Свет в его тьме

Пробуждение было медленным и мучительным, как всплытие с глубины темного озера. Сначала — запах. Не лаванда и старая бумага, не металл и кожа, не тот особенный, сухой и горячий запах, который она привыкла вдыхать каждое утро, уткнувшись в плечо мужа. Здесь пахло иначе. Солью. Морем. Сырым камнем и дымом от факелов, и еще чем-то — водорослями, что ли, или мокрой шерстью. Запах был чужим, незнакомым, и от этого тревожным. Потом — звук. Не далекие крики чаек над Черноводным заливом, не шаги гвардейцев в коридоре, не потрескивание углей в камине их спальни. Здесь шумело море — низкий, басовитый гул прибоя, разбивающегося о скалы. И ветер. Ветер выл в бойницах, завывал в дымоходах, хлопал ставнями где-то далеко. Штормовой Предел. Она была в Штормовом Пределе. Вейла открыла глаза. Комната была небольшой и суровой. Стены из серого камня, грубо отесанного, но крепкого. Потолок низкий, с тяжелыми балками. Окно — узкая бойница, забранная решеткой, сквозь которую сочился серый, водянистый свет. Кровать жесткая, с простым шерстяным одеялом. Никаких гобеленов, никаких драконов на балдахине, никаких серебряных подсвечников. Только каменный пол, холодный, как могильная плита, и маленький очаг, в котором едва теплился огонь. Она села. Голова закружилась, но не сильно — остатки дурмана еще цеплялись за края сознания, но уже отпускали. Она прижала ладонь к животу. Маленький дракон внутри нее шевельнулся — легкий, едва заметный толчок, — и она выдохнула с облегчением. Ребенок в порядке. Это главное. Как? Как Рейне удалось это провернуть? Как она смогла вывезти ее из Красного замка, из покоев, которые охраняли гвардейцы, из крепости, где каждый слуга знал королеву в лицо? Ответ пришел сам собой, холодный и ясный. Те сообщники, о которых говорила сестра. Строитель, который знал тайные ходы. Слуги, которые могли провести бесшумно. И Пламенная Мечта — драконица Рейны, достаточно быстрая, чтобы унести двоих через пролив. Все было спланировано. Все было просчитано. И она, Вейла, попалась в ловушку, потому что поверила сестре. Потому что пошла к ней одна. Потому что нарушила обещание, данное мужу. Ярость поднялась в ней — не горячая, не ослепляющая, как тогда, с Тианной. Нет. На этот раз ярость была холодной, как лед, и острой, как осколок стекла. Потому что Тианна была врагом. Тианна была змеей, которую она всегда видела насквозь. Но Рейна... Рейна была сестрой. Ее кровью. Ее плотью. И она предала ее. Она похитила ее у мужа, у дома, у жизни, которую она строила. Она навязала ей свою волю, свои желания. И ради чего? Ради того, чтобы затащить ее в это логово заговорщиков? Она злилась на Рейну. На ее маниакальное, слепое желание мести. На то, что сестра посмела решать за нее. На то, что она поставила под удар ее ребенка. На то, что Мейгор — ее Мейгор, который только начал верить, что кто-то может любить его просто так, — снова остался один, снова преданный, снова брошенный. Она представила его лицо, когда он узнает. Представила, как он стоит в пустой спальне, глядя на смятую постель, и понимает, что ее нет. И от этого образа ей стало физически больно. Она встала. Ноги держали твердо — спасибо мейстеру Бенниферу и его укрепляющим настоям. Она подошла к двери и толкнула ее. Дверь не была заперта, но за ней стоял стражник — молодой парень в кожаном доспехе, с гербом Баратеонов на груди: коронованный олень на золотом поле. Он вытянулся при ее появлении и преградил путь алебардой. — Прошу прощения, миледи, но вам не велено выходить. — Не велено? — Ее голос был ледяным. — Я королева Вестероса. Ты не смеешь меня задерживать. Это измена. Стражник побледнел, но не отступил. — Простите, миледи. Приказ лорда Баратеона. — Плевать мне на приказ лорда Баратеона! — Она шагнула вперед, и стражник попятился, явно не готовый применять силу к беременной женщине, тем более к королеве. — Ты хочешь войти в историю как человек, поднявший руку на жену короля? На мать наследника престола? Твое имя будут поминать в песнях — как имя предателя и... — Ваша Милость, — раздался низкий голос за ее спиной, — если вы ищете предателя, то кричите не на мальчишку-стражника. Кричите на меня. Она обернулась. В дверях стоял мужчина лет тридцати — широкоплечий, высокий, с черными волосами, тронутыми сединой на висках, и тяжелой челюстью, которая делала его лицо похожим на гранитный утес. Он был одет в простой дублет цветов своего дома, и на его плечах лежал тяжелый плащ из золотистой шерсти, застегнутый