Свет в его тьме

Лето прошло через Королевскую Гавань незаметно, словно крадучись на цыпочках, и вдруг на своём исходе, уже сменившись осенью, внезапно вернулось и обрушилось всей своей тяжестью — жаркой, влажной, пропитанной запахом соли и нечистот из Блошиного Конца. Но здесь, в саду Красного замка, воздух был другим. Здесь, за высокими стенами, среди молодых деревьев и ухоженных клумб, все дышало ароматами гардений и жимолости, жужжало пчелами, переливалось на солнце каплями воды в мраморном фонтане. А еще здесь пахло розами. Настоящими, живыми розами — не теми чахлыми кустами, что пытались прижиться здесь весной, а пышными, полными жизни цветами всех оттенков: алые, как кровь дракона; белые, как плащи Королевской Гвардии; золотистые, как лев Ланнистеров на их знаменах. Сад, еще недавно чахлый и пыльный, словно ожил. Яблони, привезенные из Простора, наконец принялись и выбросили первые плоды — мелкие, кислые, но все равно урожай. Даже фонтан, раньше извергавший мутную воду, теперь журчал чистыми, прозрачными струями. Будто проклятие, висевшее над замком, рассеивалось. Будто что-то изменилось в самом воздухе, в самом камне этих стен. Слуги шептались, что это молодая королева принесла благословение. Что пока она здесь, пока ее сердце бьется, замок будет жить. Никто больше не верил в то, что Мейгор проклят. Или, может быть, верили, но теперь это проклятие казалось не таким страшным. Словно оно отступило перед чем-то более сильным. Перед любовью может быть. Вейла шла по усыпанной гравием дорожке медленно, опираясь на руку служанки. Солнце припекало плечи сквозь тонкую ткань платья — светло-голубого, с серебряной вышивкой по подолу, легкого и свободного, скрывающего живот, который уже заметно округлился. Мейстер Беннифер разрешил ей прогулки всего три дня назад — короткие, недалекие, только по саду или по ближним коридорам замка. «Никаких крутых лестниц, Ваша Милость. Никаких резких движений. Никаких волнений. И никаких долгих стояний на ногах». Она согласилась на все условия, лишь бы он позволил ей встать с постели. И теперь просто шла. Медленно. Наслаждаясь каждым шагом, каждым вдохом, каждым лучом солнца на коже. Она устала быть больной. Устала лежать, глядя в балдахин, пересчитывая драконов на черном шелке. Устала от заботы, которая душила ее, как слишком тугая повязка. Мейгор трясся над ней, как наседка над единственным яйцом. Он запрещал ей вставать, запрещал ходить, запрещал даже думать о чем-то, что могло бы ее взволновать. Когда она попросила принести книгу — он велел мейстеру проверить, не слишком ли тяжелая книга. Когда она сказала, что хочет подышать свежим воздухом, — он приказал служанкам проверить, нет ли на балконе сквозняков. Это было трогательно и раздражающе одновременно. Но сегодня его не было в их покоях. Он ушел на заседание нового совета — того самого, который она помогла ему собрать, — и Вейла наконец-то могла воспользоваться отсутствием мужа и сделать то, что давно хотела. Просто гулять. Просто чувствовать солнце на коже. Просто быть. Прошло больше нескольких месяцев с того дня, как Тианна напала на нее. Скоро осень должна была стать совсем холодной, с дождями, грозами и первыми заморозками. Раны зажили — швы на груди сняли, и теперь там красовался тонкий розовый шрам, который мейстер обещал со временем сделать почти незаметным. Повязку с лица тоже сняли. Шрам на щеке был длинным, чуть изогнутым, как серп луны, и все еще багровым по краям. Беннифер дал мазь — «для заживления», — но Вейла знала: он останется. Навсегда. Как напоминание. Как клеймо. Она остановилась у фонтана. Мраморная чаша с изваянием трех драконов, теперь была полна, вода в ней была прозрачной, как горный хрусталь. Лепестки роз плавали на поверхности, медленно вращаясь в невидимом течении. Вейла опустила пальцы в воду. Вода была прохладной, приятной, и по поверхности бежала легкая рябь от падающих струй, которая щекотала ладонь. Она посмотрела на свое отражение — зыбкое, колеблющееся, — и невольно коснулась левой щеки другой рукой. Пальцы нащупали шрам. Теперь она постоянно казалась себе сломанной. Химерой. Чем-то, что собрали из осколков и склеили, но швы остались видны. Она провела по всей длине шрама кончиками пальцев. Кожа была все еще чувствительной, и прикосновение отозвалось легким покалыванием. Ей почудился голос Тианны — тот самый, хриплый, безумный, полный ненависти: «Теперь ты не такая