Свет в его тьме

Пробуждение пришло не сразу — сначала была темнота, теплая и вязкая, как мед, потом — ощущение чужеродности внутри собственного тела, словно что-то, дремавшее до сих пор, вдруг проснулось и заявило о себе. Вейла открыла глаза и поняла, что ее тошнит. Это была не та легкая дурнота, что случается от выпитого накануне вина или от слишком жирной пищи. Нет — это была глубокая, всепоглощающая волна, поднимавшаяся откуда-то из самого нутра, скручивавшая желудок в тугой узел и толкавшая к горлу. Она едва успела откинуть одеяло, вскочить с постели и, на цыпочках, чтобы не разбудить Мейгора, метнуться за резную деревянную ширму, стоявшую в углу покоев, где на низком столике ждал медный таз для умывания. Ее вырвало — желчью и водой, потому что с вечера она почти ничего не ела. Спазмы сотрясали тело, выворачивая наизнанку, и она вцепилась в края таза, пережидая, пока мир перестанет вращаться перед глазами. Когда все закончилось, она налила воды из кувшина — та была прохладной, настоянной на мяте, — прополоскала рот, умыла лицо. Ее отражение в серебряном зеркале на стене было бледным, с темными кругами под глазами, но глаза — лиловые, глубокие — сияли. Она прижала ладонь к животу, туда, где под тонкой тканью ночной рубашки еще ничего не было заметно. Но изменения были. Ее грудь стала чувствительнее, а запахи — острее. Вчера за ужином она не могла есть мясо, потому что запах жареной баранины вызывал тошноту. Она сказала, что просто не голодна. Мейгор не обратил внимания — он был занят бумагами, которые принес мейстер Беннифер. Женские дни не приходили уже второй месяц. Сначала она думала — волнение, перемена обстановки, стресс после свадьбы. Такое бывает, говорили служанки. Но теперь она знала. Не умом — тем глубинным, безошибочным знанием, которое иногда посещало ее и которое она никогда не пыталась объяснять другим. Внутри нее рос ребенок. Его ребенок. Их сын. Она не знала, откуда взялась уверенность, что это будет сын. Она просто видела его — маленького, серьезного, с серебристыми волосиками и лиловыми, как у отца, глазами. Хмурого, но справедливого. Сильного, но мудрого. Дракона, рожденного от двух драконов. Она улыбнулась своему отражению и снова прижала ладонь к животу, словно пытаясь передать крошечному существу внутри частицу своего тепла. Улыбка вышла дрожащей, неуверенной — она боялась. Боялась надеяться, боялась впускать эту мысль в голову, боялась, что все окажется ошибкой, ложной тревогой, пустым животом и разбитыми мечтами. Но внутренний голос — тот самый, который никогда не ошибался, — твердил: да. Он здесь. Он растет. Нужно было сказать Мейгору. Но не сейчас. Не сегодня. Она хотела быть уверенной до конца — до того момента, когда даже старый мейстер Беннифер, осторожный и скептичный, подтвердит то, что она уже знала. Она не хотела давать ему надежду, которая может разбиться. У него и так было слишком много разбитых надежд. Слишком много мертвых детей от других жен, слишком много выкидышей, слишком много проклятий, которые, как говорили, преследовали его с рождения. Вейла не верила в проклятия. Она верила в драконов. А драконы не проклинают — они жгут. Она вернулась в постель, осторожно легла рядом с ним и приподнялась на локте, разглядывая его лицо. Во сне Мейгор выглядел иначе. Морщины, прорезавшие лоб и щеки, разглаживались. Вечно сжатые челюсти расслаблялись. Суровый изгиб рта смягчался, и он казался моложе, почти таким, каким она представляла его в юности — до того, как мать вытравила из него все человеческое. Он был огромен даже сейчас, безоружный, спящий: плечи, занимавшие половину кровати, руки, на которых бугрились мышцы, грудь, вздымавшаяся и опускавшаяся в глубоком, ровном ритме. Шрамы — белые, розовые, серебристые — пересекали его кожу, как карта всех битв, которые он пережил. Она знала их наперечет. Тот, что на левом боку, — из битвы у Озера Божьего Ока. Тот, что на ключице, — еще со времен службы десницей при Эйнисе. Тот, что на предплечье, — она не знала его истории, но целовала его каждую ночь. Она протянула руку и легко, едва касаясь, погладила его по волосам. Серебристые пряди были жесткими на ощупь, как грива льва. Он вздохнул во сне и повернул голову к ее прикосновению. — Доброе утро, — прошептала она, когда его веки дрогнули. Он открыл глаза — темно-лиловые, еще затуманенные сном, но уже цепкие, впитывающие реальность, как губка впитывает воду. И вдруг — без предупреждения, без слова — перехватил ее ладонь и поднес к губам. Поцеловал. Не так, как целовал ночью — жадно, властно, требовательно, — а иначе. Мягко. Бережно. Словно она была