сегодня они были неподвижны. Утренний свет, сочившийся сквозь тяжелые шторы, был бледным и нерешительным, как гость, который боится, что его прогонят. Вейла думала о слове «муж». Ей нравилось это слово. Тяжелое, круглое, оно перекатывалось во рту, как гладкий камень, нагретый солнцем. Муж. У нее есть муж. И муж этот — Мейгор Таргариен, самый сильный человек во всем Вестеросе. Самый страшный. Самый ненавидимый. И почему-то — ее. Муж. Да, ей определенно нравилось. Ей нравилось все — его хмурость, его замкнутость, его тяжелый взгляд исподлобья. Ей нравилось, как он ходил — тяжело, но бесшумно, словно огромный кот. Ей нравилось, как он говорил — отрывисто, скупо, словно каждое слово было золотой монетой, которую он не хотел тратить попусту. Ей нравилась его жестокость — та самая, от которой другие содрогались в ужасе. Потому что она видела в ней не бессмысленную злобу, а чистую, незамутненную силу. Силу дракона. Силу, которая теперь принадлежала и ей тоже — через него, через их союз, через эту незримую нить, что протянулась между ними в первую брачную ночь. Она понимала, что он может больше не прийти. Понимала, что он может завтра же отправиться к леди Элинор или к леди Джейн, выполняя свой королевский долг. Понимала, что она для него — всего лишь одна из четырех, как он сам сказал в первую ночь. Но пока он приходил к ней, она могла притворяться, что все иначе. Что она особенная. Что он видит в ней то же, что она видит в нем. Она потянулась всем телом — длинно, с наслаждением, чувствуя, как хрустят позвонки и как приятно ноют мышцы, там, внутри, где он был. Эту легкую боль она уже научилась распознавать как последствие близости с мужчиной его размеров. Это была приятная боль. Она напоминала о нем. Как синяк, которым гордится воин, — доказательство того, что ты был в битве. Правда, в ее случае битва была совсем иного рода. И она не была больна. Она не была измучена. Наоборот, она чувствовала себя наполненной — живой, теплой, настоящей. Она села, спустив ноги на холодный пол. Босые ступни коснулись камня, и по телу пробежала дрожь. В камине еще тлели угли — слуги поддерживали огонь всю ночь, но к утру он почти угас. — Доброе утро, миледи, — раздался голос от двери. Служанки вошли, едва она села в постели. Те же две пожилые женщины и юная девушка, что готовили ее к свадьбе. Сегодня они двигались смелее, и в их глазах она заметила что-то новое — не страх, не жалость, а нечто похожее на робкое уважение. Новости в замке разносятся быстро, а новость о том, что король вторую ночь подряд провел в покоях младшей жены, была из тех, что обсуждают шепотом на кухнях и в прачечных. — Доброе утро, — ответила Вейла и встала, позволяя им заняться своим делом. Они принесли горячую воду в медном кувшине, чистые полотенца, душистое мыло. Они расчесали ее спутанные за ночь волосы и заплели их в простую косу, перевив серебряной лентой. Они затянули ее в платье — сегодня бледно-лиловое, цвета вечернего неба над Драконьим Камнем, с длинными рукавами и скромным вырезом. Ткань была тяжелой, добротной, но сидела свободнее, чем черное свадебное платье. Вейла стояла перед зеркалом, пока служанки затягивали шнуровку на спине, и смотрела на свое отражение. Бледная кожа, сиреневые глаза, серебряные волосы. Она выглядела так же, как вчера. Но чувствовала себя иначе. Когда старшая из служанок поправляла складки ее юбки, то тихо, почти шепотом произнесла: — Миледи, леди Тианна велела передать, что все жены приглашаются в сад после завтрака. Гулять на свежем воздухе для пользы женского здоровья и... — она запнулась, подбирая слово, — ...и зачатия. Вейла чуть заметно улыбнулась. В этом была вся Тианна. Прогулка для зачатия — как будто цветочные клумбы и кусты роз могли сделать то, чего не мог сделать сам король. Но Вейла знала: дело не в цветах и не в свежем воздухе. Совместные прогулки были еще одним способом контроля. Тианна собирала своих пленниц в одном месте, чтобы видеть их всех разом, чтобы наблюдать, чтобы напоминать им, кто здесь настоящая хозяйка. Она была мастером над шептунами, и ее власть простиралась далеко за пределы формальных обязанностей. Она читала письма, подслушивала разговоры, держала детей в заложниках — и наслаждалась каждым мгновением своего могущества. Прогулка в саду была для нее не развлечением. Это была демонстрация силы. Служанки принесли завтрак на подносе: свежий хлеб, еще теплый, с хрустящей корочкой; масло, мягкое и желтое, как сливочная пена; ломтики холодной говядины; вареное яйцо в серебряной подставке; кувшинчик с разбавленным вином. Вейла ела с аппетитом — она всегда ела хорошо, даже в детстве, когда няньки удивлялись, как такая тоненькая девочка может столько съедать. Она как раз намазывала масло на второй кусок хлеба, когда