красивая, верно?» Вейла вздрогнула и отдернула руку от воды. Мейгор говорил, что гордится этим шрамом. Мейгор говорил, что это знак воительницы, драконицы, женщины, которая сражалась за своего ребенка. Мейгор целовал этот шрам каждую ночь — осторожно, едва касаясь губами, словно мог стереть его своими поцелуями. Но Вейла все равно не могла смотреть на себя в зеркало без содрогания. Она помнила каждую подробность того дня. Помнила, как блестел кинжал в руке Тианны. Помнила, как обжигающая боль пронзила лицо. И знала, как умерла за это Тианна — Мейгор рассказал ей, когда она спросила. Не в подробностях, но достаточно, чтобы она представила себе все остальное. Он вырезал ей сердце. Собственноручно. Скормил псам. Вейла не чувствовала по этому поводу ничего, кроме глубокого удовлетворения. Она не жалела Тианну совсем. Жалость к той, кто пытался убить ее и ее ребенка, была бы глупостью, а Вейла не была глупой. Но глядя на шрам, она не чувствовала и гордости, о которой говорил муж. Она чувствовала... утрату. Словно часть ее прежней себя осталась там, на полу в ее покоях, среди разбитого стекла и крови. Прежняя Вейла была красива той особенной, валирийской красотой, которая поражала воображение поэтов и заставляла рыцарей слагать баллады. У нее было безупречное лицо — гладкое, как у фарфоровой куклы, с высокими скулами, тонкими чертами. А теперь... теперь она была другой. Она носила на лице метку, которую оставила безумная женщина, и каждый раз, глядя в зеркало, Вейла слышала в голове каркающий смех Тианны. Словно Тианна из семи преисподних все еще насмехалась над ней, напоминая, что ее красота — валирийская, совершенная, — больше не идеальна. — Ваша Милость? — встревожилась служанка, завидев её побледневшее лицо. — Вам плохо? — Нет, — ответила Вейла, заставляя голос звучать ровно. — Все хорошо. Просто... солнечный блик ослепил немного. — Платье сзади намокло, миледи. Давайте отойдем от фонтана, — продолжила девушка. Вейла кивнула и позволила увести себя к скамейке под яблоней. Она села и опустила руку на живот. Он действительно сильно округлился — достаточно настолько, чтобы даже свободное платье начало собираться складками на талии. Там, внутри, рос ее сын. Маленький дракон. Она чувствовала его теперь почти постоянно — какое-то глубинное, внутреннее тепло. Словно крошечный уголек тлел у нее под сердцем. Садовая калитка скрипнула. Вейла подняла голову и увидела его. Мейгор шел по дорожке — огромный, хмурый, в черном камзоле, который делал его похожим на движущуюся тень. Его лицо было суровым, брови сдвинуты, а шаг — широкий и быстрый. Он был похож на грозовую тучу, которая вот-вот разразится молнией. Служанка тут же присела в поклоне и отошла на безопасное расстояние. — Ты вышла, — сказал он, останавливаясь перед женой. Это был не вопрос. Это было обвинение. — А тебе уже доложили, — ответила она спокойно. — Мне всегда все докладывают, — ответил Мейгор. — Особенно когда моя жена решает, что она уже абсолютно здорова, и идет гулять одна. — Я не одна. Со мной Лианна. — Лианна не в состоянии нести тебя на руках, если ты упадешь. — Я не собиралась падать. — Вейла улыбнулась. Мейгор стоял в двух шагах от нее. Солнце падало на его серебристые волосы, делая их почти белыми. Он выглядел уставшим — совет, должно быть, вымотал его, — но при виде нее что-то в его лице смягчалось. Едва заметно. Только для нее. — Ты еще не здорова, — продолжил он обвинения. — Мейстер сказал, что прогулки полезны. — Мейстер сказал — короткие прогулки. С сопровождением. Не по всему замку. А ты дошла до сада. Это уже слишком далеко. Она вздохнула. — Мейгор... Он не дал ей договорить. Подошел, наклонился и подхватил ее на руки — легко, словно она ничего не весила. Она ахнула от неожиданности, обхватила его шею руками. — Что ты делаешь? — Несу жену обратно в постель. — Он уже шагал к замку, и служанка едва поспевала за ними. — Я хотела еще погулять! — Погуляешь завтра. Со мной. — Поставь меня на ноги, я прекрасно могу ходить сама! Ходить полезно для беременных, мейстер сказал... — Когда тебя носит муж, тоже полезно, — отрезал он, продолжая идти. — Особенно когда жена не слушается. Она вздохнула и смирилась. Спорить с ним, когда он был в таком настроении, было бесполезно. Он нес ее через двор, через коридоры, мимо гвардейцев, которые вытягивались в струнку и прятали улыбки. Слуги расступались, кланяясь. Вейла заметила, как одна из кухонных девчонок