сделана из драгоценного фарфора, который он боялся разбить. Вейла замерла, не в силах скрыть изумление на лице. Мейгор Таргариен, Жестокий Король, Убийца Племянников, никогда не был нежным. Он был страстным, грубым, временами почти звериным в своей жажде — но не нежным. Это было что-то новое, что-то, чему она не могла подобрать названия. — Что? — спросил он, заметив ее изумленный взгляд. Его голос был хриплым со сна, но уголок рта уже полз вверх. — Ничего. Просто... — она покачала головой. — Ты удивил меня. — Я король. Короли умеют удивлять. — Он хмыкнул. — И не хмурься, — продолжил, отпуская ее руку. — Морщины появятся раньше срока. Она рассмеялась — тихо, серебристо, как колокольчик. — Даже с морщинами я буду красивой. Он посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом, словно оценивал. Солнце уже поднялось выше, и лучи падали на ее лицо, освещая каждую черточку — тонкий нос, высокие скулы, лиловые глаза, которые сейчас казались почти прозрачными. — Будешь, — согласился он задумчиво, и в его голосе не было ни тени насмешки. — Ты самая красивая женщина из всех, что я видел. Он сказал это так просто, так буднично, что она не сразу осознала смысл. А когда осознала — покраснела. Она, Вейла Таргариен, которая никогда не краснела от комплиментов, потому что никогда не получала их, почувствовала, как жар приливает к щекам. Мейгор заметил это, хмыкнул и сел на постели, свесив босые ноги на пол. — Что планируешь делать сегодня? — спросил он, не оборачиваясь. Она смотрела, как он натягивает рубаху, как застегивает камзол, как пристегивает меч к поясу. Каждое движение было точным, выверенным, лишенным суеты. — Я слышала от служанок, что в городе появился новый септон, — ответила она, откидываясь на подушки. — Септон Харрис. Он из Староместа. Ученый муж, много лет провел в библиотеках Цитадели. Служанки говорят, что его называют "голосом разума" среди септонов. Его недолюбливают радикалы, потому что он всегда выступал за то, что законы людей и законы богов должны сосуществовать, а не враждовать. Я хочу пригласить его к себе. Поговорить о вере. Мейгор, застегивавший пряжку на поясе, замер и обернулся. Его лицо мгновенно помрачнело. — Септон? — переспросил он с презрением в голосе. — С каких пор моя жена стала набожной? — Ты изгнал Верховного Лизоблюда, — напомнила она спокойно. — Королевству нужен новый Верховный септон. Если ты не назначишь своего, мятежники назначат своего. И тогда каждый септон в каждой деревне будет проповедовать против тебя с амвонов, как они уже делали при Эйнисе. Ты хочешь снова пройти через это? Через Святое Воинство? Через восстания? — Лучший септон — это мертвый септон. Мне следовало бы спалить все септы и всех септонов, — прорычал он. — Их вера — дурная вера. Семеро — выдумка андалов, чужая для Валирии. Истинная вера — это вера наших предков, вера в пламя и кровь. Вейла встала с постели. Она была босая, в тонкой рубашке, и распущенные волосы струились по спине. Она подошла к нему — маленькая, хрупкая, почти невесомая рядом с его громадой — и прижалась всем телом, обхватив руками его торс. Ее щека легла на его грудь, туда, где глухо и размеренно билось сердце. Он замер. А потом его руки — огромные, способные переломить хребет врагу, — легли на ее спину. Осторожно. Почти робко. — Ты прав, — сказала она тихо, не поднимая головы. — Возможно, стоило бы спалить все септы. Но дракон живет среди змей, и змей гораздо больше. Если ты не можешь сжечь их всех — а ты не можешь, — тогда нет ничего плохого в том, чтобы завести с некоторыми из них дружбу. Пусть лучше змеи служат дракону, чем жалят его. Он усмехнулся — она почувствовала это по тому, как дрогнула его грудь. — Почему так оказалось, — произнес он, и его большой палец прошелся по ее щеке, — что моя маленькая дурочка оказалась умнее всего моего Совета, вместе взятого? — У тебя теперь нет Совета, — напомнила она, отстраняясь и беря со столика гребень. — Ты разогнал их. Помнишь? Он помрачнел. Она видела это по тому, как снова сжались его челюсти, как напряглись плечи. — Я не знаю, кого позвать взамен, — признался он. — Все меня ненавидят. Я даже о Старках думал. Вейла, расчесывавшая волосы у зеркала, покачала головой. — Старки — не вариант. Ты это знаешь не хуже меня. — Знаю, — буркнул он. — Они слишком благородны для этого мира. Чтят право престолонаследия, как будто это их священная корова. Для них королем был Эйгон, а я — узурпатор. Они не выступают против меня открыто, потому что у них хватает ума не бросаться на дракона с голыми руками. Но и помогать не станут. — Именно, — кивнула она. — Тебе нужны