дверь открылась без стука. Это был не Мейгор — Мейгор входил иначе, тяжелее, и воздух в комнате менялся от его присутствия. Это вошла Тианна. Она скользнула внутрь бесшумно, как змея, и закрыла за собой дверь. Сегодня на ней было темно-зеленое платье, расшитое по корсажу черным бисером, который складывался в узор, напоминающий змеиную чешую. Ее темные волосы были уложены высоко, открывая длинную шею и острые скулы. На губах играла улыбка — та самая, приторно-любезная, которую она надевала, как маску, когда хотела казаться безобидной. — Доброе утро, дорогая Вейла, — проворковала она, приближаясь к столу. — Как ты спала этой ночью? Я слышала, Его Милость снова почтил тебя своим присутствием. Две ночи подряд — это почти рекорд. Должно быть, ты очень утомлена. Она произнесла это с притворной заботой, но под бархатом слов таилась сталь. Вейла уловила это сразу — ревность, плохо скрытую, приправленную ядом. Тианна ревновала. Тианна, которая держала в руках все нити, которая управляла шпионами и палачами, ревновала к ней, к «малохольной принцессе», которую Мейгор называл дурой. Это было почти забавно. Вейла откусила хлеба. Прожевала. Проглотила. И только потом ответила: — Доброе утро, леди Тианна. Я спала хорошо. Я не утомлена. — Правда? — брови Тианны чуть приподнялись, но улыбка осталась на месте. — Я думала, Его Милость... весьма требователен. Особенно с теми, кто неопытен. Ты ведь была девственницей до свадьбы, не так ли? — Была. — И тебе не было больно? Не было страшно? — Она склонила голову набок, изображая сочувствие. — Ты можешь мне рассказать, дорогая. Мы ведь теперь сестры по мужу. Я могу дать тебе совет, как... облегчить исполнение супружеского долга. — Мне не нужен совет, — ответила Вейла. Она макнула хлеб в яичный желток и отправила в рот. — Мне не было страшно. Тианна прищурилась. На долю мгновения ее улыбка стала натянутой, как струна, готовая лопнуть. Но она быстро взяла себя в руки. — Ты очень смелая, — сказала она. — Или очень глупая. Впрочем, говорят, это часто одно и то же. — Она прошлась по комнате, скользя пальцами по спинке стула, по краю туалетного столика, словно метила территорию. И продолжила, полностью игнорируя слова Вейлы. — Его Милость, знаешь ли, сложный человек. У него бывают... темные настроения. В такие моменты с ним лучше не спорить и не перечить. Я знаю его дольше, чем ты, и я могу дать тебе полезный совет: делай то, что тебе говорят, и не задавай вопросов. Вейла отложила хлеб и посмотрела на Тианну в упор. Ее лиловые глаза были спокойны, как вода в пруду в безветренный день. — Ещё раз повторяю. Я не нуждаюсь в советах, — повторила она. — И я не боюсь своего мужа. — Боишься, — мягко поправила Тианна. — Все боятся. Ты просто еще не поняла этого. Но поймешь. — Она вытащила из складок платья маленький пузырек, такой же, какой давала Мейгору от головной боли. — А пока — выпей это. — Что это? — Настойка. Для твоего здоровья. Она способствует зачатию. Его Милость очень хочет наследника, и мы все должны помочь ему в этом. Остальные жены уже пьют такое. Джейн пьет. Элинор пьет. Даже Рейна, хоть она и зла, как бешеная дворняга, пьет. Ты должна пить тоже. Вейла взяла пузырек. Посмотрела на свет — жидкость была мутной, желтовато-зеленой, с маслянистыми разводами на стенках. Она поднесла горлышко к носу — запах был горьким, травяным, но под ним пряталось что-то еще. Что-то металлическое, едкое, чужое. Она не знала, что это. Она не разбиралась в травах и ядах. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое не имело названия и которое она никогда не пыталась объяснять другим, поднялась волна уверенности — холодной, твердой, как сталь. Она не знала, как это работает. Не знала, почему. Просто иногда, когда она держала в руках какую-то вещь — еду, питье, камень, письмо, — она знала, что внутри. Не в подробностях, не в словах. Скорее как ощущение. Как цвет, которого не видят глаза. Как музыка, которую не слышат уши. Сейчас, глядя на пузырек, она чувствовала холод. Темный, глубокий холод, который не имел ничего общего с температурой. Холод земли. Холод могилы. — Я не буду это пить, — сказала она и поставила пузырек на стол. Улыбка Тианны застыла. — Что? — Я не больна, чтобы лечиться. Мне не нужны настойки. — Это не для лечения, дорогая. Это для зачатия. — Мне не нужно ничего для зачатия. Я молода и здорова. Я рожу королю наследника и без твоих настоек. Лицо Тианны изменилось. Улыбка исчезла, сметенная, как пыль порывом ветра. Черты заострились, глаза сузились, и в них проступило то, что пряталось под маской любезности все это время, — холодная, расчетливая злоба. Она перестала быть красивой. Она стала уродливой — уродством, которое шло изнутри. — Ты выпьешь это, маленькая дура, — прошипела она, шагнув