подтолкнула подругу локтем и прошептала что-то, отчего та покраснела. Она не слышала слов, но догадывалась о смысле. Молодая королева, которую король носит на руках. Беременная королева, ради которой он развелся со всеми остальными женами. Та, что укротила дракона. Слухи ходили самые разные, и не все из них были далеки от истины. Он внес ее в свои покои — в их покои, потому что она так и осталась здесь, в его спальне, в его постели, и он не позволил ей вернуться в восточное крыло. «Ты должна быть у меня на виду», — сказал он тогда, и она не спорила. Она не хотела спорить. Ей нравилось просыпаться в его постели, чувствовать его запах на подушке, слышать его дыхание рядом. Это было правильно. Он опустил ее на кровать и присел на корточки, снимая с нее туфельки. Осторожно, одну за другой, словно она была хрустальной. Его пальцы — огромные, загрубевшие — двигались почти нежно, массируя ее ступни, разминая уставшие мышцы.. — Ноги у меня в порядке, — заметила Вейла. — Меня вообще-то выше ранили. — Помолчи, — буркнул он, не прекращая своего занятия. Большой палец нашел точку под сводом стопы, и Вейла невольно застонала от удовольствия. — Ты сумасшедший, — сказала она, отклоняясь назад, опираясь руками на подушки. — Это я тебя должен так называть. Вообще-то, — передразнил он. — Почему? — Вейла фыркнула. — Потому что ты — маленькая дурочка, которая вечно ищет приключений. А я — король, который пытается уберечь ее от самой себя. Она рассмеялась — тихо, легко, и смех этот был лучшей музыкой, которую он слышал за последние недели. Он закончил с одной ступней и взялся за другую. Она вздохнула и упала спиной на кровать, раскинув руки в стороны. Балдахин над головой был таким же, как и у неё в спальне — черный шелк с алыми драконами, — но теперь он не казался ей мрачным. Он казался домом. Мейгор закончил массаж, скинул сапоги и лег рядом, вытянувшись во весь свой огромный рост. Его ладонь легла на ее живот — на то место, где под тканью платья выпирала заметная округлость. Он делал это постоянно. Каждую ночь. Каждое утро. Каждый раз, когда оказывался рядом. Его рука ложилась на ее живот, и он замирал, ожидая. Ребенок начал шевелиться давно — первые робкие толчки, похожие на трепетание крыльев бабочки. Вейла в тот раз почувствовала их первой и схватила его за руку, прижимая к своему животу. Он ждал, затаив дыхание, и когда крошечный кулачок ударил изнутри, его лицо изменилось. Она никогда не видела такого выражения на его лице. Благоговение. Не страх, не ярость, не боль. Благоговение. И теперь Мейгор постоянно ловил эти шевеления с жадностью. — Как прошел совет? — спросила Вейла, возвращаясь в настоящее. Мейгор вздохнул. Его дыхание было теплым на ее ключице. Его ладонь продолжала поглаживать ее живот. — Ланнистер прислал проект налогообложения для Западных земель, — начал он. — Хочет ввести пошлину на проход торговых караванов через Золотой Зуб. Говорит, что это увеличит доходы короны на пятнадцать процентов, а заодно ослабит Фреев, которые контролируют переправу через Трезубец. Фреи, естественно, недовольны. Прислали ворона с жалобой. — А что Тиреллы? — Тиреллы пока лояльны, но просят прислать королевских гвардейцев в Хайгарден для «защиты от возможных беспорядков». На самом деле боятся, что Флоренты и Фоссовеи вот-вот поднимут мятеж. Старые дома Простора не до конца признают их власть. Им нужна карающая рука. — Он усмехнулся. — Моя рука. — Ты пошлешь гвардейцев? — Пошлю. Но не сейчас. Сейчас они нужны мне здесь. — Он помолчал. — Еще Пики требуют земель Флорентов. Говорят, что Флоренты — тайные сторонники Джейхейриса. Может, и так. А может, им просто нужен повод. — А что говорит септон Харрис? — Харрис был у меня вчера. Докладывал, что проповеди работают. Народ клюет. «Божественное вмешательство», «король встал на путь веры» и все такое. В Староместе уже звучат голоса о том, что король — «карающий меч Семерых», а Сыны Воина — еретики. Две группы мятежников сложили оружие и явились с повинной. Харрис лично их исповедовал и отпустил грехи. Это производит впечатление. — Это хорошо, — сказала Вейла задумчиво. — Но этого мало. — Что ты предлагаешь? — Сыны Воина — это не просто мятежники. Это вооруженная сила, у которой есть командиры, структура, дисциплина. Если просто отпускать их с миром, они снова возьмутся за оружие, когда появится повод. Нужно не просто прощать их. Нужно переманивать. — Как? — Предложи им то