Свет в его тьме

В покоях Вейлы пахло лавандой, старой бумагой и им. Этот запах — сухой, горячий, с металлическим оттенком — въелся в гобелены, в простыни, в подушки. Она уже не замечала его, как не замечают воздух, которым дышат, но знала: если его убрать, она сразу почувствует пустоту. Солнце только начинало заливать комнату жидким золотом, лучи ползли по каменному полу, по краю ковра, по смятому одеялу. За окном кричали чайки — они всегда кричали над Черноводным заливом на рассвете, сварливые и голодные. Вейла лежала в постели, натянув одеяло до подбородка, и наблюдала за мужем. Мейгор стоял у окна, спиной к ней, уже полностью одетый. Черный камзол с алыми драконами на плечах сидел на его широкой спине как влитой. Сапоги были начищены до тусклого блеска. Меч висел на поясе. Он смотрел в окно, сложив руки за спиной, и молчал. Он больше не уходил на рассвете. В первые дни после свадьбы он исчезал, пока она спала, оставляя только вмятину на подушке. Но что-то изменилось. Теперь он стоял у окна и смотрел, как солнце поднимается над заливом. Иногда он даже оставался на завтрак — они ели вместе, за маленьким столиком у камина, и он расспрашивал ее о книгах, которые она читала. "История Семи Королевств до Завоевания", "О драконах и их повадках", "Право наследования в Валирии". Она отвечала, а он слушал — не так, как слушают ребенка или дурочку, а так, как слушают равного. Это было ново и непривычно. Тианна притихла. После того случая с настойкой она больше не появлялась в покоях Вейлы, не присылала служанок с "приглашениями" в сад, не пыталась контролировать. Она затаилась, как змея в норе, и Вейла знала, что это затишье временное. Но пока оно было, она наслаждалась им. Другие жены, должно быть, радовались — король больше не ходил к ним, не требовал исполнения супружеского долга, не заставлял считать трещины на потолке. Он приходил только к ней. Каждую ночь. О чем он думал сейчас, стоя у окна? Его плечи были напряжены, и она видела, как желваки на его челюстях то сжимаются, то разжимаются. Она знала этот признак. Что-то его беспокоило. — О чем ты думаешь? — спросила она. Он не обернулся. — О том, что не хочу идти на Совет. — Так не ходи. Он фыркнул — коротко, сухо, без веселья. — Меня ждут. Палачи. Строители. Замок достроен. — Он повернул голову, и она увидела его профиль — тяжелый, резкий, освещенный утренним солнцем. — Третий день строители пируют в Большом Зале. Я велел выставить им лучшее вино и баранину. Они думают, что празднуют завершение работы. А я приказал гвардейцам перебить их всех до единого. Сегодня. Сейчас. Я должен проследить за исполнением. Вейла села в постели. Одеяло соскользнуло, открывая ее плечи, но она не обратила внимания. — Почему? — Потому что они знают каждый камень этого замка. Каждый тайный ход. Каждую потайную дверь, каждый лаз, каждый подземный тоннель. Пока они живы, безопасность Красного замка под угрозой. Любого из них могут подкупить. Или пытать, чтобы выведать секреты. — Он говорил спокойно, почти устало, словно повторял урок, выученный много лет назад. — Это обычная практика. Мой отец сделал бы так же. — Твой отец не казнил строителей Красного замка, — заметила она. — Мой отец не достроил Красный замок. Это сделал я. Вейла откинула одеяло и встала с кровати. Она была босая, в тонкой ночной рубашке, и каменный пол холодил ступни. Она подошла к нему и стала рядом, глядя в окно. Во дворе уже суетились слуги. Гвардейцы строились в шеренгу. Где-то далеко, в Большом Зале, строители допивали последние кубки — они еще не знали, что этот пир для них последний. — Ты не хочешь этого делать, — сказала она. Это был не вопрос. — Я устал от смертей, — ответил он, не глядя на нее. — Но я должен. — Почему? — Потому что меня все ненавидят. Ты