вперед. Ее рука метнулась к лицу Вейлы, пальцы вцепились в серебристую косу и рванули, заставляя голову запрокинуться. — Ты думаешь, раз ты Таргариен, тебе все позволено? Думаешь, раз король поимел тебя пару раз, ты стала особенной? Ты — никто. Ты — пустое место. Ты будешь делать то, что я скажу, иначе я расскажу Его Милости, что ты отказываешься принимать снадобья, что ты не хочешь рожать ему детей, что ты плетешь заговоры против короны. И знаешь, что он сделает? Он прикажет пытать тебя. Или отдаст тебя мне. А я умею быть очень, очень убедительной. Спроси тех, кто сидит в подземельях Твердыни. Служанки вжались в стены. Юная девушка побелела как полотно. Старшая прижала руки к груди, шепча молитву Неведомому. Никто не вмешивался. Никто не смел. Но Вейла не испугалась. Она сидела все так же прямо — с запрокинутой головой, с вытянутой шеей, но в ее глазах не было страха. Только холод. Только тот самый глубокий, валирийский холод, который жил в ней с рождения. — Убери руки, — сказала она. Голос ее был тихим, но в нем звучало что-то, заставившее Тианну замешкаться. — Что ты сказала? — Я сказала: убери руки. Ты хватаешь за волосы кровь дракона. Ты — простолюдинка, безродная выскочка, которую терпят при дворе только потому, что она умеет подслушивать и доносить. Ты — никто. И если ты сейчас же не отпустишь меня, я расскажу королю не о том, что ты меня запугивала. Я расскажу ему о том, что в этой настойке. И мы посмотрим, кому он поверит — своей жене Таргариен или своей шпионке. Тианна замерла. Ее пальцы, все еще сжимавшие косу Вейлы, побелели от напряжения. Ее глаза впились в лицо младшей жены, ища признаки блефа, страха, слабости. И не находя. — Ты блефуешь, — прошептала она. — Ты ничего не знаешь о настойке. Ты разве что-то понимаешь в зельях? Ты училась за Узким морем? Ты знаешь свойства трав? — Я знаю, что там яд, — ответила Вейла. — Я не знаю, какой. Не знаю, как он действует. Но я знаю, что это яд. И я знаю, что король, когда узнает об этом, спалит тебя заживо. Он любит жечь. Что-то дрогнуло в лице Тианны. Что-то похожее на страх — настоящий, непритворный страх. Никто не говорил с ней так. Никто, кроме Мейгора. А теперь эта девчонка, эта странная, тихая девчонка, которую она считала безобидной, смотрела на нее своими лиловыми глазами и говорила слова, которые должны были звучать как угрозы. Только это не было угрозами. Это была констатация факта. Она разжала пальцы. Отступила на шаг. — Ты пожалеешь об этом, — прошептала она. Ее лицо исказилось, и на мгновение Вейла снова увидела то, что скрывалось под маской красоты и любезности: кипящую злобу, которая старила Тианну на десять лет. — Ты еще пожалеешь. Я уничтожу тебя. — Я — Таргариен, — повторила Вейла, поправляя растрепавшуюся косу. — Меня нельзя уничтожить. Меня можно только сжечь. А огонь — это наша стихия. Тианна смотрела на нее еще мгновение — долгое, полное ядовитой ненависти. Потом круто развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что задрожали петли. Служанки перевели дух, и старшая, та, что служила еще матери Вейлы, прошептала дрожащим голосом: — Миледи... вы... вы не побоялись ее... — А чего ее бояться? — спросила Вейла. Она вернулась к завтраку. Хлеб остыл, масло затвердело, но она все равно ела. — Она змея. Змеи кусают, но драконов не едят. Прогулка в саду началась через час, ровно в десять, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы прогреть каменные стены замка, но недостаточно, чтобы воздух стал душным. За женами зашли гвардейцы — четверо, в белых плащах и полном вооружении, — и проводили их в сад так, словно вели пленников на допрос. Сад Красного замка был еще не достроен, как и все остальное. Деревья только приживались — молодые яблони и груши, привезенные из Простора и Хайгардена, стояли с подвязанными стволами, и земля вокруг них была усыпана свежей корой для защиты от сорняков. Дорожки были вымощены булыжником, но кое-где еще зияли проплешины. Фонтан в центре сада — мраморная чаша с изваянием трех драконов, изрыгающих воду, — работал, но вода в нем была мутной, с зеленоватым оттенком. Садовники суетились у клумб, высаживая розы, но розы тоже были чахлыми, словно сам воздух этого места был пропитан чем-то, что мешало расти. Тианны не было. Видимо, она все еще зализывала раны после утреннего столкновения. Вейла представила, как она сидит в своих покоях, окруженная пузырьками и доносчиками, и плетет новые козни. Но это ее не беспокоило. Тианна была опасна, но Тианна была предсказуема. Как змея, которая всегда ползет к одной и той же цели. Джейн Вестерлинг и Элинор Костейн шли впереди, тихо переговариваясь. Их разговор был обрывочным, приглушенным — они разговаривали о детях. О том, что маленький лорд Тарбек, сын Джейн, кашлял