же, что предложил гвардейцам. Земли. Должности. Место в твоей армии. Сыны Воина — это же рыцари. Многие из них младшие сыновья, безземельные, без будущего. Они пошли в орден, потому что им некуда было идти. Дай им землю, и они будут драться за тебя. А заодно приведут с собой своих людей. Мейгор задумался. Его пальцы рассеянно вычерчивали круги на ее животе. — Это может сработать, — признал он. — Но это значит отдать часть конфискованных земель им, а не гвардейцам. Гвардейцам это не понравится. — Гвардейцы уже получили свое. Теперь они лорды. Они поймут, что увеличение числа лояльных землевладельцев укрепляет и их положение тоже. В конце концов, если ты падешь, их земли тоже отберут. Чем больше у тебя сторонников, тем стабильнее их собственность. — Твоя идея с септоном тогда, до нападения, была хорошей, — сказал Мейгор задумчиво. — Харрис оказался полезнее, чем я думал. И он послушен. Пока. — Он амбициозен, — согласилась Вейла. — Но его амбиции совпадают с нашими. Это лучший вид союзника. — Есть еще кое-что, — Мейгор нахмурился. — Из Штормового Предела приходят донесения. Мальчишка Джехейрис продолжает собирать сторонников. Пока это только разговоры — никто не решается открыто выступить, — но разговоров становится больше. Лорд Баратеон, который его приютил, официально сохраняет нейтралитет. Но мои шпионы докладывают, что он ведет переписку с Арренами и Старками. — Старки не пойдут на юг, — сказала Вейла. — Слишком далеко, слишком опасно, слишком много забот о Севере. Аррены... Твой кузен, лорд Аррен, вряд ли решится на открытый мятеж. Но он может дать убежище мятежникам в Орлином Гнезде. — Вот именно. Орлиное Гнездо неприступно. Если Джейхейрис засядет там, выкурить его будет непросто. Даже с драконами. — Он помолчал. — Ланнистер предлагает дипломатию. Послать в Штормовой Предел делегацию с предложением мира. Дескать, если Джехейрис откажется от претензий на трон, ему сохранят жизнь и титул. — А ты что думаешь? — Я думаю, что этот мальчишка никогда не откажется. Он слишком упрям. Слишком уверен, что право на его стороне. И его мать, Алисса, вдова моего брата, тоже не откажется. — Он мрачно усмехнулся. — Они, наверное, уже представляют, как въезжают в Королевскую Гавань на белых конях, а народ бросает под копыта цветы. Вейла повернулась к нему и положила ладонь на его щеку. — Этого не случится, — сказала она твердо. — У тебя теперь есть сторонники. Есть армия. Есть гвардейцы, которые готовы за тебя умереть. Есть септон, который благословляет твое правление. Есть Ланнистеры и Тиреллы, чье благополучие зависит от твоей короны. Ты больше не один, Мейгор. Он посмотрел на нее долгим взглядом. — Ты тоже, — сказал он тихо. — У тебя есть я. Она улыбнулась и придвинулась ближе, кладя голову ему на плечо. Его рука обняла ее, прижимая к себе — осторожно, словно она была хрупкой драгоценностью. — Давно хотела спросить, — начала она, водя пальцем по шраму на его груди. — Почему ты аннулировал браки с другими женами? Он замер. Его ладонь на ее спине перестала двигаться. — Почему ты спрашиваешь? — Я думала... Септон Харрис, наверное, посоветовал. Для видимости перед народом. Чтобы укрепить положение. — Она говорила ровно, но в голосе проскальзывала неуверенность. — Я хотела спросить раньше, но не было повода. Она и правда думала так с того самого дня, когда служанки рассказали ей об указах. Когда она услышала эту новость — еще лежа в постели, слабая, едва способная держать ложку, — она решила, что это был политический ход. Что Мейгор, следуя совету Харриса, решил пожертвовать многоженством ради укрепления позиций перед народом. Это было разумно. Это было логично. Она не обижалась — она сама учила его быть прагматичным. Он молчал несколько мгновений. Потом повернулся к ней, и его лиловые глаза встретились с ее глазами. — Мне плевать на народ, — сказал он. — Плевать на видимость. Плевать на септона и его проповеди. Я аннулировал эти браки, потому что у меня одна жена. Которая сводит меня с ума. Которая говорит мне то, чего я не хочу слышать, но что оказывается правдой. Которая дает мне советы и умудряется сделать их дельными. Которая дерется с убийцами голыми руками и носит моего ребенка. Которая не лежит в теплой безопасной постели, а постоянно норовит куда-то сбежать. Которая... — он запнулся, подбирая слова, — ...