не благородные. Тебе нужны верные. И не те, кто верен из страха, а те, кто верен из выгоды. Те, чье благополучие зависит от твоего выживания. Он повернулся к ней и сложил руки на груди. На его лице появилось выражение, которое она уже научилась распознавать, — мрачное любопытство. — Раз моя жена такая умная, может, она предложит, кого позвать? Вейла отложила гребень и повернулась к нему. Ее лицо было серьезным, но в глазах горел тот самый огонек, который он тоже уже научился узнавать, — огонек человека, у которого есть план. — У тебя никогда не было настоящего Совета. У тебя были палачи. Лизоблюды, как тот септон. Садисты, как Легг. Интриганты, как Тианна. Никто из них не был тебе полезен — они были полезны только себе. Тебе нужны профессионалы. Люди дела. Мелкие дворяне и богатые торговцы, которые обязаны тебе всем. Которые знают, что если ты падешь, они падут вместе с тобой. Он слушал. Его лицо было непроницаемым, но она знала, что он слушает — внимательно, впитывая каждое слово. — Например? — Ты должен возвышать чиновников и мелких дворян, — продолжила она. — Уничтожить влияние старой, заносчивой аристократии. Например, мастер над монетой. Ты можешь назначить на этот пост человека из богатого торгового дома — не лорда, а купца из Старого города или Ланниспорта. Его бизнес зависит от стабильности короны. Если ты проиграешь, его разорят. Он будет работать на тебя лучше, чем любой лорд, потому что на кону — его собственное золото. Мейгор медленно кивнул. И Вейла добавила, ободренная: — Мастер над законами. Возьми мелкопоместного дворянина, которого старые лорды никогда не примут за своего. У него будет только один покровитель — ты. Он будет судить твоих врагов так, как тебе нужно, потому что он знает: если ты падешь, старые лорды раздавят его, как жука. — Это звучит разумно, — перебил он. — Но мне нужны не только купцы и мелкие дворяне. Мне нужны великие дома. Хотя бы один. Иначе меня сметут. — Возможно, есть такой дом, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ланнистеры. Он расхохотался — коротко, лающе, без веселья. — Ланнистеры? Они сидят в своем Утесе и ждут, чем кончится война. Они не выступят ни за меня, ни за Джехейриса. Им все равно, кто сидит на троне, лишь бы текло золото. — Именно! — Вейла встала и подошла к нему вплотную. — Ты сам сказал. Им важно золото. Так дай им золото. Не проси их о верности — предложи им монополию. Напиши лорду Лайману: "Поддержите меня, и я дарую дому Ланнистеров исключительное право на сбор налогов с торговли драгоценными металлами в Королевской Гавани на двадцать лет". Двадцать лет, Мейгор. Это огромные деньги. Для них ты станешь выгоднее, чем любой другой король, который заставит их платить налоги по старым законам. Ланнистеры — это прагматизм. Лайман Ланнистер не дурак. Он всегда ставит на стабильность и золото. Он смотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Она видела, как в его голове крутятся мысли — тяжелые, медленные, как жернова мельницы. Он не привык думать в таких категориях. Он привык думать в категориях силы, страха, огня. Но то, что она предлагала, было иным — это была политика. Та самая политика, которую мать никогда не учила его вести, потому что считала ее уделом слабых. — Откуда ты все это знаешь? — спросил он наконец. — Ты молодая женщина, ты никогда не покидала Драконий Камень до свадьбы, ты не сидела в советах, не вела переговоров. Откуда? — Я Таргариен, — ответила она просто. — И я много читала. Пока меня считали дурочкой, я читала книги — по истории, по экономике, по праву. Эйнис не запрещал мне заходить в библиотеку. А ещё я слушаю. И думаю. Этого достаточно. Он шагнул к ней и взял ее лицо в свои ладони — огромные, заскорузлые, но удивительно осторожные. — Этого более чем достаточно, — сказал он. — Ты умнее всего моего будущего Совета. Я напишу Ланнистеру. Но не надейся на успех. Они прагматики, но и трусы. Им проще отсидеться в стороне, чем рисковать. — Пусть так, — согласилась она. — Но попробовать стоит. Дракон предлагает золото льву. Это союз, который держится не на чести, а на выгоде. А выгода — самый прочный клей. Он поцеловал ее в лоб — коротко, почти сухо — и вышел. Вейла осталась стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Она думала о нем. О том, как он меняется — медленно, неуверенно, но меняется. О том, как он слушает ее. О том, как он целует ее ладонь, словно она сокровище. Она не питала иллюзий. Он все еще был Мейгором Жестоким. Он все еще был убийцей, тираном, человеком, который сжег собственного племянника. И она любила его. Любила таким, какой он