не забыла? Каждый второй лорд в королевстве спит и видит, как моя голова катится с Железного Трона. Если я дам слабину, если я позволю хоть одной трещине появиться в моей броне, они разорвут меня. Моя мать всегда говорила... — Твоя мать мертва, — мягко перебила она. Он повернулся к ней. Его лицо было мрачным, но в глазах она увидела не гнев — что-то другое. Усталость? Сомнение? — Твои гвардейцы, — продолжила она. — Те, кому ты приказал убивать строителей. Они давали клятву защищать короля, а не резать безоружных пьяных людей. Они воины, как и ты. Как ты думаешь, что они чувствуют? — Они выполняют приказы. — Они выполняют приказы, потому что боятся тебя. Но они не уважают тебя. — Она положила ладонь на его руку. — Ты сам сказал: тебя все ненавидят. Зачем тебе давать им еще один повод для ненависти? Гвардейцы — твоя опора. Если они отвернутся от тебя, никакие тайные ходы не спасут. Уважай их, и они будут уважать тебя. Он смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. Она чувствовала, как под ее ладонью напрягаются мышцы его руки. — Ты говоришь странные вещи, — сказал он наконец. — Я же странная, — согласилась она. — Ты сам мне это говорил. — Ты советуешь мне быть слабым. — Я советую тебе быть мудрым. Это разные вещи. Он высвободил руку и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Вейла осталась стоять у окна, глядя ему вслед. Она не знала, послушает ли он ее. Она вообще не знала, почему он слушает ее — хотя бы иногда, хотя бы краем уха. Но что-то менялось. Она чувствовала это, как чувствуют приближение грозы — по давлению в воздухе, по запаху, по тому, как потрескивает на кончиках пальцев невидимое электричество. Мейгор шел по коридорам Красного замка, и каждый его шаг гулко отдавался под каменными сводами. Мимо проплывали лица гвардейцев в белых плащах — они вытягивались при его приближении, отдавали честь, но он видел их глаза. В них не было преданности. Была покорность. Был страх. Было что-то, чему он никогда не давал названия, но что узнавал безошибочно — то самое выражение, с которым смотрят на бешеного пса. Опасливо. С оглядкой. С тайной надеждой, что он пройдет мимо и не заметит. Он приказал им убить безоружных. Строителей, которые три года возводили эти стены. Каменщиков, штукатуров, плотников. Тех, кто своими руками создал крепость, которую он теперь называл домом. Они пили его вино и ели его баранину, не зная, что это их последняя трапеза. А гвардейцы должны были стать палачами. Воины, которые клялись защищать корону, — мясниками. Голова начинала болеть. Знакомая пульсация в висках — тук-тук, тук-тук, — как будто кто-то бил изнутри маленьким молоточком. Он прищурился, потер переносицу. Боль всегда приходила в самые неподходящие моменты. Или, наоборот, в самые подходящие? Может быть, она была его единственным честным советником — единственной, кто не боялась, не льстила, не предавала. Боль была честной. Боль была постоянной. Боль была с ним всегда, сколько он себя помнил. "Уважай их, и они будут уважать тебя". Слова Вейлы крутились у него в голове, назойливые, как мухи над падалью. Чушь. Бабьи сказки. Уважение не удерживает трон. Трон удерживает страх. Так учила мать. "Пусть лучше тебя боятся, чем любят", — говорила она, цитируя какого-то древнего полководца. "Любовь проходит, страх остается". И Тианна говорила то же самое, когда нашептывала ему на ухо имена заговорщиков: "Они понимают только силу, Ваша Милость. Только кровь. Только огонь". Но сколько лет он правил страхом? Три года с тех пор, как занял трон. Дольше — с тех пор, как стал десницей при Эйнисе. Еще дольше — с тех пор, как мать вложила ему в руки кинжал и заставила убить кота. Он правил страхом всю свою жизнь. И что он получил? Армию мятежников, которая