брошью в виде оленьих рогов. Лорд Рогар Баратеон, лорд Штормового Предела. Вейла видела его раньше — мельком, на турнирах, в детстве. Тогда он был юношей, только что унаследовавшим титул после смерти отца, дерзким и громогласным, а она — маленькой девочкой, которая пряталась за юбками матери. Теперь он был мужчиной, и в его темных глазах светился ум — холодный, расчетливый, прагматичный. — Лорд Баратеон, — сказала она, не скрывая ярости. — Немедленно прикажите меня отпустить. Вы не имеете права удерживать меня здесь. — Не имею, — согласился он спокойно. — Но я это делаю. — Я требую освободить меня. Это похищение. Я жена короля. Я ношу его наследника. Вы совершаете государственную измену. — Я вижу, вы унаследовали драконий нрав, Ваша Милость. Это хорошо. Драконий нрав вам сегодня понадобится. — Он сделал шаг в сторону и указал рукой вдоль коридора. — Но прежде чем вы начнете требовать и моего повешения ко всему прочему, позвольте мне проводить вас в главный зал. Там вас ждет кое-кто, с кем вам стоит поговорить. Она не двинулась с места. — Если вы думаете, что я покорно пойду за вами... — Я думаю, что вам стоит увидеться с матерью, — перебил он мягко, но в его голосе была сталь. — Вы не видели ее много месяцев. Она скучала по вам. Все остальное может подождать. Он говорил спокойно, без угрозы, и это спокойствие обезоруживало. Вейла поняла, что спорить с ним сейчас бесполезно. Этот человек не поддастся на крик. Он слишком уверен в себе. Слишком привык командовать. К тому же, мать. Алисса Веларион, вдова Эйниса, женщина, которая когда-то называла Вейлу «странной» и «не от мира сего», но все равно любила — как умела, как могла. Она была здесь. В этом замке. С Джехейрисом. С Рейной. С заговорщиками. Вейла заколебалась. Она хотела увидеть мать — это было правдой. Но она не хотела, чтобы это выглядело так, будто она соглашается с тем, что с ней сделали. Она не хотела давать им повода думать, что она смирилась. Но Баратеон уже шел по коридору, и ей ничего не оставалось, кроме как пойти за ним — не как пленница, сказала она себе, а как королева, которая решает сама, куда ей идти. Стражник последовал за ними на почтительном расстоянии. Они шли по коридорам Штормового Предела. Замок был древним, намного старше Красного — его строили еще Первые люди, в те времена, когда Таргариены и думать не думали о Завоевании. Стены здесь были толще, окна уже, а вместо гобеленов висели старые щиты и оленьи рога. Полы были устланы тростником, и факелы чадили, наполняя воздух запахом гари. Вейла шла и думала о том, как сильно это место отличается от дома. От ее дома. От его дома. Главный зал Штормового Предела был огромным и мрачным. Стены из серого гранита уходили ввысь, теряясь в дымном полумраке под потолком. В камине, достаточно большом, чтобы зажарить целого быка, пылал огонь, но его тепла не хватало, чтобы прогнать холод, сочившийся из камня. На стенах висели знамена с оленями Баратеонов и шкуры каких-то огромных зверей — может быть, медведей, может быть, волков. В центре зала стоял длинный стол, за которым сидели люди. Первой она увидела мать. Алисса Веларион — теперь уже вдова, теперь уже мать принца-изгнанника, — стояла у очага, ближе к камину, укутавшись в меховую накидку, хотя в зале не было холодно — скорее, она куталась от нервов. Она была красива той особенной, валирийской красотой, которая с возрастом не увядает, а лишь становится тоньше, острее. Ее серебристые волосы были собраны в высокую прическу, а на шее блестело ожерелье из сапфиров — подарок Эйниса, когда-то давно, когда они еще были молоды и счастливы. Увидев Вейлу, она вскочила, ее лицо осветилось радостью. Она бросилась к дочери и заключила ее в объятия — крепкие, теплые, пахнущие морской солью и лавандой, совсем как в детстве. — Вейла! Слава богам, ты здесь. Ты в безопасности. Ты с нами. Вейла позволила себя обнять. Она не могла не ответить — это была ее мать, и она любила ее, несмотря ни на что. Но ее руки оставались напряженными. — Что с твоим лицом? — Алисса отстранилась и коснулась пальцами ее щеки, там, где проходил шрам. — Кто это сделал? Он? Это Мейгор? — Нет, — ответила Вейла резче, чем хотела. — Это сделала его бывшая жена. Тианна. Она напала на меня, пыталась убить моего ребенка. Мейгор убил ее за это. Алисса отшатнулась. На ее лице отразилась сложная гамма чувств — ужас, облегчение, замешательство. — Значит, слухи правдивы, — прошептала она, ее взгляд опустился ниже, на живот