этой ночью, и что мейстер Беннифер дал ему какую-то микстуру. О том, что трое сыновей Элинор никак не могут привыкнуть к замку и все время спрашивают об отце. Они говорили шепотом, оглядываясь на гвардейцев, словно каждое слово могло быть услышано и использовано против них. — Мой маленький Теон снова кашляет, — говорила Джейн, нервно теребя край рукава. — Мейстер Беннифер говорит, это просто простуда, весенняя сырость, но я... я так боюсь. Каждый раз, когда он кашляет, мне кажется, что это начинается что-то страшное. — Дети часто болеют весной, — отвечала Элинор, и ее голос звучал чуть тверже, но под этой твердостью угадывалась та же тревога. — Мои мальчики тоже кашляли прошлой весной. Им нужен свежий воздух, солнце, хорошая еда. Но здесь... — она обвела взглядом стены, гвардейцев, решетки на окнах, видневшиеся вдалеке, — здесь ничего этого нет. Здесь только страх. — Страх и ожидание, — кивнула Джейн. — Ожидание того, что он снова придет. Придет и будет делать то, что делает, а ты лежишь и молишься, чтобы это поскорее закончилось, чтобы он просто ушел, оставил тебя в покое... Вейла слышала их разговор, но не вступала в него. Она не знала, что сказать. Она не могла разделить их страх, их отвращение. То, что было для них пыткой, для нее было чем-то иным. Она понимала, что должна сочувствовать, но сочувствие не приходило. Она просто принимала реальность такой, какая она есть. Реальность состояла в том, что Мейгор был ее мужем. Что она принадлежала ему. Что она этого хотела. И что все остальные жены тоже принадлежали ему, но они этого не хотели, и от этого были несчастны. — А ты, Вейла? — внезапно обратилась к ней Элинор. — Ты так спокойна. Говорят, король проводит ночи у тебя. Это правда? — Правда, — ответила Вейла. — И ты... — Элинор замялась, подбирая слова. — Ты не боишься? Он не причиняет тебе боли? Вейла задумалась. Боль. Она была. Особенно в первую ночь. И во вторую — тоже немного, когда он забывался и становился грубым. Но это была не та боль, которой боялись Джейн и Элинор. Не боль унижения, не боль насилия. Это была боль обладания. Боль, которая говорила: ты моя. Боль, которая связывала их крепче любых клятв. — Причиняет, — сказала она наконец. — Но мне это нравится. Джейн и Элинор переглянулись. На их лицах отразилось сложное чувство — смесь недоверия, ужаса и, может быть, капельки зависти. Они не могли понять. И Вейла не ждала, что они поймут. Рейна шла рядом с Вейлой, сжимая ее локоть так сильно, что оставались синяки. Она была в алом платье — цвет Таргариенов, который она носила как боевой стяг, как вызов, как напоминание всем, кто она такая. Ее лицо пылало, а глаза горели тем самым огнем, который Вейла так хорошо знала. Рейна всегда пылала. Рейна всегда боролась. Она молчала первые несколько минут, но Вейла знала: это ненадолго. Рейна не умела молчать. — Как ты можешь так говорить? Ты хоть понимаешь, что он с нами делал? — выпалила она наконец, когда они отошли на достаточное расстояние от остальных. Ее голос был низким, напряженным, как струна, готовая лопнуть. — Ты понимаешь, Вейла? В первую ночь? Он... он брал меня, как... как шлюху из борделя на Шелковом тракте. Даже хуже. Шлюхам хотя бы платят. А мне заплатили угрозой убить моих дочерей. Он не произнес ни слова. Ни единого слова. Просто вошел, повалил на кровать, сорвал рубашку и... — она задохнулась, но не от слез — от ярости. — И делал свое дело, как мясник разделывает тушу. Я смотрела в потолок и считала трещины. Я насчитала сорок семь. Сорок семь трещин, Вейла! А он все пыхтел и двигался, и когда закончил, просто встал и ушел. Ни слова. Ни взгляда. Будто я была не женщиной, а... предметом. Инструментом. И вот этот человек — твой "дракон"? Вот этот скот — твой муж, которого ты "не боишься" и которому ты "хочешь родить сына"? Вейла слушала молча. Она смотрела на чахлые розы, на мутную воду фонтана, на гвардейцев, застывших у входа в сад. Слова сестры текли мимо, как вода мимо камня. Она не спорила. Она не соглашалась. Она просто принимала их — как Рейна принимала свою боль, превращая ее в ярость. — Я знаю, — тихо сказала она, когда сестра выдохлась. — И тебе все равно? — Ему нужен наследник. Это его природа. Он берет. Он завоевывает. Он не умеет иначе. — Он не умеет иначе, — передразнила Рейна с горечью. — Может быть, он просто чудовище? Может быть, ему просто нравится причинять боль? — Ему не нравится причинять боль, — возразила Вейла. — Ему просто все равно, больно тебе или нет. Это разные вещи. — О, прости, это все меняет! — Рейна горько рассмеялась. — Ему не нравится, ему просто наплевать. Какая разница, когда он на тебе, а ты считаешь трещины на потолке? Я ненавижу его! И постоянно думаю о моих девочках, Эйрее и Раэлле, чтобы не закричать, не вцепиться