прячется в лесах. Лордов, которые плетут заговоры за его спиной. Септонов, которые проклинают его с амвонов. Народ, который ненавидит его так люто, что готов штурмовать ворота столицы. И гвардейцев, которые смотрят на него, как на бешеного пса. "Они воины, как и ты". А сколько их? Горстка. Сотня? Меньше? Он никогда не считал. Они были для него инструментом, функцией, частью механизма, который должен был работать бесперебойно. Он не думал о них как о людях. Он вообще не думал о людях как о людях — только как о пешках на доске, которую он пытался удержать под контролем. Но что, если пешки решат, что король — слишком опасная фигура, чтобы защищать его? Что, если однажды ночью белый плащ войдет в его спальню не для того, чтобы охранять, а для того, чтобы вонзить нож в горло? Он встряхнул головой. Боль усилилась. В висках стучало так, что перед глазами плыли темные пятна. Он вошел в Большой Зал. Зал был полон. Строители — три сотни, а может, больше, — сидели за длинными столами, заставленными кувшинами и блюдами. Многие были уже давным-давно пьяны — они орали песни, стучали кулаками по столам, хохотали. Они думали, что празднуют. Запах жареного мяса, вина и пота стоял в воздухе тяжелой пеленой. Свечи оплывали в канделябрах. Гвардейцы уже строились вдоль стен — он отдал приказ заранее, и теперь сотня воинов в белых плащах ждали его сигнала. Когда Мейгор вошел, смех стих. Строители повернули головы — некоторые еще улыбались, но улыбки сползали с их лиц, как песок с лопаты. Они видели короля, и они видели гвардейцев. Кто-то, самый трезвый, начал подниматься. Кто-то схватился за край стола. Капитан гвардейцев — сир Гаррольд Ланг, высокий седовласый рыцарь с лицом, изрезанным морщинами, — шагнул вперед. Его рука лежала на рукояти меча. — Ваша Милость, — произнес он, и голос его был напряженным, как натянутая тетива. — Мы ждали вашего приказа. Мейгор смотрел на строителей. Один из них — совсем мальчишка, может быть, пятнадцати лет, с копной рыжих волос и лицом, усыпанным веснушками, — смотрел на него расширенными от ужаса глазами. Он был подмастерьем, наверное. Или учеником каменщика. Или просто сыном кого-то из рабочих, который помогал таскать раствор. Он был слишком молод, чтобы умирать. Но какое это имело значение? Смерть не разбирает по возрасту. Смерть — это просто смерть. Мейгор открыл рот, чтобы произнести приказ. И остановился. "Уважай их". Что-то внутри него — то самое, что умерло в тот день, когда он убил кота, или, может быть, то, что никогда не рождалось, — шевельнулось. Как зверь, который спал десятилетиями и вдруг открыл глаза. Он смотрел на рыжего мальчишку, на его побелевшее лицо, на его дрожащие руки, и думал о том, что этот мальчишка ничем не отличается от него самого в три года. Такой же испуганный. Такой же беззащитный перед лицом силы, которую не может контролировать. — Ваша Милость? — переспросил сир Гаррольд. — Прикажете начинать? Мейгор моргнул. Голова раскалывалась. Перед глазами плыло. — Отпустите их, — сказал он. Тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивают свечи. Капитан уставился на него так, словно у короля выросла вторая голова. — Ваша... Милость? — Отпустите. Всех. И заплатите, сколько положено за работу. За полный расчет. — Он говорил медленно, с трудом выталкивая слова. — Они свободны. Никто не двигался. Строители застыли. Гвардейцы застыли. Сам воздух, казалось, застыл. А потом сир Гаррольд медленно, очень медленно убрал руку с рукояти меча. Его лицо — каменное, ничего не выражающее, как и подобало лицу командира Королевской Гвардии, — на мгновение дрогнуло. Что-то промелькнуло в его глазах. Не благодарность, нет. Скорее — изумление. И, может быть, крошечная искра того самого уважения, о котором говорила