дочери. — И ты действительно беременна от него? — Да, — сказала Вейла твердо. — И я хочу вернуться к мужу. Немедленно. — К мужу? — Алисса побледнела. — Вейла, очнись. Твой муж — чудовище. Он убил твоего брата. Он узурпировал трон. Он... — Он мой муж, — перебила Вейла. — И я люблю его. Тишина. Алисса смотрела на нее так, словно видела перед собой незнакомку. Словно ее дочь подменили. Словно та маленькая странная девочка, которая всегда была не от мира сего, окончательно сошла с ума. — Он насиловал тебя, — прошептала Алисса. — Я знаю, он насиловал. Он всех жен насиловал. Джейн рассказывала, Элинор рассказывала... — Это чушь! — голос Вейлы зазвенел громче, отражаясь от каменных сводов. — Я не была изнасилована. Я сама хотела его. Я хочу его. Я люблю его, мама. Я ношу его ребенка. И я хочу домой. — О, боги, — прошептала Алисса, закрывая лицо руками. — О, боги, что же ты говоришь дитя... В этот момент дверь зала распахнулась, и вошел он. Джехейрис Таргариен. Ее младший брат. Он изменился с тех пор, как она видела его в последний раз, — вытянулся, раздался в плечах, и от мальчишеской угловатости не осталось и следа. У него были серебристые волосы, коротко остриженные, и лиловые глаза, такие же, как у всех Таргариенов, но в них светилось что-то, чего Вейла не видела у других, — юношеский идеализм, вера в справедливость. Он был красив, ее брат. Он был бы прекрасным королем в другое время и в другом мире. За ним вошла Рейна — сияющая, торжествующая, словно она только что выиграла величайшую битву в своей жизни. И при виде сестры холодная ярость Вейлы вспыхнула с новой силой. — Вейла! — Джехейрис шагнул к ней с улыбкой. — Я так рад, что ты здесь. Рейна сказала мне, что ты хотела вернуться к семье. Что ты ждала этого. Я понимаю, тебе пришлось нелегко. Но теперь ты в безопасности. Теперь мы вместе. И скоро все изменится. Вейла перевела взгляд на Рейну. Та выдержала его — с вызовом, с гордостью, но и с тенью неуверенности. Она знала, что лгала. Она знала, что сделала. — Ты солгала ему, — сказала Вейла. Ее голос был спокойным, но в нем звенела сталь. — Ты сказала Джехейрису, что я хотела сюда. Ты похитила меня, усыпила, вывезла из замка, как мешок с зерном, и ты солгала нашему брату о том, что я согласна. — Я сделала то, что должна была, — ответила Рейна. — Ты была не в себе. Ты не понимала, что происходит. Он затуманил твой разум. Я спасла тебя. — Ты украла меня у мужа! — Вейла почти кричала. — Ты украла меня, ты украла фамильный меч, ты подвергла опасности моего ребенка! Ты поставила королевство на грань войны, и все это — потому что ты не можешь смириться с тем, что твой Эйгон мертв? Потому что ты хочешь мести? — Я хочу справедливости! — Твоя справедливость будет стоить тысяч жизней! Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы поля горели, а города лежали в руинах? Хочешь, чтобы мои дети — твои племянники! — росли без отца, потому что ты решила, что так правильно? Рейна вспыхнула. — Я и поступила правильно! Ты еще скажешь мне спасибо, когда... — Никогда, — отрезала Вейла. — Я никогда не скажу тебе спасибо. И никогда не прощу. Они смотрели друг на друга — две сестры, две Таргариен, два дракона, — и воздух между ними звенел от напряжения. Джехейрис переводил взгляд с одной на другую, и его лицо выражало полное смятение. — Подождите, — сказал он. — Подождите. Рейна, ты... ты похитила ее? Ты сказала мне, что она просила о помощи. Что Мейгор держал ее в плену. Что... — Она была в плену у его безумия! — выкрикнула Рейна. — Она не понимала этого, но это так! Я видела, как она смотрит на него, как она говорит о нем — это безумие, Джехейрис, настоящее безумие! Я должна была ее спасти! — Ты должна была сказать мне правду, — тихо произнес Джехейрис. Его лицо помрачнело. — Ты заставила меня участвовать в похищении. Ты заставила меня выглядеть... — он не закончил фразу. — Выглядеть злодеем, — подсказал Баратеон, который все это время молча стоял у камина, сложив руки на груди. Его голос был спокойным, но в нем слышалась ирония. — Именно так вы теперь и выглядите, мой принц. Поздравляю. Рейна открыла рот, но не нашлась с ответом. А Вейла повернулась к Джехейрису. Тот стоял с растерянным лицом, и в его глазах она видела, как рушится та красивая картина, которую нарисовала ему Рейна. Освобождение сестры. Счастливое воссоединение семьи. Праведная борьба. Все это оказалось ложью. — Джехейрис, — сказала она, и ее голос стал мягче. — Послушай меня. Ты хороший человек. Ты