которая единственная смотрит на меня так, как ты смотришь. Как будто я что-то большее, чем чудовище. У нее перехватило дыхание. Она хотела что-то сказать, но он уже наклонился и накрыл ее губы своими. Поцелуй был долгим, глубоким, жадным. Он целовал ее так, словно пытался доказать что-то — не ей, а себе. Его рука скользнула по ее плечу, по ключице, по груди, и Вейла вздрогнула, когда его пальцы коснулись шрама над сердцем. — Больно? — спросил он, отстраняясь. — Нет, — прошептала она. — Просто... Он наклонился и поцеловал шрам. Медленно, бережно, обводя губами его контуры. Шрам был еще розовым, свежим, и от прикосновения по ее телу пробежала дрожь — не боли, но чего-то острого, граничащего между дискомфортом и возбуждением. Холодный озноб на мгновение охватил ее, напомнив о том дне, но тут же ушел, сметенный волной жара, поднимающейся от низа живота. Она слишком давно не была с ним. Слишком много ночей она лежала в постели, забинтованная и слабая, а он спал рядом, не смея прикоснуться к ней. Слишком много утр она просыпалась, чувствуя его запах на подушке, и хотела большего. Она запустила руку в его волосы, притягивая ближе, и второй рукой скользнула вниз, к завязкам его штанов. Он перехватил ее запястье. — Нет, — сказал он. — Что? — Ты беременна. И ты еще не поправилась. Я слишком большой. Я могу повредить тебе. Или ребенку. — Не повредишь, — возразила она. — И я поправилась. — Мейстер сказал... — Мейстер сказал, что прогулки полезны. И легкая активность тоже. — Она попыталась освободить руку. — Вейла, — он усилил хватку. — Мейгор, — передразнила она. — Я беременна, а не больна. Я хочу тебя. Я скучала по тебе. Неужели ты не скучал? — Скучал, — признал он сквозь зубы. — Но я не буду рисковать. Если я что-то поврежу... — Ты не повредишь. Ты же не будешь грубым. Ты будешь осторожным. — Она посмотрела на него снизу вверх. — Пожалуйста. Что-то дрогнуло в его лице. Он все еще колебался. — Такими темпами, — надулась она, совсем по-детски, выпятив нижнюю губу.— Секс мне светит только в старости. Он фыркнул. Почти рассмеялся. — Хочешь секса? — спросил он, и в его голосе появилась та самая хриплая, низкая нотка, которая всегда заставляла ее сердце биться быстрее. — Жена-неумеха стала женой-развратницей? Кто бы мог подумать. Она хотела ответить, но он уже спускался вниз по ее телу, целуя шею, грудь, живот. Его пальцы подхватили подол платья и медленно, дразняще потянули вверх. Ткань скользнула по бедрам, открывая их его взгляду. Он поцеловал внутреннюю сторону бедра — нежно, почти благоговейно, — и она вздрогнула. — Лежи смирно, — сказал он. Она лежала. Она смотрела, как его голова опускается между ее ног, и сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала его дыхание — горячее, неровное, — и каждое прикосновение отдавалось внутри мелкой дрожью. Первое касание языка было легким, почти невесомым, но она все равно ахнула. Слишком долго без него. Слишком соскучилась. Его пальцы скользнули между ее ног, раздвигая складки, и она задохнулась. Он касался ее так, словно у них было все время мира. Медленно, тягуче, греховно. Его язык следовал за пальцами, описывая круги, проникая, отступая, снова возвращаясь. Это отличалось от того первого раза — тогда он был неумелым, пробующим, изучающим. Теперь он знал ее тело. Знал, где нужно нажать сильнее, где — едва коснуться, где — замедлиться, а где — ускорить ритм. Его язык скользил по ее складкам, снова и снова, то усиливая давление, то почти исчезая, заставляя ее подаваться бедрами навстречу. Одна рука держала ее за бедро, вторая легла на живот — на то место, где рос их сын, — и от этого жеста ей стало так хорошо, так правильно, что слезы выступили на глазах. Он нашел ее клитор и обвел его кончиком языка. Она застонала, впиваясь пальцами в простыни. Он повторил движение — медленно, дразняще, — и она выгнулась дугой. Он не торопился. Он играл с ней, как музыкант играет на арфе, извлекая все новые и новые звуки — стоны, вздохи, мольбы. Когда он ввел в нее два пальца, она уже была на грани. Несколько движений ими внутри — и ее мир взорвался. Она кончила с громким, протяжным стоном, содрогаясь всем телом, и он продолжал ласкать ее, продлевая наслаждение, выпивая каждый стон. Когда спазмы утихли, он поднялся и лег рядом. Она чувствовала его возбуждение — твердое, горячее, прижатое к ее бедру. Он не скрывал его, да и не мог скрыть, но не делал попыток продолжить. — Ты не удовлетворен, — сказала она, все еще тяжело дыша. — Ничего страшного. Потерплю. — Я могла