Вейла. — Слушаюсь, Ваша Милость, — произнес он и повернулся к гвардейцам. — Вы слышали короля. Отпустить людей. Выплатить жалование. Живо. Мейгор развернулся и вышел. Он шел, не глядя по сторонам, и каждый шаг отдавался в голове ударом молота. Он чувствовал, как внутри что-то рушится — стена, которую он строил всю жизнь, давала трещину. Он не понимал, правильно ли поступил или совершил величайшую ошибку в своей жизни. Паранойя, его верная спутница, уже нашептывала в ухо: "Теперь они знают, что ты слаб. Теперь они расскажут всем о тайных ходах. Теперь враги проберутся в замок. Теперь ты умрешь. Ты труп, Мейгор. Ты покойник". Он почти бежал. Коридоры сменялись лестницами, лестницы — коридорами. Гвардейцы шарахались от него. Слуги вжимались в стены. Он добрался до Зала Совета — небольшой комнаты с низким потолком, где его уже ждали. Их было четверо. Верховный септон, тучный и потный, сжимал в руках хрустальную звезду. Гранд-мейстер Беннифер сидел с прямой спиной, перебирая пальцами звенья своей цепи. Саймон Легг, палач, развалился на стуле с таким видом, словно предвкушал развлечение. И Тианна — она стояла у стены, в тени, и ее черные глаза следили за ним, как глаза кошки следят за раненой птицей. — Ваша Милость, — начал Легг, поднимаясь. — Строителей уже, должно быть, казнили, как и было приказано вами. Как прикажете поступить? Может быть, повесить тела на стенах для устрашения? Или... — Я отпустил их, — перебил Мейгор. Голос его был хриплым. — Нет тел. Нет казни. Они ушли. Повисла пауза. Септон переглянулся с палачом. Тианна выступила из тени, и на ее лице было выражение, которое Мейгор слишком хорошо знал, — смесь подобострастия и осторожности. — Как же это, Ваша Милость? — произнесла она мягко, вкрадчиво. — Строители знают тайны замка. Если они уйдут... — Я сказал. — Но... — Я СКАЗАЛ! — Он ударил кулаком по столу с такой силой, что доска треснула. Кувшин с вином опрокинулся, и темная жидкость растеклась по картам и свиткам, как кровь. — ВЫ ВСЕ! ВОН! ВСЕ! СОВЕТ РАСПУЩЕН! Он крушил все, до чего мог дотянуться. Стулья летели в стены. Свитки рассыпались по полу. Септон, подобрав рясу, бросился к двери с неожиданной для его комплекции прытью. Легг последовал за ним, бормоча что-то себе под нос. Мейстер Беннифер поднялся медленно, с достоинством, и перед тем, как выйти, посмотрел на короля долгим взглядом. В его старых глазах читалось не осуждение, не страх — что-то похожее на одобрение. Он слегка кивнул и вышел. Осталась только Тианна. Она метнулась к нему, как змея, скользнула под руку, обвила пальцами его запястье. — Ваша Милость, успокойтесь. У вас мигрень. Это все из-за нее. Выпейте, — она уже доставала из поясного кошеля знакомый пузырек, подносила к его губам. — Вот. Выпейте. Вам сразу станет легче. Это все проклятая боль, она мучает вас, она заставляет вас принимать неверные решения. Вы же не хотели отпускать строителей. Вы же знаете, что это ошибка... Он смотрел на пузырек. Мутная жидкость. Горький запах. Слова Вейлы звенели в ушах: "Там не было ничего для здоровья. Скорее для хвори". Он не знал, правда ли это. Может быть, Вейла ошиблась. Может быть, Тианна действительно пыталась помочь — она всегда помогала, всегда была рядом, всегда поддерживала. Но что-то внутри него, то самое, что только что проснулось, кричало: нет. Нет. Нет. Он вырвал руку. Схватил пузырек и швырнул его в стену. Стекло разлетелось на тысячу осколков, и мутная жидкость потекла по камню, оставляя маслянистый след. — Убирайся, — сказал он. Голос его был тихим, но в нем звенела сталь. — Ваша Милость... — УБИРАЙСЯ! Он толкнул ее — не сильно, но достаточно, чтобы она отшатнулась. Ее лицо исказилось на мгновение, и под маской любезности он увидел то, что пряталось там всегда: ярость. Чистую, концентрированную, бессильную ярость. А потом она взяла себя в руки, натянула улыбку, как перчатку, и выскользнула за дверь. Мейгор остался один. Зал Совета был разгромлен. Стол треснул. Карты залиты вином. Стулья перевернуты. Он стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша, и голова его пульсировала так, словно череп вот-вот треснет. Боль была невыносимой. Она застилала глаза, искажала звуки, превращала свет факелов в рваные оранжевые пятна. Он пошел. Он не знал, куда идет. Ноги несли его сами — через коридоры, мимо гвардейцев, мимо слуг, мимо замерших в поклонах придворных. Он шел, почти ничего не видя, ведя рукой по стене, чтобы не упасть. Восточное крыло. Знакомая дверь. Стража расступилась, не посмев преградить путь. Вейла сидела в кресле у камина с книгой на коленях. Она подняла голову, когда он вошел, и ее лицо было спокойным, ясным, словно она ждала его. Словно она знала, что он придет. Он ничего не сказал. Он пересек комнату нетвердыми шагами и опустился на колени перед ее креслом — тяжело, как падает срубленное дерево. Его голова упала на ее колени, и он закрыл глаза. Ее пальцы коснулись его волос. Легко, почти невесомо. Они гладили его — от лба к затылку, от затылка ко лбу, — и с каждым движением боль отступала. Не исчезала совсем, но уходила на шаг, на два, на расстояние вытянутой руки. Пелена перед глазами рассеялась. Стук в висках стих до едва слышного ритма. Она ничего не спрашивала. Она просто гладила его, и ее пальцы были прохладными и нежными. Он чувствовал под щекой тепло ее бедер, слышал ее дыхание, вдыхал запах лаванды и старой бумаги. И мир — тот самый мир, который пять минут назад рушился и рассыпался, — медленно вставал на место. — Я отпустил их, — сказал он, не поднимая головы. — Строителей. Всех. — Хорошо, — ответила она. — Ты поступил правильно. — Это глупость. Теперь они расскажут всем о тайных ходах. Теперь враги... — Драконы не совершают глупостей, — перебила она. — Или, по крайней мере, не переживают о них. Он горько усмехнулся. — Ты и правда думаешь, что я дракон? — Самый сильный из нашего рода. — Меня прокляли боги. У меня жена — дурочка. — У тебя есть еще четыре, — заметила она, и в ее голосе промелькнуло что-то похожее на лукавство. — Выбор большой. Он поднял голову и посмотрел на нее. — Я не хочу их. Я хочу тебя. Видимо, я окончательно сошел с ума. — Это хорошо, — сказала она серьезно. — Значит, мы оба сумасшедшие. Он смотрел на нее снизу вверх — на ее лицо, освещенное огнем камина, на лиловые глаза, на серебристые волосы, распущенные по плечам. Она была красива. Она была странна. Она была его. И он не понимал почему. Почему она — вот эта тихая, не от мира сего девушка, которую все считали дурочкой, — оказалась единственной, кто говорит ему правду? Почему она не боится? Почему она не ненавидит? Почему она сидит здесь, в этом кресле, и гладит его по голове, как ребенка, и говорит вещи, которые переворачивают все, чему его учили? Он поднялся одним движением. Подхватил ее на руки — легкую, почти невесомую, — и сел в кресло сам, усаживая ее к себе на колени. Она ахнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Его руки задрали юбки ее платья, сминая тонкую ткань, освобождая доступ к обнаженной коже. Она была теплой, нежной, и пахла лавандой и розами. Он развязал шнуровку на штанах. — Сейчас? — спросила она, и ее глаза расширились. — Разве это не нужно делать ночью? — Это нужно делать всегда, когда захочется, — ответил он. — О-о-о... — протянула она, и в ее голосе было столько искреннего удивления, что он невольно усмехнулся. Усмехнулся — не хмыкнул, не фыркнул, а именно усмехнулся, краешком рта. Он поднял ее за бедра и насадил на себя. Она была влажной — то ли от возбуждения, то ли от того, что ее тело