умный, ты благородный. Ты хочешь справедливости — я знаю. Но справедливость не добывается похищением беременных женщин. Она не добывается ложью. И она не добывается войной, которая расколет королевство на части. Останови это. Останови, пока не поздно. Верни меня мужу. Он обещает тебе защиту. Я прослежу за этим. Ты мой брат, и я люблю тебя, и я не хочу, чтобы ты погиб. Джехейрис колебался. Она видела это по его глазам — он колебался. — Я... я не знал, — сказал он и снова посмотрел на Рейну. — Ты сказала, что она согласна. Ты сказала... — Потому что она должна быть согласна! — взорвалась Рейна. — Она — Таргариен! Она должна быть с нами! С семьей! А не с этим... с этим... — Довольно, — голос лорда Баратеона прозвучал как удар молота. Он наблюдал за семейной сценой с выражением мрачного цинизма на лице со стороны. Теперь же он отлепился от каминной полки и шагнул вперед и встал между сестрами. — Леди Рейна, вы уже сделали достаточно. Ваша импульсивность поставила нас всех в крайне неудобное положение. — Что вы имеете в виду? — резко спросила Рейна. Баратеон вздохнул и прошел к столу. Он взял кувшин, налил себе вина и сделал глоток, прежде чем ответить. Он явно не торопился. — Я имею в виду, что похищение королевы было ошибкой, — сказал он спокойно. — Не просто моральной ошибкой — политической. Вы понимаете, как это выглядит в глазах народа? В глазах лордов, которые еще не определились, кого поддержать? Беременная королева, которую любит народ — да, любит, не смотрите на меня так, леди Рейна, слухи расходятся быстро, и все уже знают, что именно она спасла строителей и надоумила короля одарить землями гвардию, — так вот, эта королева похищена. Увезена из замка. Ее держат в Штормовом Пределе. Как это выглядит? Это выглядит так, будто мы — заговорщики, которые не гнушаются использовать беременных женщин как разменную монету. Это выглядит так, будто мы — мятежники и преступники, а не борцы за правое дело. Благодаря вашей сестре, — он кивнул на Рейну Джехейрису, — вы, ваше высочество, теперь не освободитель, а похититель. А Верховный септон Харрис будет трубить об этом с каждого амвона. «Преступники украли королеву! Они угрожают матери наследника!» И народ поверит. Потому что это правда. Рейна вспыхнула. — Это ложь! Я не угрожала ей! Я спасла ее! — Вы усыпили ее снадобьем и вывезли против воли, — сухо заметил Баратеон. — Это называется похищение. А когда похищают королеву — это называется измена. И карается смертью. — Лорд Баратеон, — вмешался Джехейрис, и его голос дрожал от напряжения. — Вы говорите так, будто мы уже проиграли. — Мы еще не проиграли, — ответил Баратеон. — Но мы и не выигрываем. До недавнего времени у нас было преимущество: Мейгор был тираном-одиночкой, которого ненавидели все. А вот последние новости из столицы рисуют нам довольно неприглядную картину. Пока вы тут радовались воссоединению семьи, я получал донесения. Поддержка Мейгора среди народа значительно возросла. Благодаря его новой политике — той самой, которую, если верить слухам, разрабатывала королева Вейла, — его рейтинг, так сказать, пошел вверх. Теперь у него есть совет. Ланнистеры. Тиреллы. Пики. У него есть Верховный септон, который поет ему осанну. У него есть гвардия, которая боготворит его жену. А у нас есть что? Похищенная королева, которая хочет домой. Украденный меч. И три молодых дракона против Балериона. — Он усмехнулся. — Честно говоря, я бы поставил на Балериона. Рейна фыркнула. — В семь преисподен Балериона! Народ знает, что Мейгор — тиран! — Народ знает то, что ему говорят, — возразил Баратеон. — А говорить ему будут следующее: благородный принц Джехейрис, который так печется о чести и справедливости, похитил беременную женщину. Свою собственную сестру. Использовал ее как пешку в своей игре. Очень благородно. Очень по-рыцарски. — Я не... — начал Джехейрис, но Баратеон перебил его. — Вы — нет. Но ваша сестра — да. И теперь вы отвечаете за ее действия. Потому что вы — знамя, под которое мы все собрались. А знамя теперь запачкано. В зале повисла тишина. Джехейрис стоял, опустив голову, и его лицо было бледным. Рейна сжимала кулаки, и в ее глазах горел все тот же огонь. Алисса молчала, переводя взгляд с одного на другого. И только Вейла смотрела на Баратеона с неожиданной симпатией. — Ну хоть у кого-то здесь есть мозги, — сказала она. Он посмотрел на нее — долгим, оценивающим взглядом, — и уголок его рта дрогнул в чем-то, похожем на усмешку. — Благодарю, Ваша