ему в лицо. Если бы не они, я бы убила его. Клянусь Семерыми, убила бы. Вейла слушала. Она видела боль сестры, ее ярость, ее бессилие. И она понимала. Но понимала и другое. — Ты не можешь убить его, — сказала она тихо. — Никто не может. Он — дракон. А драконы не умирают от рук людей. — Драконы умирают от всего того же, от чего умирают люди, — возразила Рейна. — От меча, от яда, от предательства. И однажды он умрет. Вейла не ответила. Она не могла объяснить сестре то, что чувствовала. Не могла рассказать о том, как он целовал ее шею. Как его пальцы ласкали ее там, где она никогда себя не трогала. Как он назвал ее "маленькой дурочкой", и в этом прозвище было больше тепла, чем во всех комплиментах, которые она когда-либо слышала. Рейна не поняла бы. Рейна видела только чудовище. Она не видела дракона. — Ладно, — сказала Рейна, беря себя в руки. — Я не за этим хотела поговорить. У меня новости. Она оглянулась на гвардейцев, убеждаясь, что они далеко, и понизила голос почти до шепота: — Из Штормового Предела. От матери. Они с Джехейрисом в безопасности. Лорд Роббар Баратеон хорошо к ним относится. Мальчик растет, умнеет. Он уже выше меня, представляешь? И он знает, Вейла. Он знает, что Мейгор — узурпатор, а он — законный король. Когда придет время, он вернется. Он исправит эту несправедливость. Он освободит нас. — Мне не нужно освобождение, — сказала Вейла. Рейна уставилась на нее. — Что? — Мне не нужно, чтобы меня освобождали. Меня не держат в плену. Я — жена короля. — Ты — заложница! — прошипела Рейна, и в ее глазах снова вспыхнул огонь. — Ты — такая же заложница, как я, как Джейн, как Элинор! Тебя заставили выйти за него! — Меня не заставляли. Я сама согласилась. — Потому что ты дура! — Рейна почти кричала, но сдерживалась, помня о гвардейцах. — Потому что ты ненормальная! Ты всегда была ненормальной, но сейчас это зашло слишком далеко. Он убил нашего брата, Вейла. Он сжег Эйгона заживо. Он держит моих дочерей в заложниках. Он пытает людей в подземельях. Он вешает строителей на стенах. И ты говоришь мне, что тебе не нужно освобождение? — Нет, — сказала Вейла спокойно. — Мне нужен он. Рейна уставилась на нее в полном, абсолютном недоумении. Она открыла рот, потом закрыла. Потом покачала головой. — Ты действительно дура, — сказала она наконец. — Самая большая дура из всех Таргариенов, когда-либо рождавшихся. И это при том, что наш род знавал многих дураков. — Мне все равно, что ты думаешь, — ответила Вейла и впервые за весь разговор улыбнулась — легко, почти безмятежно. — Ты моя сестра, и я тебя люблю. Но я не ты. Я не ненавижу его. И я не хочу, чтобы его убили твой Джехейрис или кто-то еще. — Джехейрис — и твой брат тоже! — напомнила Рейна. — Да. И я люблю его. Но он — мальчишка, а Мейгор — король. Мой король. Мой муж. И я не хочу другого. Рейна больше ничего не сказала. Она просто смотрела на сестру долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались гнев, страх, любовь и что-то похожее на жалость. А потом отвернулась и зашагала прочь, к фонтану, где Джейн и Элинор все еще шептались о детях и лекарствах. Прогулка закончилась быстро. Гвардейцы развели жен по покоям, как разводят по камерам заключенных. Ужин подали в комнату — король был занят делами, совет затянулся допоздна, обсуждали что-то важное, связанное с передвижениями Святого Воинства и новыми вспышками мятежа в Речных землях. Жены ужинали каждая в своих покоях, в одиночестве, если не считать прислуживавших им служанок. Вейла ела одна, глядя в окно на темнеющее небо. Жареный цыпленок с травами, печеные яблоки с медом, кувшин легкого белого вина. Еда была хорошей, но она почти не чувствовала вкуса. Она думала о о том, что сказала сестре. «Я не хочу другого». Это была правда. Но почему? Что она видела в Мейгоре, чего не видели остальные? Она не знала. Она не умела объяснять свои чувства — они существовали где-то на уровне ощущений, как тепло, как свет, как боль. Они просто были. После ужина ей приготовили ванну. В углу спальни поставили большую медную лохань, и служанки натаскали в нее горячей воды — ведро за ведром, пока над поверхностью не поднялся пар. В воду добавили масла и сушеные лепестки роз, которые плавали на поверхности, медленно набухая и распространяя сладкий аромат. Вейла скинула платье и погрузилась в воду, чувствуя, как тепло окутывает ее, проникает в каждую пору, расслабляет мышцы. Она закрыла глаза, отдаваясь этому ощущению. Свечи горели по всей комнате, создавая островки мягкого золотистого света. Камин потрескивал. За окном уже совсем стемнело — весенние ночи в Королевской Гавани были черными, как бархат, и звезды на этом бархате казались булавками с серебряными головками. Она лежала в ванне, закрыв глаза, и думала о том, придет ли