есть. Жестоким. Безжалостным. Сломанным. Хмурым и нелюдимым. Она любила его шрамы и его боль, его ярость и его уязвимость, которую он прятал так глубоко, что даже сам не всегда мог найти. Она любила его любым. И она не хотела, чтобы он пал. Не хотела, чтобы Джехейрис захватил трон, освободил ее и правил справедливо и честно. Ей не нужна была справедливость. Ей не нужна была свобода. Ей нужен был он. Живой. И их ребенок — сын, которого она носила под сердцем, — не должен был расти в мире заговоров и восстаний. Мейгор был ее мужем. И она сделает все, чтобы он жил. Потому что если он падет — она падет вместе с ним. И ребенок падет тоже. А она не допустит этого. Ни за что. Она положила ладонь на живот. "Я сделаю все, чтобы защитить тебя, — подумала она. — И его. Даже если дракон не нуждается в защите. Даже если он самый сильный. Даже сильным иногда нужны те, кто поддержат и будут рядом. Я буду. Чего бы мне это ни стоило". Она оделась с помощью служанок — тех самых двух пожилых женщин и юной девушки, которые когда-то смотрели на нее с жалостью, а теперь смотрели с уважением. Они затянули ее в платье цвета индиго, расшитое серебряной нитью по корсажу, и убрали волосы в высокую прическу, закрепив жемчужными шпильками. Служанки двигались быстро и почтительно, и Вейла заметила, как они переглядываются между собой. Новости в замке расходятся быстро. Гвардейцы уже рассказали, как король отпустил строителей. Придворные судачили о новых указах. Каждый слуга, каждый стражник уже перешептывался о том, что молодая королева — та самая, странная, не от мира сего, — нашептывает королю мудрые советы, разговаривает с ним, и он слушает ее. Когда Вейла вышла в коридор, гвардейцы у дверей вытянулись в струнку и поклонились — глубоко, искренне, не так, как кланяются по обязанности. Она узнала сира Гаррольда Ланга, капитана Королевской Гвардии, того самого седовласого рыцаря, которому Мейгор приказал отпустить строителей. Он посмотрел на нее с выражением, которое она не видела ни у кого из гвардейцев раньше, — с преданностью. — Доброе утро, Ваша Милость, — произнес он. — Доброе утро, сир Гаррольд. — Она кивнула в ответ и добавила: — Я хочу попросить вас об услуге. — Все, что угодно, миледи. — В городе находится септон по имени Харрис. Ученый из Староместа. Я хочу пригласить его в замок для беседы. Найдите его и передайте приглашение. Заверьте его, что ему гарантирована полная безопасность. Он может взять с собой сопровождение, если пожелает. Сир Гаррольд на мгновение заколебался. Септоны в Королевской Гавани были редкими гостями — после того, как Мейгор разогнал орден и казнил десятки священников, немногие решались появляться в столице открыто. Но он кивнул и отправил двоих гвардейцев исполнять приказ. Септон Харрис прибыл через два часа. Гвардейцы проводили его в малый приемный зал — небольшую, скромно обставленную комнату с камином и гобеленами на стенах. Вейла выбрала это место намеренно: ни тронного зала, подавляющего величием, ни будуара, намекающего на интимность, — нейтральная территория для разговора равных. Когда он вошел, она рассматривала его с интересом. Харрис оказался мужчиной лет пятидесяти, сухощавым и высоким, с седеющими волосами и умными, проницательными глазами. Он не был похож на Верховного Лизоблюда — ни подобострастия, ни страха, ни пота на ладонях. Он держался с достоинством человека, который привык жить своим умом и не боится сильных мира сего. На нем была простая серая ряса, подпоясанная веревкой, и единственным знаком его сана была хрустальная звезда, висевшая на груди, — маленькая, скромная, без позолоты. — Ваша Милость, — произнес он, слегка наклонив голову. — Должен признаться, я был удивлен, получив приглашение. Королевский двор не жалует людей моего звания. А септоны, в свою очередь, не жалуют королевский двор. Мой предшественник, как я слышал, скоропостижно скончался при загадочных обстоятельствах. Он сел в кресло напротив нее. Служанка налила им обоим вина и тихо удалилась. Они остались вдвоем. — Ваш предшественник был слабым человеком и плохим септоном, — ответила Вейла спокойно. — Я надеюсь, что вы не таковы. — Это зависит от того, что понимать под "хорошим септоном". — Он сложил руки на коленях. Его пальцы были длинными, с чернильными пятнами — пальцы ученого, а не воина. — Если вы ищете того, кто будет слепо одобрять все указы короля и закрывать глаза на многоженство, кровосмешение и жестокость, — боюсь, я вас разочарую. — Я ищу того, кто понимает, что законы людей и законы богов должны сосуществовать, — возразила Вейла. — Вы написали трактат "О согласии", в котором утверждаете, что