Милость. Я стараюсь. И не могу не заметить, у вас острый язык. Жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. — Прикажите меня отпустить, и обстоятельства улучшатся. — Не могу. Пока не могу. Слишком многое поставлено на карту. Они спорили еще долго. Рейна настаивала на войне. Джехейрис колебался между благородством и амбициями. Алисса умоляла всех успокоиться и думать о семье. Вейла пыталась убедить брата, что мирный путь — единственный. Баратеон цинично просчитывал варианты, и его расчеты показывали, что открытый конфликт сейчас невыгоден никому. В конце концов было решено взять паузу. Подумать. Обмозговать все варианты. Войска пока не собирать, но и не распускать. Ждать новостей из столицы. Вейлу проводили обратно в ее комнату. Дверь не заперли, но стражник остался на посту. Она мерила шагами тесное пространство — от стены до стены, от окна до двери, — и мысли ее метались, как птицы в клетке. Ребенок внутри нее вел себя спокойно, и это было единственным утешением. Но она думала о Мейгоре. О том, что он сейчас чувствует. О том, что он делает. «Пожалуйста, — мысленно молила она, — пожалуйста, не впадай в ярость. Не жги. Не круши. Послушай своих советников. Они умны. Они помогут тебе. Пожалуйста, будь тем королем, которым ты становишься, а не тем, кем ты был. Пожалуйста, не бросай все, что мы построили». Время тянулось как патока. Служанки приносили еду — простую, сытную, без изысков. Устрицы, тушенные в вине. Овощное рагу. Свежий хлеб с маслом. Она ела через силу, потому что нужно было кормить ребенка. Мать заходила поговорить, но Вейла почти не слышала ее слов — она думала о муже. Алисса уходила в слезах, не в силах пробиться сквозь стену, которую дочь воздвигла вокруг себя. На следующий день вечером пришел Баратеон. Он был мрачен, но в его глазах она заметила искру чего-то, похожего на уважение. — Новости из столицы, — сказал он без предисловий. — Ваш муж прислал официальных послов. Никаких обещаний сжечь Штормовой Предел дотла. Просто требование вернуть вас домой. И предложение. — Какое предложение? — ее сердце забилось быстрее. — Принцу Джехейрису обещается полная защита и прощение. Король не будет наказывать племянника за опрометчивые поступки, «к которым его подтолкнули плохие советчики». — Он усмехнулся. — Умный ход. Очень умный. Он не угрожает. Он не требует выдачи. Он просто предлагает выход, который позволяет Джехейрису сохранить лицо. Если честно, я не ожидал такого от Мейгора Жестокого. Я ожидал огня и крови. А получил дипломатию. — Он изменился, — сказала Вейла. — Я же говорила. — Да. Похоже на то. — Он помолчал. — Хотя я все еще считаю его тираном. Умным тираном, но тираном. Тиран, который научился дипломатии, — это еще более опасный тиран. — Почему вы вообще участвуете в этом? — спросила Вейла. — В заговоре против него? Вы же не дурак. Баратеон усмехнулся. — Потому что я дал клятву вашему отцу, Эйнису, защищать его детей. Джехейрис — его сын. Я не могу бросить его. Даже если он слушает не тех советчиков. — Он посмотрел на нее. — И потому что ваш муж был чудовищем. А чудовищам не место на троне. — Был, — подчеркнула Вейла. — Прошедшее время. — Был или есть — покажет время. — Он помолчал. — Хотя я должен признаться, Ваша Милость: я впечатлен. Не каждому удается приручить дракона. — Я не приручала его, — ответила Вейла. — Я просто люблю его. Он посмотрел на нее с любопытством. — Вы странная женщина. — Мне часто это говорят. — И вы не боитесь. Ни его. Ни меня. Ни войны. — Я Таргариен, — сказала она просто. — Меня трудно испугать. Он кивнул — задумчиво, почти уважительно. — Я позабочусь о том, чтобы с вами обращались достойно, — сказал он, поднимаясь. — Что бы ни случилось дальше, вы — королева и мать наследника. И вы не заслужили того, что с вами сделали. — Он помолчал. — Я не одобряю методы леди Рейны. Но я связан клятвой вашему брату. И я должен думать о будущем. — Будущее, лорд Баратеон, — сказала Вейла, — не принадлежит ни вам, ни моему брату. Оно принадлежит богам и драконам. А вы просто играете в игру, правил которой не понимаете. Он усмехнулся. — Возможно. Но играть в эту игру — все, что нам остается. Дни за этим разговором потянулись медленно и тревожно. Джехейрис и его советники все же решили попытаться. Они не могли отступить — слишком много было обещано, слишком много лордов уже выразили поддержку. Таиться больше не имело смысла. Первый шаг был сделан, и теперь им оставалось только идти до конца. В Штормовой Предел начали