бы... — Нет. — Я могла бы ртом. Как в тот раз. — Нет, — повторил он тверже. — Вдруг тебе станет плохо. Ты беременна. — А ты параноик, — раздраженно бросила она, закатила глаза и запустила руку в его штаны. Он дернулся и зашипел сквозь зубы, когда ее пальцы сомкнулись вокруг его плоти. Горячей, твердой, огромной — она почти забыла, насколько огромной. Ее маленькая ладонь едва сходилась вокруг него, но она помнила, что делать. Помнила его уроки. Медленно вверх, задержаться на головке, большим пальцем обвести чувствительное место под ней, затем вниз. Он застонал — низко, гортанно, и этот звук отозвался в ней новой волной желания. — Хоть так можно, — прошептала она. Он не ответил. Он смотрел на нее, и его глаза потемнели от страсти. Его рука накрыла ее ладонь, направляя движения, задавая ритм. Быстрее. Медленнее. Сильнее. Его дыхание стало рваным, прерывистым. Мышцы на животе напряглись. Она чувствовала, как он дрожит под ее прикосновениями, как его бедра подаются навстречу ее руке, как с губ срываются хриплые стоны. Это было интимнее, чем все, что они делали раньше, — эта простая ласка, этот открытый, незащищенный момент, когда он позволял ей видеть себя таким. Она наблюдала за его лицом. Челюсть сжата, на лбу выступила испарина. Он был на грани, и она хотела довести его до конца. Ее большой палец снова скользнул по головке, собирая каплю влаги, размазывая ее по коже. И Мейгор кончил с низким рыком, излившись на ее пальцы и свой живот. Она держала его до последней капли, до последней судороги. Потом он откинулся на подушки, тяжело дыша, и закрыл глаза. Несколько мгновений они лежали молча, приходя в себя. Потом он встал, взял полотенце, смочил его в тазу за ширмой и вернулся. Он обтер ее — осторожно, бережно, убирая все следы их близости, — потом обтер себя и бросил полотенце на пол. Лег обратно и притянул ее к себе, укладывая ее голову на свое плечо. — Я прикажу подать обед сюда, — сказал он. — И ты останешься в постели до вечера. — Но... — Никаких «но». Ты гуляла. Ты... — он запнулся, — ...активничала. Теперь отдыхай. — Да, Ваша Милость, — ответила она с притворной покорностью, и он фыркнул. Обед принесли через час. Слуги вкатили тележку, уставленную блюдами: жареный цыпленок с травами, печеные яблоки с медом, свежий хлеб, сыр, кувшин разбавленного вина — для нее, и другой, с неразбавленным, для него. Вейла уплетала все с аппетитом — беременность сделала ее еще более прожорливой, и Мейгор шутил, что скоро ему придется заказывать отдельный стол только для нее. Они ели вместе, сидя в постели, и это было так по-домашнему, так просто, что Вейла на мгновение забыла, что они — король и королева, а не обычные муж и жена, которые наслаждаются обществом друг друга. После обеда слуги внесли книги. Много книг — целую стопку, которую они водрузили на столик у камина. Там были трактаты по истории, сборники стихов, бестиарий с описаниями драконов, иллюстрированная хроника Завоевания и даже роман о рыцарях и дамах, который кто-то из мейстеров перевел с высокого валирийского. — Это что? — спросила Вейла, глядя на книжную гору. — Чтобы тебе было чем заняться, — ответил Мейгор, застегивая камзол. — Пока меня нет. — Ты боишься, что мне станет скучно? — Я боюсь, что ты опять куда-нибудь пойдешь. — Он посмотрел на нее строго. — Ты останешься в покоях. У меня дела с лордами. Я вернусь через пару часов. К тому времени ты прочитаешь... — он бросил взгляд на стопку, — ...что-нибудь из этого. Она рассмеялась. — Ты смеешься, — сказал он. — А я серьезно. За тобой нужно присматривать. — Хорошо, хорошо. Я буду сидеть здесь и читать. Обещаю. Он подошел к ней, наклонился и поцеловал в лоб. Его губы были теплыми и сухими. — Я скоро, — сказал он. И ушел. Она слышала, как он отдает приказы слугам за дверью, как удаляются его шаги по коридору. Потом все стихло. Вейла честно пыталась читать. Она открыла хронику Завоевания и прочитала несколько страниц о битве на Пламенном Поле, но мысли ее блуждали. Она переключилась на бестиарий — там были красивые иллюстрации драконов, но и это не помогло. Она попыталась вышивать — служанки принесли пяльцы с начатым узором, — но игла была слишком тонкой, а нитки все время путались. В конце концов она просто легла на кровать и стала смотреть в балдахин, думая о том, как странно и хорошо сложилась ее жизнь. Ближе к вечеру в дверь постучали. Это была не служанка Вейлы — это была пожилая женщина, которая прислуживала Рейне. Вейла узнала ее по седым волосам, собранным в тугой пучок, и по тому, как она теребила край передника — нервная привычка, которую та приобрела за годы службы у взрывной хозяйки. — Ваша Милость, — произнесла она, приседая в поклоне. — Леди Рейна просит вас прийти. Срочно. Вейла нахмурилась. — Что случилось? — Не могу знать, Ваша Милость. Леди Рейна сказала только, что это очень важно. И что она не может прийти сама — ей... — служанка замялась, — ...