он сегодня. Вторую ночь подряд — это можно было списать на случайность, на каприз, на усталость после других жен. Но третью? Если он придет сегодня, это будет уже не случайность. Это будет закономерность. Это будет значить, что он выбирает ее. Дверь открылась. Она не вздрогнула — уже научилась узнавать его шаги, тяжелые, уверенные, чуть замедляющиеся у порога. Он вошел и остановился. Она смотрела на него сквозь пар, поднимающийся над водой, и ее сердце билось ровно, спокойно, в такт потрескиванию свечей. Мейгор стоял в дверях и смотрел на нее. На его лице, как всегда, не было никакого выражения — только усталость и что-то еще, спрятанное глубоко под маской суровости. Он был в черном, без плаща, и ворот его рубахи был расстегнут, обнажая мощную шею и начало шрама, уходящего под ткань. — У вас входит в привычку являться ко мне по вечерам, — сказала она вместо приветствия. — У тебя входит в привычку ждать меня, — ответил он. — Ты не запираешь дверь. — Зачем? Вы все равно войдете. Он хмыкнул. Прошел в комнату, остановился у ванны. Его глаза скользнули по ее телу, скрытому водой и пеной, по ее плечам, блестящим от влаги, по ее волосам, собранным в высокий узел, чтобы не намокли. Лепестки роз прилипли к ее коже, вода покрывала ее тело полупрозрачным слоем, сквозь который просвечивали бледная кожа и темные пятна сосков, и треугольник серебристых волос внизу живота. Она не пыталась прикрыться. Она позволяла ему смотреть. Она была похожа на нимфу из старых сказок — тех, что рассказывают в Речных землях о духах ручьев и озер. Он опустился на корточки рядом с лоханью. Его пальцы коснулись поверхности воды, разогнали пену и скользнули ниже. Она почувствовала его прикосновение на своем животе — медленное, изучающее, как будто он трогал не жену, а драгоценный артефакт, смысла которого еще не понимал. Его рука двинулась выше, обвела ее грудь, ключицу, плечо. Пальцы были горячими, намного горячее воды, и там, где они касались, по коже разбегались мурашки. У Вейлы перехватило дыхание. Ее тело уже знало, что может дать этот мужчина — боль и удовольствие в равной мере, переплетенные так тесно, что одно невозможно было отделить от другого. И сейчас она чувствовала, как внутри разгорается тот самый жар, который он зажигал в ней две ночи подряд. — Тианна донимает тебя? — спросил он. Его пальцы все еще двигались под водой, очерчивая изгиб ее плеча. Вейла посмотрела на него. Его лицо было близко — так близко, что она могла разглядеть крошечный шрам над левой бровью и темные круги под глазами. — Почему вы так думаете? — Она жаловалась мне. Сказала, что ты отказалась принимать ее настойки для здоровья. Сказала, что другие жены пьют покорно, а ты — нет. Сказала, что ты не хочешь рожать мне наследника. — Это неправда. Я хочу рожать вам наследника. — Но настойки ты не пьешь. — Там не было ничего для здоровья. Скорее для хвори. Он замер. Его пальцы, которые продолжали гладить ее плечо, остановились. — Откуда ты знаешь? — Я не знаю, — сказала она честно. — Я просто... чувствую. Иногда я знаю, что внутри вещей. Не всегда. Только когда это... важно. Он смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. Она знала, о чем он думает. Драконьи сны. Пророчества. Древняя валирийская кровь, в которой, как говорили, было больше магии, чем во всех мейстерах Цитадели. Одни Таргариены видели будущее во сне, другие чувствовали ложь на вкус, третьи слышали голоса давно умерших предков. Он не верил в это. Он был слишком практичен, слишком приземлен для такой чепухи. Но он смотрел на нее и видел, что она не лжет. — Это бабьи сказки, — сказал он наконец, но без обычной резкости. — Бред. Выдумки. — Может быть, — согласилась она. — Ты видишь драконьи сны? — Нет. Сны у меня простые. Я летаю. Или плыву под водой. Или иду по полю и трогаю колосья. Никаких пророчеств. — Тогда откуда ты знаешь? — Я же сказала. Просто знаю. Оно внутри. Он помолчал. Его рука снова двинулась — теперь вниз, по ее животу, к бедрам. Он больше не спрашивал ни о чем. Его пальцы скользнули между ее ног, и она вздрогнула, чувствуя, как горячая волна расходится от места прикосновения. — А во мне, — сказал он тихо, — что внутри меня? Тоже знаешь? Она посмотрела ему в глаза. — Боль, — сказала она. — Одиночество. И огонь. Много огня. Он шумно выдохнул — не то вздох, не то рык. Что-то промелькнуло в его глазах — то ли удивление, то ли боль, то ли гнев. Вейла не успела понять, что именно. Потому что в следующее мгновение он подхватил ее под мышки и вытащил из воды, как пушинку. Вода ручьями потекла с ее тела на каменный пол, и она оказалась прижатой к его груди — мокрая, голая, маленькая, как выпавший из гнезда птенец. Ее кожа была горячей от воды, его одежда сразу намокла, но ему было все равно. Он нес