прибывать войска. Лорды Марок слали всадников и копейщиков. Дом Сванн прислал лучников. Дом Дондаррион — тяжелую конницу. В гавани бросили якоря корабли под парусами с гербами домов, верных Джехейрису. Молодые драконы гнездились в скалах над замком. Вермитор, бронзовый с синими проблесками, был самым крупным — он уже сравнялся размерами с боевым драконом, и его рев сотрясал стены. Среброкрылая, изящная и быстрая, как стрела, сияла в лучах солнца так ярко, что на нее было больно смотреть. А Пламенная Мечта, алая с золотыми прожилками, нервно металась по небу, словно чувствуя напряжение своей всадницы. Вейла наблюдала за этим из окна, и сердце ее сжималось. Она думала о Балерионе. Огромном, черном, древнем. Сможет ли он противостоять троим? Она не знала. И от этого страха ей хотелось кричать. Она не хотела войны. Она не хотела, чтобы ее муж сражался с ее братом. Она не хотела, чтобы драконы убивали друг друга, а поля горели. Но она была пленницей — почетной, но пленницей, — и ничего не могла сделать. Она общалась с матерью и братом. Джехейрис приходил к ней в комнату, садился у окна и расспрашивал о Мейгоре. Он хотел понять. Он не был фанатиком, как Рейна. Он был мальчиком, который вырос, слыша истории о чудовище на троне, и теперь пытался примирить эти истории с реальностью. Вейла рассказывала ему — о строителях, которых пощадили, о гвардейцах, которые получили земли, о септоне, который проповедует мир, о совете, который Мейгор собрал из прагматиков. Джехейрис слушал. И, кажется, начинал сомневаться. С Рейной она не общалась вовсе. Сестра окончательно потеряла ее расположение, и Вейла не отвечала на ее попытки заговорить. Когда Рейна заходила в комнату, Вейла поворачивалась к ней спиной и не произносила ни слова. Когда Рейна пыталась объясниться, Вейла молчала. Это было хуже крика — это было ледяное, презрительное молчание, которое ранило глубже любых упреков. Рейна уходила в слезах, но Вейла не жалела ее. Она не простила. И, возможно, не простит никогда. На пятый день — или шестой? она сбилась со счета — на море началась гроза. Это была не обычная гроза. Штормовой Предел славился своими бурями, но эта была особенной. Она пришла с востока, из-за Узкого моря, и принесла с собой такую ярость, какой старики не помнили уже много лет. Ветер выл, как стая голодных волков. Молнии разрывали небо на куски, и каждая вспышка освещала бушующие волны, которые разбивались о скалы с грохотом, похожим на рев дракона. Дождь хлестал по стенам, проникал сквозь бойницы, заливал полы. Факелы гасли один за другим, и замок погружался во тьму, рассеиваемую только вспышками молний. А потом сквозь гром прорвался другой звук. Он был низким, глубинным, он вибрировал в костях и заставлял дрожать каменные стены. Рев. Драконий рев. Вейла замерла у окна. Это был не Вермитор, не Среброкрылая, не Пламенная Мечта. Их голоса она уже знала. Этот был другим. Более глубоким. Более древним. Более... страшным. В замке началась паника. Слуги бежали по коридорам, крича. Гвардейцы хватались за мечи. Кто-то крикнул: «Балерион! Черный Ужас! Это Балерион!» Но Вейла знала, что это не Балерион. Она слышала Балериона в детстве, на Драконьем Камне. Его рев был похож на раскаты грома, на извержение вулкана, на конец света. Этот рев был другим. Более хриплым. Более... женским. — Вхагар, — прошептала она. Драконица Висеньи. Вторая по величине драконица в мире. Она жила на Драконьем Камне после смерти своей всадницы, одичала, стала легендой, кошмаром рыбаков. И вот она здесь. Прилетела через пролив, привлеченная молодыми драконами. А может быть, чем-то еще. Вейла выглянула в бойницу. Во вспышке молнии она увидела ее — огромную тень, кружащую над скалами. Зеленая чешуя блестела под дождем, как болотный мох. Крылья, каждое размером с корабельный парус, рассекали воздух с таким звуком, словно сама ткань реальности рвалась. Вхагар кружила над гнездовьями молодых драконов, и те отвечали ей тревожными криками — пока еще не враждебными, но предупреждающими. Они чуяли в ней сородича, но и угрозу. В замке царила суматоха. Все смотрели на небо. Все забыли о пленнице. И Вейла поняла: это ее шанс. Возможно, единственный. Она выглянула в коридор. Стражник — тот самый молодой парень, который дежурил у двери все эти дни, — стоял у окна в галерее, прилипнув лицом к решетке, и смотрел на драконицу с открытым ртом. Он был так поражен зрелищем, что не заметил, как его подопечная проскользнула за его спиной. Вейла