ей не разрешено покидать свои покои. Вейла знала. Рейна все еще была пленницей в замке — с ней обращались хорошо, но свобода передвижения была ограничена. Ей не разрешалось выходить за пределы отведенного крыла без сопровождения гвардейцев. Вейла не видела сестру с тех пор, как очнулась после нападения. И сейчас, услышав просьбу, она заколебалась. Она обещала Мейгору сидеть в покоях. Она дала слово. Но это была Рейна. Ее сестра, которая, несмотря на все разногласия, все еще любила ее. Которая молилась за нее, когда она умирала. Которая, наверное, сходила с ума от беспокойства все эти недели. Может быть, она хотела поговорить о Джехейрисе? Или о детях? Или, может быть, она наконец готова была примириться с тем, что Мейгор — король, а Вейла — его жена? — Хорошо, — сказала Вейла, поднимаясь. — Я пойду. Покои Рейны находились в западном крыле замка — в той его части, которую Мейгор отвел для «почетных гостей», что на деле означало пленников. Комнаты были удобными, даже роскошными, но окна выходили во внутренний двор, а у дверей постоянно дежурили гвардейцы. Вейла миновала стражу с коротким кивком — ее пропускали везде, теперь она была единственной королевой, — и вошла в гостиную. В комнате было мрачно. Шторы были задернуты, и только пара свечей горела на столе. Рейна стояла у окна, спиной к двери, но когда Вейла вошла, она резко обернулась. Ее лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в глазах горел знакомый огонь. Она бросилась к сестре и крепко обняла ее — так крепко, что Вейла почувствовала, как шрам на груди отозвался тупой болью. — Ты жива, — прошептала Рейна, уткнувшись лицом в ее волосы. — Я так боялась. Я молилась. Я думала, ты умрешь, и я даже не смогу попрощаться... Я не могла прийти к тебе, меня не пускали, а ты была слаба... — Я в порядке, — ответила Вейла, обнимая ее в ответ. — Со мной все хорошо. Рейна отстранилась и оглядела сестру. Ее взгляд задержался на шраме на щеке, но она ничего не сказала. Потом ее глаза опустились ниже — на живот, который уже было невозможно скрыть даже свободным платьем. — Ублюдок все-таки зачал отпрыска, — произнесла она мрачно. — Рейна. — Что? Это правда. Он чудовище. — Он мой муж и отец моего ребенка, — сказала Вейла твердо. — Я не позволю тебе говорить о нем так. И о нашем ребенке тоже. Рейна поджала губы, но не стала спорить. Она отошла к столу, плеснула себе вина из кувшина, сделала глоток. — Ладно. Не время для споров, — сказала она. — У меня хорошие новости. — Какие? — Вейла опустилась в кресло, чувствуя, как усталость наваливается на нее после прогулки, после обеда, после всего. Рейна повернулась к ней, и ее лицо осветилось радостью — той самой пылкой, горячей радостью, которая была так свойственна Рейне. Она схватила сестру за руки и сжала их. — Джехейрис оседлал Вермитора! Вейла моргнула. — Ну и что? — Как «ну и что»? — Рейна уставилась на нее с недоумением. — Ты не понимаешь? Это дракон! Это значит, что наш брат — настоящий Таргариен. Что он сможет сражаться. Что у нас есть шанс! — Шанс на что? — На победу! — Рейна говорила быстро, горячо, и ее пальцы сжимали ладони Вейлы почти до боли. — У узурпатора есть Балерион, да. Но Балерион стар. Огромен, да, но стар и грузен. А у нас теперь трое драконов! Вермитор Джехейриса, Среброкрылая Алисанны — она тоже оседлала своего дракона, представляешь? — и моя Пламенная Мечта. Трое молодых, быстрых драконов против одного старого. Это и есть шанс, Вейла! — Балерион все равно разорвет их, — сказала Вейла спокойно. — Он — Черный Ужас. Он сжигал армии и замки еще до того, как мы родились. Он старше, больше и опытнее. Вермитор молод. Среброкрылая еще моложе. Твоя Пламенная Мечта вообще не участвовала в битвах. Молодые драконы не чета Балериону. У них нет опыта. У них нет мощи. — Но их трое! — Трое против одного — это не гарантия победы. Это лотерея. А ставка в этой лотерее — жизни. Твоя жизнь, жизнь Джехейриса, жизнь Алисанны. Жизни твоих