светская власть и духовная власть не должны враждовать, потому что их вражда губит и ту, и другую. Я читала его. Он моргнул. Удивление промелькнуло на его лице и исчезло, но она успела его заметить. — Вы читали мой трактат? — Да. Он есть в библиотеке Драконьего Камня. Мой отец, Эйнис, собирал книги. Он считал, что знание — это единственное, что нельзя отнять у человека. — Она сделала паузу. — Вы пишете, что король должен править телами, а септон — душами. Что ни один не может заменить другого. Я согласна с этим. Мой муж пытался править душами с помощью меча. Это не сработало. Святое Воинство все еще бродит по Речным землям. Мятежные септоны все еще проклинают его с амвонов. Народ все еще верит, что он проклят богами. — Потому что он женился на собственной племяннице, — заметил Харрис сухо. — Среди прочего. — Я не жду, что вы одобрите наш брак, — сказала Вейла. — Я жду, что вы поймете: король на троне — это факт. С ним можно бороться и погибнуть. А можно найти способ сосуществовать и сохранить Септу для себя. Потому что если Мейгор падет, Септу ждут большие потрясения — вы знаете это не хуже меня. Победивший Джейхейрис тоже не будет благодарен мятежным септонам. Он посадит на их место своих людей. — Это возможно, — признал Харрис. — Тогда давайте говорить начистоту, — Вейла подалась вперед. Ее лиловые глаза встретились с его серыми. — Вы идеальный кандидат на место Верховного септона. Он усмехнулся — коротко, сухо. — Вот как? И почему же? — По трем причинам. Первая: вы образованы. Вы можете обосновать легитимность Мейгора с точки зрения богословия. Например, через концепцию Божественного права валирийцев, которые ближе к богам, чем обычные смертные. Драконья кровь — это не просто метафора, это реальность. Вы знаете это. Таргариены не такие, как все. Их обычаи не могут судиться обычными законами. Он слушал, не перебивая. — Вторая: у вас есть личный мотив. Фанатики из Староместа пытались изгнать вас за "слишком мягкие взгляды". Они унизили вас перед всем орденом. Они отняли у вас кафедру в Цитадели и отправили в ссылку. Вы хотите отомстить. Я не осуждаю вас — я предлагаю вам способ. Его лицо оставалось бесстрастным, но она заметила, как дрогнул уголок его губ. — И третья: я предлагаю вам не просто "поддержать Мейгора". Я предлагаю вам статус соправителя в духовных делах. Вы станете вторым человеком в королевстве. Все земли и доходы мятежных септов перейдут вам и вашему новому ордену. Вы получите право — с помощью королевской гвардии — очищать Септу от радикалов. Те, кто унижал вас, предстанут перед вашим судом. Вы сможете избавиться от конкурентов руками короны. В комнате повисла тишина. Харрис смотрел на нее долгим, изучающим взглядом. Она видела, как в его глазах происходит внутренняя борьба — скептицизм боролся с амбициями, осторожность с искушением. — Вы хорошо осведомлены, — заметил Харрис, и в его голосе проскользнула нотка удивления. — Я не ожидал, что королева интересуется конфликтами внутри веры. — Королева интересуется всем, что может помочь королю, — ответила она. — Мой муж воюет с Септой третий год. Эта война истощает казну, ослабляет трон и дает повод мятежникам. Я хочу, чтобы она закончилась. — Ваш муж, — медленно произнес Харрис, — убил Верховного септона. Вернее, его предшественника, а второй был изгнан не так давно. Он казнил десятки септонов и септ. Он сжег Септу Поминовения. — Это было, — согласно кивнула Вейла. — И это не отменяет того факта, что войну между короной и верой нужно заканчивать. А у вас есть амбиции, чтобы её закончить. — Амбиции? — Его бровь приподнялась. — Я — скромный служитель Семерых. — Вы — человек, который хочет власти, — возразила она спокойно. — Не для того, чтобы тешить гордыню. Для того, чтобы изменить Септу так, как считаете правильным. Я предлагаю вам эту возможность. Я не предлагаю вам просто прогнуться и приспособиться. Я предлагаю вам власть. И возможность отомстить тем, кто вас унизил. Он долго смотрел на нее. В камине потрескивали дрова. За окном кричали чайки. — Признаю. У короля Мейгора мудрая королева, — сказал он наконец. — Но это не отменяет того факта, что у него пять жен. Пять. Это невозможно оправдать в глазах Септы. Никакое богословие не примирит Семерых с многоженством. — Для начала нужно решить более насущные проблемы, — сказала Вейла. — Мятеж. Святое Воинство. "Сыны Воина", которые жгут деревни и называют моего мужа грешником. Если мы решим это, многоженство можно будет уладить позже. — Уладить? Каким образом? — Это будет зависеть от вас, — она улыбнулась. — Если вы станете Верховным септоном, вы сможете