ее к кровати, и она обвила руками его шею, уткнувшись лицом в изгиб плеча. Капли воды усеяли пол, как хрустальные бусины. Он положил ее на смятые простыни и навис сверху, огромный, закрывая собой весь мир. — Иногда, — сказал он, глядя ей в глаза, — ты слишком умная для маленькой дурочки. И поцеловал ее. Его губы были жадными, но не грубыми. Она ответила им, и на этот раз в ее движениях было меньше неловкости — она училась. Она запоминала, как он целует, как двигаются его губы, как язык касается ее языка, и повторяла за ним. Губы Мейгора двигались по ее коже, оставляя влажную дорожку, — от шеи к ключице, от ключицы к груди. Его язык очертил сосок, и тот напрягся, стал твердым, как речная галька. Вейла задохнулась. Ее пальцы вцепились в его плечи, чувствуя под тканью рубахи твердые мышцы. Она была мокрой, простыни под ней намокали, холод камня тянулся сквозь матрас и смешивался с жаром его тела. Жар и холод. Огонь и лед. Так пелось в старых валирийских балладах. Его губы спустились ниже — на живот, на бедра. Он целовал ее так, словно изучал, словно пробовал на вкус, и каждое прикосновение отдавалось у нее внутри мелкой дрожью. Она чувствовала, как между ног становится горячо и влажно, как нарастает то самое напряжение, которое она уже научилась узнавать. А потом он развел ее ноги, устраиваясь между ними, и сказал глухо, не поднимая головы: — Лежи смирно. Я хочу попробовать то, чего никогда не делал. — Ты... — ее голос сорвался, когда его дыхание коснулось самого сокровенного места, и она сама не заметила, как впервые обратилась к нему не официально-формально. — Ты не делал этого никогда? — Никогда. — Тогда почему... — Потому что хочу, — отрезал он, и это прозвучало как приказ самому себе. А потом его язык коснулся ее там. Вейла выгнулась дугой. Это было ни на что не похоже — горячее, влажное, мягкое, — и в то же время острое, почти непереносимое. Он касался ее медленно, как будто действительно пробовал незнакомое блюдо, изучая вкус. Его язык скользил по складкам, очерчивал круги, проникал внутрь. Его руки держали ее за бедра, не давая вырваться, хотя она и не пыталась — наоборот, она подавалась навстречу, ища большего давления, большего тепла. Он нашел крошечный бугорок, спрятанный в складках, и коснулся его кончиком языка, и она вскрикнула — громко, не сдерживаясь. — Тихо, — пробормотал он, не отрываясь от своего занятия. — Весь замок разбудишь. — Я... не могу... — она задыхалась, металась по подушке, ее пальцы то сжимали простыни, то вплетались в его короткие серебристые волосы. — Мейгор... о боги... Семеро... — Семеро сюда не заглядывают, — сказал он и снова припал губами к её естеству. Он обводил клитор круговыми движениями, то нажимая сильнее, то почти не касаясь, и Вейла стонала, извивалась, впивалась пальцами в простыни. Это было слишком. Слишком хорошо. Слишком остро. Она не знала, что такое возможно, что мужчина может делать такое с женщиной, что король может так склоняться перед женой. Она чувствовала каждое движение его языка — круговое, ритмичное, то быстрое, то медленное. Наслаждение накатывало волнами, каждый раз выше, чем предыдущий. Ее тело горело. Там, где его язык касался ее, словно расцветали огненные цветы. Ее бедра дрожали. Ее дыхание сбивалось в бессвязные, рваные всхлипы. Она больше не контролировала свое тело — оно жило собственной жизнью, выгибалось навстречу его рту, молило о большем. Он чувствовал это и продолжал — настойчиво, умело, с той же сосредоточенной жестокостью, с какой делал все, только теперь эта жестокость была направлена на то, чтобы доставить ей удовольствие, — пока наконец мир не взорвался ослепительной белой вспышкой. Она закричала, уже не думая о том, кто может услышать, и ее тело забилось в сладких судорогах. Вейла чувствовала, как внутри все сжимается и разжимается в бешеном ритме, как волны наслаждения прокатываются одна за другой, и каждая следующая — сильнее предыдущей. Он не останавливался, пока она не затихла, обессиленная, дрожащая, с мокрыми от слез щеками. Тогда он поднялся. Его лицо было влажным, в свете камина его губы блестели от её соков. Он смотрел на нее — раскрасневшуюся, растрепанную, распластанную на мокрых простынях, — и в его глазах горело пламя. Не холодное пламя власти, не темный огонь гнева, а что-то иное. Что-то, чему Вейла не могла подобрать названия. Он спустил штаны и лег на нее. Она все еще сжималась там, внутри, горячая и влажная, и эти ритмичные сокращения были лучшим, что он когда-либо ощущал. Когда он вошел — медленно, осторожно, давая ей почувствовать каждый дюйм, — она застонала от нового прилива удовольствия. Он был огромен, как всегда, но теперь ее тело принимало его легко, с готовностью, словно было создано для этого. Он входил в нее снова и