двигалась бесшумно, как тень, — годы жизни в замке, полном слуг и стражей, научили ее ходить так, чтобы никто не слышал. Она спустилась по лестнице, держась в тени колонн и арок. В главном зале было полно людей — рыцари, лорды, слуги, — но все они смотрели в окна, на небо, и никто не обратил внимания на невысокую женщину в мятом платье, которая проскользнула вдоль стены. Она пробралась в помещение для слуг — маленькую комнатку, где хранились плащи, передники и прочая одежда. Схватила серый шерстяной плащ с капюшоном, слишком большой для нее, и накинула поверх платья. Он успешно скрыл ее внешность, ее валирийскую красоту, ее королевское происхождение. В плаще слуги она была просто одной из многих. Серой мышью в сером замке. Вейла не знала этого замка так хорошо, как Красного, но у нее была логика и интуиция. Слуги в панике бежали во внутренние покои, подальше от дракона, — значит, наружу ведут те коридоры, где пусто. Она двигалась против течения паники. Пару раз ей казалось, что ее вот-вот обнаружат — один раз мимо прошел отряд стражников, и ей пришлось нырнуть в нишу за статуей, — но удача была на ее стороне. Она вышла во двор. Дождь хлестал с такой силой, что она мгновенно промокла до нитки. Капюшон прилип к голове, плащ отяжелел от воды, но она не обращала внимания. Она шла, держась у стен, мимо конюшен, мимо кузницы, мимо псарни. Собаки лаяли, но гроза заглушала их лай. Вспышки молний освещали путь — короткими, рваными всполохами, — и каждый раз она замирала, ожидая, что ее заметят. У ворот стража удвоилась — видимо, из-за драконицы, — но Вейла не пошла к воротам. Она знала, что есть другой путь. Во всех замках всегда были другие пути. Здесь это была маленькая калитка в восточной стене, которой пользовались рыбаки, чтобы спускаться к морю. Она нашла ее — узкую, заржавевшую, полускрытую разросшимся кустарником. Калитка не была заперта — кому придет в голову бежать из замка в такую бурю? Она толкнула ее и вышла наружу. Ветер ударил в лицо с такой силой, что она едва устояла на ногах. Дождь сек кожу, как тысяча крошечных иголок. Внизу, под скалой, ревело море — черное, бесноватое, увенчанное белыми гребнями волн. Молнии отражались в воде, создавая жуткую, апокалиптическую картину. Она стояла на краю обрыва, вцепившись в мокрый камень, и понимала, что побег был безумной затеей. Она хотела подкупить какого-нибудь рыбака, чтобы тот доставил ее в Королевскую гавань. У нее остались драгоценности, которые были на ней в день похищения. Лорд Баратеон был слишком благороден, чтобы отнимать их у пленницы. Но ни один рыбак не выйдет в море в такую погоду. Ни одна лодка не выдержит этих волн. Драгоценности не понадобятся. Ей некуда бежать. И тут она услышала крики. Замок позади нее ожил — они обнаружили ее исчезновение. Факелы замелькали в бойницах, голоса зазвучали громче. «Королева сбежала!» — кричал кто-то. «Найти ее! Обыскать замок!» — вторил другой. Скоро они поймут, что она выбралась наружу. Скоро они начнут искать здесь. Вейла выругалась — мысленно, но с чувством, — и побежала. Ноги скользили по мокрым камням, плащ развевался за спиной, капюшон упал, и серебристые волосы рассыпались по плечам. Она бежала вниз по тропе, ведущей к морю, сама не зная куда. Просто вперед. Просто прочь. Она должна была попытаться. Спрятаться где-нибудь. Переждать бурю. Сзади уже слышались голоса, факелы мелькали теперь между утесов — стражники Баратеона прочесывали местность. Они знали эти скалы лучше нее. Они найдут ее за считанные минуты. Она понимала это с холодной, отчаянной ясностью. Но она не могла сдаться. Не сейчас. Не после всего. И тут новая вспышка молнии разорвала небо, и она замерла. В десяти шагах от нее, на скальном уступе, лежала Вхагар. Драконица была огромна. Даже больше, чем она представляла. Ее тело, покрытое болотно-зеленой чешуей с бронзовыми прожилками, занимало весь уступ. Крылья были сложены вдоль боков, но даже в сложенном виде они казались горами плоти и кожи. Хвост, усеянный шипами, свешивался с уступа и лениво покачивался, как змея, готовая к броску. Голова — размером с повозку — лежала на передних лапах, и огромные желтые глаза с вертикальными зрачками смотрели прямо на Вейлу. Пасть драконицы приоткрылась. Из нее вырвался дым — густой, серый, подсвеченный изнутри багровым сиянием. В глубине глотки клокотало пламя. Вейла не побежала. Она не закричала. Она стояла под проливным дождем, мокрая насквозь, с бьющимся сердцем, и смотрела в глаза драконицы. И