созвать собор и пересмотреть доктрины. Но для начала вы должны помочь мне сейчас. Харрис откинулся в кресле и взял свой кубок. Он больше не притворялся скромным служителем. Его глаза — умные, расчетливые — смотрели на нее с откровенным интересом. — Чего вы хотите конкретно? — Я хочу, чтобы вы стали Верховным септоном при поддержке короны. Мейгор официально провозгласит вас единственным легитимным главой Септы, а всех бунтующих септонов — еретиками. Вам будут переданы земли и доходы тех септов, которые открыто поддерживают мятеж. У вас будет право — с помощью королевской гвардии — очищать Септу от радикалов. Вы сможете избавиться от конкурентов руками короны. — А что взамен? — спросил он прямо. — Взамен вы решите главную проблему. "Сыны Воина" и "Бедные братья" называют Мейгора грешником и узурпатором. Вы должны перевернуть догматику. Война — это грех. Тот, кто начинает войну, нарушает мир Семерых. "Сыны Воина" — не святые воины, а мятежники и убийцы, проливающие кровь ради собственной гордыни. Король Мейгор — карающий меч Семерых, который наводит порядок в хаосе, созданном еретиками. Харрис молчал, обдумывая ее слова. — Это можно обосновать, — произнес он задумчиво. — В Книге Отца есть строки о том, что власть земная дается богами для поддержания порядка. А восстание против власти есть восстание против божественной воли. Это толкование не популярно среди септонов, но оно существует. — И еще, — продолжила Вейла. — Вы объявите, что валирийская кровь Таргариенов — это исключение, данное им богами для управления драконами. Их обычаи, включая браки, — это "Божественное право", которое неподсудно обычным законам. Это будет внедряться на проповедях по всему королевству. — Это будет сложнее, — признал он. — Но... возможно. Если у меня будет достаточно влияния, чтобы заставить других септонов повторять это. — У вас будет влияние. У вас будут земли, доходы и поддержка гвардии. И у вас будет меч над головами ваших врагов. — Она подалась вперед, глядя ему в глаза. — Я предлагаю вам не просто сделку, септон Харрис. Я предлагаю вам шанс переписать историю Септы. Сделать ее такой, какой вы считаете правильной. Убрать фанатиков, которые позорят вашу веру. Создать новую Септу — умеренную, разумную, лояльную короне. Разве не об этом вы мечтали в библиотеках Цитадели? Он долго молчал. Потом поставил кубок на стол и посмотрел на нее с выражением, в котором читалось что-то похожее на невольное уважение. — Вы не та, кем кажетесь, — сказал он. — При дворе говорят, что младшая королева — дурочка, "не от мира сего". Но вы умнее любого из моих коллег. И опаснее. — Благодарю, — ответила Вейла без тени иронии. — Так мы договорились? — Договорились, — сказал он, поднимаясь. — Я начну готовить богословское обоснование. Но мне понадобится официальный указ короля. — Вы его получите. Харрис поклонился — на этот раз глубже, чем при входе, — и направился к двери. У порога он задержался и обернулся. — Ваша Милость, — произнес он, — позвольте дать вам совет. Не как септон, а как человек, который много лет изучал историю. Власть — это не только сила. Это еще и терпение. Если вы сумеете научить этому своего мужа, у вас есть шанс. Только шанс — не более. — Этого достаточно, — ответила она. Когда дверь за ним закрылась, Вейла выдохнула и откинулась в кресле. Разговор с Харрисом вымотал ее больше, чем она ожидала. Она чувствовала себя так, словно провела несколько часов за шахматной доской, просчитывая каждый ход. Но дело того стоило. Если Харрис выполнит обещанное, Септа перестанет быть врагом Мейгора. Она станет его инструментом. Медленно, постепенно, но станет. Вейла вернулась в свои покои. Служанка принесла ей настойку мяты — ту самую, которую Вейла просила, когда чувствовала тошноту. Она выпила ее маленькими глотками, чувствуя, как прохлада разливается по горлу и успокаивает бунтующий желудок. Ребенок внутри напоминал о себе, и она снова прижала ладонь к животу. — Потерпи, маленький, — прошептала она. — Твоя мать сейчас занята. Нужно обеспечить тебе мирное королевство, в котором ты будешь расти. В дверь постучали. Это был посыльный от Рейны — старшая сестра просила Вейлу прийти к ней. "Умоляет о встрече", — добавила служанка, передавая сообщение. Вейла вздохнула. Она знала, о чем будет разговор. Рейна снова будет проклинать Мейгора. Снова будет говорить о Джехейрисе, о справедливости, о свободе. Снова будет называть ее дурой. Но Рейна была ее сестрой, и отказать ей Вейла не могла. У других жен было куда меньше свободы, чем у нее, — их все еще держали под надзором, их все еще контролировали, и только Вейла могла