снова, и каждое движение отдавалось отголосками недавнего оргазма, создавая ощущение, которое было почти болезненным по своей интенсивности. Он двигался в ней не спеша, наслаждаясь каждым толчком. Ее ноги обвились вокруг его бедер, ее руки царапали его спину. Она была живой, отзывчивой, настоящей — не застывшей от страха куклой, не притворщицей, играющей роль. Она подавалась ему навстречу, ловила его ритм, подстраивалась под него. Ее ногти оставляли красные полосы на его плечах, и это было приятно. Ее губы нашли шрам у него на груди — старый, с битвы у Озера Божьего Ока, — и поцеловали его. Она стягивала с него рубаху, мешавшую чувствовать ее кожу, и он позволил, подняв руки, как послушный ребенок. — Шрамы, — прошептала она, касаясь пальцами рваной линии на его ребрах. — У тебя много шрамов. — У воина всегда много шрамов, — ответил он, не сбавляя ритма. — Они красивые, — сказала она и прижалась губами к другому — тому, что пересекал его ключицу наискось, белому от времени, но все еще заметному. Он зарычал — низко, гортанно, почти по-звериному. Ее слова, ее прикосновения, ее податливое, жадное тело делали с ним то, чего не делали ничьи другие. Она хотела его. Она хотела всего — его силу, его жестокость, его шрамы. Она не отворачивалась. Она не терпела. Она брала. И он брал в ответ. Он наращивал темп, чувствуя, как наслаждение скручивается в тугую спираль, но не торопился. Ему нравилось смотреть на нее — на ее разрумянившееся лицо, на затуманенные глаза, на приоткрытые губы, с которых срывались тихие стоны. Ему нравилось чувствовать, как она дрожит на грани, как ее мышцы сжимаются вокруг него. Он перевернул ее на бок, потом на живот, потом снова на спину — и каждое изменение позы дарило новые ощущения, новые углы проникновения. Он брал ее медленно и глубоко, наслаждаясь каждым движением, и впервые, может быть, за всю свою жизнь, не думал о наследнике. Он думал о ней. О том, как она хочет его — именно его, а не короля, не дракона, не власть. О том, как ее тело отвечает ему с искренностью, которую не подделать. О том, как она кричит, когда кончает, и как ее ногти впиваются в его спину. Он думал о том, что она его. Полностью. Абсолютно. Его женщина. Его жена. Его дурочка. Он чувствовал, что она близка снова — по тому, как изменился ритм ее дыхания, как напряглись мышцы ее живота, как она закусила губу, сдерживая стоны. Он ускорился, входя глубже, резче, и она вскрикнула — и в этот момент он тоже кончил, изливаясь в нее горячей, пульсирующей волной. Ее оргазм совпал с его, и на мгновение мир перестал существовать. Были только они двое, сплетенные в мокрых простынях, мокрые от пота и воды, дышащие как загнанные звери. Он скатился в сторону, но не отпустил ее. Притянул к себе, прижал к своей груди. Она чувствовала, как бьется его сердце — быстро, сильно, как барабан войны. Ее собственное сердце билось в том же ритме. Она больше не спрашивала, уйдет ли он. Она уже знала ответ. Ее пальцы рассеянно гладили шрамы на его груди, пересчитывая их, словно страницы книги, которую она собиралась читать всю жизнь. — Я прикажу Тианне не приближаться к тебе, — сказал он в темноту. Его голос звучал устало, но твердо. — Она больше не будет тебя донимать. — Спасибо, Ваша Милость, — прошептала она. — Не называй меня так, — буркнул он. Она приподняла голову, заглядывая ему в лицо. — А как тогда? — По имени. Как тогда, когда стонала подо мной. Ты моя жена, а не просительница. Перестань выкать. — Мейгор, — произнесла она тихо, словно пробуя это имя заново, как в первый раз. Он поцеловал ее в макушку, его губы были теплыми, и она чувствовала его дыхание в своих волосах. Его рука легла на ее спину — огромная, тяжелая, надежная. — Спи, жена. Она закрыла глаза. Под ее щекой билось его сердце — размеренно, глухо, сильно. Бабах. Бабах. Бабах. Как далекий барабан, как шаги великана, как прибой о скалы Драконьего Камня. Она слушала этот звук и думала о том, что сказала ему сегодня. «Боль и одиночество». Она не знала, откуда взялись эти слова. Они пришли сами — как знание о содержимом пузырька, как знание о том, что внутри вещей. И она знала, что не ошиблась. Он был полон боли — старой, застарелой, как гной в незаживающей ране. И он был одинок — бесконечно, чудовищно одинок в своей власти, в своей жестокости, в своем величии. Она не могла излечить его боль. Но она могла быть рядом. Могла делить с ним одиночество. Могла быть его. И пока его сердце продолжало биться под ее щекой, Вейла поняла, что готова слушать его вечно. Что нет в мире другой музыки, которую она хотела бы слышать. Что если это и есть безумие — что ж, она принимает его. Пусть зовут дурой. Пусть зовут сумасшедшей. Она там, где хочет быть. Она там, где должна быть. Рядом с драконом. В его огне.