уже привыкло к нему, узнавало его и отзывалось прежде, чем разум успевал подать сигнал. Она вскрикнула — тихо, коротко, — и ее пальцы вцепились в его плечи. — Ты мое лекарство от головной боли, — сказал он, направляя ее движения. — Так что старайся. Она начала двигаться. Сначала неумело — она все еще училась, все еще привыкала к его телу, к его размеру. Но она училась быстро, его маленькая дурочка. Она ловила ритм, приноравливалась, подавалась вперед и вверх, принимая его все глубже. Ее бедра двигались плавно, как волны, и серебристые волосы рассыпались по плечам, окутывая их обоих светящимся покрывалом. Мейгор смотрел на нее. Огонь камина играл на ее коже, рисуя золотые и розовые узоры. Капелька пота скатилась по ее шее, спустилась в ложбинку между грудей. Ее губы были приоткрыты, глаза затуманены. Она стонала — тихо, гортанно, и эти звуки были для него лучшей музыкой, чем все арфы и лютни, вместе взятые. Он сжал ее бедра, направляя, и рванулся вверх, входя еще глубже. Она вскрикнула громче. Он наклонился и прикусил кожу у нее на шее — не сильно, но достаточно, чтобы оставить метку, красный след, который завтра будет синеть. Его метка. Его клеймо. Его женщина. Его рука скользнула вниз, туда, где их тела соединялись, и палец нашел тот самый чувствительный бугорок. Она задохнулась. Ее движения стали рваными, судорожными. Она была близко — он чувствовал это по тому, как ее внутренние мышцы сжимались вокруг него, как дрожали бедра, как прерывисто и часто билось ее сердце. — Мейгор... — прошептала она, и в ее голосе была мольба, которую она не могла сформулировать словами. Он поцеловал ее — глубоко, жадно, заглушая ее стон. И она взорвалась вокруг него, содрогаясь всем телом, впиваясь ногтями в его плечи. Ее наслаждение было таким сильным, что он почувствовал его почти физически — как волну жара, прошедшую сквозь него. И это добило его. Он кончил с низким, гортанным рыком, изливаясь глубоко в нее. Она обмякла на его груди, как тряпичная кукла. Ее дыхание было частым и горячим на его шее. Он держал ее, обхватив руками, чувствуя, как ее сердце постепенно замедляется, успокаивается, входит в ритм, синхронный с его собственным. Они сидели так долго. Молча. В покое. Мир за окнами Красного замка продолжал вращаться — где-то плели заговоры, где-то точили мечи, где-то шептались о наследнике и узурпаторе, — но здесь, в этой комнате, времени не существовало. — Ты же говорил, что должен идти на Совет, — тихо сказала она наконец. — Я распустил его. Она хмыкнула, кажется, совсем не удивленная. — Тогда тебе нужен новый. — Никто из благородных лордов не захочет со мной работать. — Тогда найди неблагородных, — сказала она просто, и в ее словах было столько практичного здравого смысла, что он снова усмехнулся. — Моя жена слишком уверена во мне. — Так и есть. Это заслуженно. Он вздохнул и поцеловал ее в макушку, вдыхая запах лаванды. Вечером того же дня Мейгор Таргариен собрал двор в Тронном Зале. Этот зал был сердцем Красного замка. Огромный, с высоченными сводами, которые терялись в темноте под потолком, он был построен так, чтобы внушать трепет. Колонны из черного мрамора поддерживали крышу, и на каждой колонне висел штандарт с трехглавым драконом. Железный Трон стоял на возвышении — гора мечей, сплавленных воедино драконьим огнем, уродливая и величественная одновременно. Говорили, что Эйгон Завоеватель велел сделать его неудобным специально, чтобы ни один король не чувствовал себя на нем слишком комфортно. Мейгор ненавидел этот трон. Он был слишком остер, слишком церемониален. Но сегодня он взошел на него без колебаний. Зал был полон. Придворные — те немногие, что еще оставались при дворе Мейгора, — жались к стенам, перешептываясь. Жены стояли отдельной группой у