свободно передвигаться по замку и даже принимать гостей. Она решила переодеться перед визитом — это платье было слишком официальным для разговора с сестрой. Она как раз расстегивала жемчужные пуговицы на корсаже, когда дверь открылась. Без стука. Вейла обернулась, уже зная, кто это. Мейгор входил иначе. Служанки стучали. Гвардейцы спрашивали разрешения. Только один человек в замке осмеливался входить без предупреждения. Тианна из Башни стояла на пороге, и Вейла едва узнала ее. За те несколько недель, что они не виделись, она изменилась до неузнаваемости. Ее некогда блестящие черные волосы потускнели и висели неопрятными прядями. Глаза, всегда горевшие расчетливым умом, теперь бегали, как у загнанного зверя. Под ними залегли глубокие тени, а кожа приобрела сероватый оттенок. Она была похожа на женщину, которая не спит много ночей подряд, — или на женщину, которая медленно сходит с ума. — Что ты хочешь? — спросила Вейла, опуская руки от застежек платья. Она не боялась, но внутренне напряглась. Тианна никогда не приходила без цели. — А что, не рада визитам? — Голос Тианны был хриплым, как воронье карканье. Она шагнула в комнату и прикрыла за собой дверь. — Слишком много гостей? Септона только что выпроводила. Плетешь заговоры за спиной короля? Вейла фыркнула. — Ты с ума сошла от подозрений, Тианна? — Нет, — ответила та, и ее губы растянулись в жуткой пародии на улыбку. — Я в ясном уме. Например, я ясно вижу, что ты делаешь. — И что же? — Ломаешь его. — Голос Тианны сорвался на шипение. Она шагнула ближе, и Вейла почувствовала запах, исходивший от нее, — запах пота, гнили и какой-то сладковатой, приторной отдушки. — Мейгора. Делаешь его слабым, жалким. Ты отменяешь казни. Ты раздаешь земли гвардейцам. Ты приводишь в замок септонов! Он никогда бы не сделал этого сам. Он отпустил строителей. Разогнал Совет. Пишет письма Ланнистерам, словно проситель. Это все ты. Ты отравляешь его разум своими идеями. — Ты слишком много на себя берешь, — спокойно ответила Вейла. — Мейгор — король. Он принимает решения сам. Тианна бросилась вперед и вцепилась в ее плечи. Ее пальцы были костлявыми и неожиданно сильными — они впились в кожу, оставляя синяки. — Ты — проблема, — прошипела она, и ее лицо оказалось совсем близко, так близко, что Вейла почувствовала запах кислого вина из ее рта. — Выскочка. Я всегда была рядом с королем. Всегда. Я терпела его нрав. Я подчинялась. Я делала все, что он хотел. А теперь являешься ты и думаешь, что можешь просто забрать его? — В том и ошибка, — сказала Вейла, глядя ей прямо в глаза. — Ты терпела его нрав. А я люблю его нрав. И буду любить любым. Тианна расхохоталась. Это был жуткий, лающий смех, от которого у Вейлы побежали мурашки по спине. А потом она наклонилась ближе и втянула носом воздух. Принюхалась. Как зверь. — Ты беременна, — произнесла она вкрадчиво. Ее глаза впились в лицо Вейлы с интенсивностью безумца. — Я чую это. В воздухе. В запахе. Маленький дракон растет в твоем чреве. Вейла замерла. Она не хотела обсуждать это с Тианной — с кем угодно, только не с ней. Она инстинктивно прижала руку к животу, и этот жест был красноречивее любых слов. Тианна улыбнулась — медленно, растягивая губы, как змея растягивает челюсти перед тем, как заглотить добычу. — Это не твое дело. — прошептала Вейла. — Не мое? — Тианна снова рассмеялась, но на этот раз смех был злым, клокочущим. — Я ублажала его столько лет. Я терпела его жестокость, его холодность, его мигрени. Я поила его настойками, согревала его постель, уничтожала его врагов. А теперь ты родишь ему наследника? Нет. Нет! Она выхватила из складок платья пузырек — тот самый, знакомый, с мутной жидкостью, — и рванулась вперед, пытаясь влить его в рот Вейлы. — Ты родишь мертвого уродца, как и все до тебя! — кричала она, и слюна брызгала из ее рта. — Как Алис! Как Сериса! Как все остальные! И тогда он поймет, что он проклят. Поймет, что только я могу спасти его. Только я — его судьба! Вейла закрутила головой, сжала губы, отбиваясь руками. Пузырек качнулся, жидкость плеснулась на пол, оставляя на камне маслянистое пятно. Они боролись — отчаянно, молча, слышны были только хриплое дыхание, стук сердец и шорох ткани. Вейла была моложе и гибче, но Тианна обладала силой безумия — той самой силой, которая не знает пределов и не боится последствий. Но Вейла все же сопротивлялась яростно. Она вцепилась в запястье Тианны обеими руками, пытаясь отвести пузырек от лица. Они кружились по комнате, опрокидывая стулья, сметая вещи со столиков. Вейла думала о ребенке. Только о ребенке. Она не могла позволить этой сумасшедшей