странное спокойствие снизошло на нее. То самое спокойствие, которое она чувствовала в детстве, когда подошла к Балериону в пещере Драконьего Камня. То самое, с которым она смотрела на головы на стенах, на Мейгора у алтаря, на Тианну с кинжалом. Страх ушел. Осталось только понимание. Она знала, что драконица может сжечь ее одним выдохом. Она знала, что Вхагар дика, что она не признавала всадника после смерти Висеньи. И она не боялась. Не так, как должна была бы. — Вхагар, — сказала она тихо. Голос ее дрожал, но не от страха — от холода и напряжения. — Драконица Висеньи. Я — Вейла Таргариен. Дочь Эйниса, внучка Эйгона Завоевателя. Я — жена Мейгора. Я — кровь дракона. Кровь твоей всадницы. Драконица зарычала — низко, вибрирующе. Пламя в пасти вспыхнуло ярче, осветив скалы вокруг. Жар опалил лицо Вейлы, но она не отступила. — Я не враг тебе, — продолжала она, медленно подходя ближе. — Я пришла не как завоевательница. Я пришла как та, кто нуждается в тебе. Меня похитили у моего мужа. У моего дома. Я ношу ребенка — следующего дракона. И если ты сожжешь меня, ты убьешь и его. Дракон не убивает драконов. Дракон защищает драконов. Вхагар подняла голову. Огромную, тяжелую, увенчанную костяными гребнями. Ее пасть была достаточно велика, чтобы проглотить Вейлу целиком. Но драконица не атаковала. Она смотрела. Изучала. Дождь шипел, испаряясь на ее горячей чешуе. Молнии сверкали над головой. — У меня никогда не было своего дракона, — сказала Вейла, делая еще один шаг. — Мое яйцо не проклюнулось. Я думала, что я — бракованная, недостойная, не такая, как все. Но я здесь. Я выжила. Я — дракон. Может быть, не такой, как Рейна, как Джехейрис, как Эйгон. Но я — дракон. И я хочу домой. К мужу. К моему Мейгору. Ты понимаешь? — Она протянула руку. — Ты помнишь Балериона. Вы сражались вместе. Я — жена его всадника. Мы одной крови. Мы одного огня. Вхагар замерла. Дым перестал вырываться из ее ноздрей. Огромные желтые глаза смотрели на маленькую женщину, стоящую перед ней под дождем, — мокрую, дрожащую, с округлившимся животом и шрамом на щеке. Женщину, которая не боялась. И драконица опустила голову. Медленно, величественно, словно склоняясь перед равным. Ее морда оказалась в нескольких дюймах от протянутой руки Вейлы. Она чувствовала жар, исходящий от ее шкуры. Она чувствовала запах серы и золы. Она видела свое отражение в огромном желтом глазу. Она коснулась чешуи. Чешуя была горячей и гладкой, как обсидиан, нагретый солнцем. Дыхание Вхагар обжигало руку, но Вейла не убирала ладони. Она смотрела в янтарные глаза и думала о том, что никогда в жизни еще не была так близка к смерти — и никогда не была так спокойна. И тут она почувствовала, как по ее пальцам пробегает дрожь — не ее дрожь, а дрожь драконицы. Связь. Та самая связь, о которой писали в книгах и пели в балладах. Связь между драконом и всадником. Она возникла мгновенно, как молния, как удар грома, как волна жара, прокатившаяся по телу от кончиков пальцев до самого сердца. Вхагар приняла ее. Вхагар признала ее. — Я твоя, — прошептала Вейла и улыбнулась. — А ты моя. Отвези меня домой. К мужу. К нашему дракону. Вхагар моргнула. А потом опустила плечо — медленно, почти грациозно, — подставляя его под ногу. Вейла взобралась на драконицу. Это было нелегко — живот мешал, платье намокло и отяжелело, канаты, оплетавшие огромный торс, были колючими, а тело Вхагар было скользким от дождя. Но она карабкалась, цепляясь за костяные гребни, за выступы чешуи, подтягиваясь на руках, пока наконец не оказалась на спине драконицы — в том месте, где когда-то сидела Висенья. Она села в седло, все еще притороченное к спине Вхагар, хоть и потрепанное временем, — и взялась за упряжь. Ее пальцы сжались на мокрой коже. — Лети, — сказала она. — Лети домой. К Мейгору. И Вхагар взлетела. Ее крылья распахнулись, и порыв ветра от их удара был таким сильным, что волны внизу расступились. Драконица оттолкнулась от скалы, и Вейла почувствовала, как ее желудок проваливается вниз, — а потом они поднялись в воздух. Выше. Еще выше. Штормовой Предел уменьшался под ними, превращаясь в игрушечный замок на игрушечной скале. Море раскинулось во все стороны, серое и бесконечное, рассеченное белыми гребнями волн. Дождь хлестал по лицу, ветер выл в ушах, молнии сверкали вокруг, освещая мир, как факелы. Но Вейла не боялась. Она смеялась. Она смеялась впервые за много дней — громко, радостно, свободно. Она летела. Она была драконом. Она возвращалась домой.