дочерей. Рейна покачала головой. — Ты не понимаешь. Мейгор не должен сидеть на троне. Он — узурпатор. Он убил Эйгона. Он... — Я знаю, что он сделал. — Голос Вейлы стал жестче. — Я знаю, Рейна. Но я также знаю, что у него теперь есть поддержка. Лорды идут к нему. Ланнистеры с ним. Тиреллы с ним. Верховный септон его поддерживает. Народ начинает верить, что он — карающий меч Семерых. Восстание сейчас — это безумие. Это гибель для всех, кто в него ввяжется. Рейна покачала головой. Ее глаза горели тем самым огнем, который Вейла так хорошо знала, — огнем, который не гасили ни доводы, ни факты, ни реальность. — Ты говоришь как его советница, — с горечью сказала она. — Я говорю как его жена. И как твоя сестра. Я не хочу, чтобы ты погибла. Хватит войн. Хватит смертей. У тебя дочери, Рейна. Эйрея и Раэлла — они потеряли отца. Ты хочешь, чтобы они потеряли и мать? У меня будет ребенок. Ради наших детей — хватит. Пусть они растут в мире. Пусть они не знают того, что знали мы. Рейна долго смотрела на нее. В ее глазах что-то дрогнуло — может быть, сомнение, может быть, боль, — но потом они снова стали жесткими. — Хорошо тебе говорить, — сказала она тихо. — Отец твоего ребенка жив. Вейла почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она знала эту боль. Она понимала ее. Но она ничего не могла с ней поделать. Она поднялась из кресла, придерживая живот. — Я возвращаюсь к себе, — сказала она. — Я рада, что с Джехейрисом все в порядке. Я рада, что он оседлал дракона. Но я не буду участвовать в заговоре против моего мужа. Прощай, Рейна. Она направилась к двери, но Рейна проворно подскочила к ней и схватила ее за руку. — Нет, — сказала она. — Нет, Вейла. Хватит с меня твоего безумия. Ты не в себе. Ты не понимаешь, что творишь. Ты, моя младшая сестра, запуталась, запуталась в нем, как муха в паутине, и он выпил твой разум. Он сломал тебя. Он заставил тебя полюбить его. Это неправильно. Это больно. Я как твоя старшая сестра должна спасти тебя от тебя самой. Вейла недоверчиво рассмеялась. Смех прозвучал холодно, резко. — Ты сама под стражей, Рейна. Ты пленница. Ты бредишь? И тогда Рейна ухмыльнулась. Это была не та улыбка, которую Вейла помнила, — не теплая, не сестринская. Это была ухмылка человека, который задумал нечто и знает, что его план сработает. — Даже у пленных драконов есть союзники, — сказала она. — Пара мелких придворных, которые ненавидят Мейгора не меньше моего. Пара слуг, которые помнят моего Эйгона и хранят ему верность. Один из строителей, которые знают тайные ходы замка. Больше и не нужно. — Она сделала паузу. — Я уже забрала Черное Пламя. Вейла замерла. Мир вокруг остановился. — Что? — прошептала она. — Черное Пламя. Фамильный валирийский меч Таргариенов. Я выкрала его. Он не принадлежит Мейгору. Он принадлежит законному королю — Джехейрису. Мейгор — чудовище, и он не достоин носить этот клинок. — Глаза Рейны горели. — А теперь я заберу и тебя. Домой. К семье. Туда, где тебе и место. — Рейна, — голос Вейлы стал опасным, низким, — ты украла меч? Ты украла меч, который значит для него больше, чем почти все на свете? Ты сошла с ума. — Я спасаю нашу семью. — Ты губишь ее! — Вейла шагнула вперед, ярость закипала в ее крови. — Если я исчезну, он будет в ярости. Он будет мстить. Рейна не ответила. Она просто смотрела на сестру с выражением, которое Вейла не могла расшифровать, — смесь печали и решимости. А потом она метнулась вперед, и Вейла не успела среагировать. Тряпица прижалась к ее лицу. Запах был сладким, приторным, и он мгновенно затопил все ее чувства. Сладкий сон — она узнала его. Мейстеры поили ее этим настоем после нападения, чтобы боль не мешала спать. Она помнила этот аромат, этот вкус, эту тяжесть в голове. Но тогда доза была маленькой, лечебной. А сейчас — сейчас концентрация была в десять раз сильнее. Слишком много. Слишком быстро. — Прости меня, — прошептала Рейна где-то далеко-далеко. — Я делаю это ради тебя. Вейла пыталась бороться. Она пыталась задержать дыхание, вырваться, закричать. Но руки не слушались. Ноги подкашивались. Тьма подступала со всех сторон, как вода в колодце, и не было ни верха, ни низа, ни света. Ее последними мыслями — отчетливыми, острыми, как удар ножа — были мысли о нем. Мейгор. Он будет в ярости. Он сожжет Штормовой Предел и всех, кто в нем. Это будет бойня. Это будет война. «Рейна, — подумала она, прежде чем тьма поглотила ее полностью, — что же ты наделала».