навредить ему. Она извернулась и ударила Тианну локтем в бок. Пузырек выпал из ослабевших пальцев и разбился о каменный пол. Мутная жидкость растеклась лужей, шипя на камнях. — Стража! — закричала Вейла. — СЮДА! Дверь не открылась. Она бросила взгляд на неё и увидела, что засов задвинут — Тианна незаметно заперла его, когда вошла. Снаружи уже слышались крики, тяжелые удары в дверь, звон металла. — Моя королева! — доносился голос сира Гаррольда. — Миледи! Что происходит? Тианна же смотрела на разлитую настойку, и ее лицо искажалось от ярости. Все притворство исчезло. Осталась только голая, неприкрытая ненависть. А потом она выхватила из рукава кинжал — длинный, тонкий, с костяной рукоятью, — и бросилась на Вейлу. — Не хочешь рожать уродца, значит умрешь! — взвизгнула она. Первая мысль Вейлы была не о себе — о сыне. О крошечном существе внутри, которое еще не сделало первого вдоха, но уже было для нее целым миром. Она не могла умереть. Она должна была защитить его. Тианна нанесла удар. Вейла уклонилась — лезвие просвистело в воздухе у самого уха. Тианна ударила снова, и снова, и снова, размахивая кинжалом как безумная. Вейла пятилась, уворачивалась, опрокидывая очередную мебель. Еще один стул упал с гулким грохотом. Книги полетели на пол. Зеркало на туалетном столике покачнулось. Удары гвардейцев в дверь сотрясали комнату, но засов держался. Она перехватила руку Тианны, и они сцепились в отчаянной борьбе. Кинжал плясал между ними, ловя отблески света из окна. — Я убью тебя! — кричала Тианна. — Убью твоего выродка! Мейгор будет мой! Мой! Мой! Мой! Она рванулась вперед, и лезвие полоснуло Вейлу по груди. Она почувствовала острую, обжигающую боль — такую яркую, что на мгновение перед глазами вспыхнуло белое. Кровь потекла по платью, расплываясь алым пятном по синему шелку. — Попалась! — торжествующе взвизгнула Тианна и замахнулась снова, целясь в живот. Вейла толкнула ее из последних сил, и лезвие, не достав до живота, взметнулось резко вверх и полоснуло по щеке. Еще одна вспышка боли. Кровь залила лицо. — Получай! Вот так! — захохотала Тианна. — Теперь ты не такая красивая, верно? Она извернулась и толкнула Вейлу животом на угол стола. Боль была чудовищной. Такой, что на мгновение мир померк. Но за болью пришла ярость — холодная, чистая, драконья. Вейла развернулась, схватила Тианну за волосы и со всей силы ударила ее головой о столешницу. Раз. Другой. Тианна взвыла и ослабила хватку. Вейла рванулась к двери. Пальцы, скользкие от крови, нашарили засов. Она отодвинула его, и дверь распахнулась. В комнату влетели гвардейцы — сир Гаррольд первым, за ним еще трое с обнаженными мечами. — Эта женщина, — голос Вейлы был слабым, но отчетливым, — напала на меня. Напала на наследника короля, которого я ношу под сердцем. Гвардейцы замерли. На их лицах отразился шок — и от новости о беременности, и от картины, представшей перед ними: кровь на полу, кровь на платье королевы, кровь на ее лице. А потом они повернулись к Тианне, которая сидела на полу, прижимая ладонь к разбитому лбу, и в их глазах больше не было ни страха, ни почтения. Только холодная ярость. — Взять ее, — приказал сир Гаррольд. — В темницу. Немедленно. Вейла больше не смотрела на них. Она вышла в коридор, шатаясь, держась за стену. В голове шумело. Перед глазами плыло. Боль в животе пульсировала, и тошнота снова подступала к горлу. Но она шла. Она не знала, куда идет. Она знала только одно — ей нужен он. Мейгор. «Защити меня, мой дракон. Спаси меня. Спаси нашего сына.» Гвардейцы были заняты Тианной, они не заметили, как королева уходит, как она бредет, шатаясь, по каменным переходам, оставляя за собой кровавые капли. Слуги шарахались от нее. Кто-то вскрикнул. Кто-то побежал за мейстером. Но она не хотела мейстера. Она хотела только его. — Мейгор... — прошептала она. Все качалось перед глазами. Ноги подкосились. Она начала падать, и пол летел ей навстречу — холодный, каменный, неумолимый. Но она не ударилась. Ее подхватили чьи-то руки. Сильные. Родные. Она узнала этот запах — металл, кожа, сухой жар. Она узнала это сердцебиение — быстрое, бешеное, испуганное. Мейгор никогда не боялся. Но сейчас его сердце колотилось так, словно готово было разорвать грудную клетку. Из-за нее. Она подняла глаза и увидела его лицо. Искаженное страхом. Страхом, который он никогда не показывал никому. Страхом, который он прятал за маской жестокости. — Вейла, — выдохнул он. — Что... — Я беременна, — прошептала она, хватаясь за его камзол окровавленными пальцами. — Спаси нашего ребенка. Спаси нашего сына... И тьма накрыла ее. Вейла потеряла сознание.