подножия трона: Элинор, бледная как полотно; Джейн, сжимающая руки в замок; Рейна с пылающим взглядом и гордо поднятой головой; Тианна, скрывающая лицо под маской невозмутимости. И Вейла — она стояла чуть в стороне, и на ее губах играла легкая улыбка. Но главными в этом зале были не придворные и не жены. Главными были гвардейцы. Они выстроились шеренгами вдоль стен — десятки и десятки рыцарей в белых плащах, в полном вооружении, с мечами в ножнах. Их лица были каменными. Они не знали, зачем король созвал их. Ходили слухи о том, что Мейгор в ярости разогнал Совет. Ходили слухи о том, что он отпустил строителей. Ходили слухи о том, что он разбил настойку Тианны. Никто не знал, чего ожидать. Гвардейцы приготовились к худшему — они думали, что король будет наказывать их за свою же слабость. Может быть, казнит кого-то для острастки. Может быть, устроит показательную порку. Может быть, снова прикажет делать то, что противно их чести. Мейгор смотрел на них с высоты Железного Трона. Он видел их лица. Он видел их глаза. В них не было преданности, но в них больше не было и того особого выражения, с которым смотрят на бешеного пса. После того, что случилось в Большом Зале — после того, как он отпустил строителей, — что-то изменилось. Они все еще боялись его. Но теперь в их страхе появился оттенок... любопытства? Ожидания? Он не знал. Он думал о словах Вейлы. "Они воины, как и ты. Уважай их". Мать никогда не говорила ему такого. Мать говорила: "Бей первым. Лучший враг — мертвый враг. Страх — единственное, что держит людей в узде". Тианна говорила то же самое. Все его советники — те, кого он разогнал, — говорили то же самое. И он им верил. Он жил по этим правилам. Он правил так три года. И вот результат: его ненавидят лорды, его проклинает Септа, его гвардейцы смотрят на него с опаской, а мальчишка Джехейрис собирает сторонников в Штормовом Пределе. Страх перестает работать, когда у врага есть альтернатива. А у Джейхейриса она была. Он был молод, красив, умен. Он обещал мир. Он обещал справедливость. Он обещал конец террору. И лорды — те самые лорды, которые сейчас дрожали при одном имени Мейгора, — тайком посылали ему письма с заверениями в верности. Чтобы удержать трон, ему нужно было нечто большее, чем страх. Ему нужна была армия, которая будет стоять за него не из-под палки, а по убеждению. Ему нужны были люди, которые свяжут свою судьбу с его судьбой. Которые не смогут предать его, потому что предать его будет означать предать самих себя. Он заговорил. Его голос разнесся под сводами Тронного Зала — низкий, тяжелый, как гром за горизонтом: — Рыцари Королевской Гвардии. Вы служите короне с того дня, как принесли свои обеты. Вы проливаете кровь. Вы отдаете жизни. Вы защищаете трон от врагов внешних и внутренних. Я — воин, как и вы. Я знаю, что значит сражаться. Я знаю, что значит терять братьев по оружию. И я знаю, что до сих пор ваша служба оплачивалась только жалованьем. Жалованьем, которое вы тратите, не имея права владеть землей, заводить семью, оставлять наследство. Он сделал паузу. В зале стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивают факелы на стенах. Гвардейцы застыли. Кто-то из них перестал дышать. — Это меняется. Сегодня. Сейчас. Каждый рыцарь Королевской Гвардии получает титул лорда и земельное пожалование из числа владений, конфискованных у мятежников. Отныне вы — не просто воины. Вы — лендлорды. Ваше благосостояние, ваше будущее, будущее ваших семей напрямую зависит от выживания короны. Если я паду — ваши земли отберут. Если я стою — вы стоите вместе со мной. По рядам гвардейцев прошел ропот — не недовольный, не испуганный, а изумленный. Земля. Титул. То, чего у них никогда не было. То, чего им никогда не обещали. Обеты безбрачия, безденежья, безземелья — они были незыблемы со времен давних королей. А теперь... Мейгор продолжил, и его голос стал жестче, тверже: — Но это не все. Отныне Королевская Гвардия становится высшим судебным органом по делам об измене. Вы получаете право судить лордов. Любой, кто поднимет оружие против короны, предстанет перед вашим судом. Это ставит вас выше обычного дворянства. Это делает вас опорой трона не на словах, а на деле. Тишина. А потом — звон. Один за другим гвардейцы опускались на колено. Мечи в ножнах ударялись о каменный пол. Белые плащи расстилались по черному мрамору, как снег. Капитан Гаррольд Ланг опустился первым — старый воин, седовласый, с лицом, изрезанным морщинами. В его глазах больше не было опаски. В них было уважение. Двор безмолвствовал. Придворные переглядывались, не в силах осознать происходящее. Тианна стояла с каменным лицом, но ее пальцы, сжимавшие складки платья, побелели. Рейна смотрела на Мейгора с выражением, в котором смешались ненависть и что-то новое — может быть, недоверчивое изумление. Элинор и Джейн испуганно жались друг к другу, не понимая, что происходит. И только Вейла улыбалась. Мейгор встал с трона. Он поднял руку, и гвардейцы поднялись с колен. — Мейстер Беннифер, — позвал он, и старик выступил вперед из тени колонны, где стоял все это время. — Вы один остались при мне. Запишите указ и разошлите во все уголки королевства. Пусть все знают: тот, кто идет против короны, лишается всего. Тот, кто предан короне, получает все. Беннифер кивнул. Его старое, морщинистое лицо осветилось чем-то похожим на улыбку. — Будет исполнено, Ваша Милость. Мейгор спускался с возвышения, когда поймал взгляд Вейлы. Она смотрела на него, и в ее лиловых глазах было выражение, которого он никогда не видел ни у одной женщины. Гордость. Она гордилась им. Она — его маленькая дурочка, его бесполезная жена, его странная, не от мира сего племянница — гордилась им так, словно он только что выиграл величайшую битву в своей жизни. И, возможно, так оно и было. Вечером, когда они лежали в постели, и огонь в камине догорал до углей, Вейла спросила: — Почему ты слушаешь меня? Он лежал на спине, глядя в балдахин. Ее голова покоилась на его плече. — Я не знаю, — ответил он честно. — Это странно, да? — Все в тебе странно. — Он помолчал. — Ты — единственная, кто говорит мне правду, не ожидая ничего взамен. Тианна хочет власти. Лорды хотят пережить мое правление. Гвардейцы хотят земель — теперь они у них есть. А ты... чего хочешь ты? Она задумалась. Ее пальцы рассеянно чертили узоры на его груди, обводя шрамы. — Я хочу, чтобы ты был, — сказала она наконец. — Что? — Я хочу, чтобы ты был. Со мной. Рядом. Вот такой — хмурый, жестокий, мой. Я хочу просыпаться и видеть тебя у окна. Я хочу засыпать на твоем плече. Я хочу слышать, как бьется твое сердце, и знать, что оно бьется. Этого достаточно. — Ты действительно сумасшедшая, — сказал он, но в его голосе не было насмешки. Она улыбнулась ярко, будто он ей комплимент отвесил. Он повернулся к ней. В темноте ее глаза казались почти черными, но он знал, что они лиловые. Он знал каждую черточку ее лица, каждый изгиб, каждую родинку. Он не должен был знать этого. Он не должен был хотеть этого знать. Но он знал. — Мне страшно, — сказал он тихо. Слова были трудными, как камни, которые он выкатывал из груди по одному. — Я не умею... не так. Меня учили убивать. Меня не учили любить. Я не знаю, как. — Ты учишься, — сказала она. — Я тоже учусь. Мы оба сумасшедшие. Но у нас есть время. Он обхватил ее рукой и притянул ближе. Она была теплой. Она была настоящей. Она была его. И где-то глубоко внутри — в том месте, которое он считал мертвым с трех лет, — что-то шевелилось. Что-то, что еще не имело названия, но уже начинало дышать.