Свет в его тьме

Целый год миновал с той ночи, когда Мейгор Таргариен стоял у окна и смотрел на пустую половину кровати, не зная, жива ли его жена. Целый год с той грозы над Штормовым морем, с той битвы, которая едва не расколола королевство на части. Целый год с того рассвета, когда он впервые взял на руки своего сына — крошечного, сморщенного, с лиловыми глазами, — и почувствовал, как что-то внутри него оживает. Он пролетел как один бесконечный, изматывающий, но странно счастливый день. Год, в котором уместилось столько всего, что хватило бы на целую жизнь. Год, изменивший королевство. Год, изменивший все. Теперь этот сын рос. Он лежал в резной колыбели из черного дерева, инкрустированной перламутром, и смотрел на мать серьезными, совсем не детскими глазами. Ему исполнился год, и он уже пытался вставать, цепляясь за бортики колыбели, хотя няньки говорили, что это слишком рано. Он был крупным для своего возраста — порода Мейгора сказывалась, — и на его голове уже вились серебристые локоны, мягкие, как пух. Настоящий Таргариен. Настоящий дракон. Вейла сидела у колыбели в детской — светлой, залитой солнцем комнате с высокими окнами и гобеленами, изображающими драконов в полете. Она держала в руках маленькую деревянную фигурку дракона, вырезанную придворным резчиком, и водила ею перед лицом сына, заставляя его тянуться за игрушкой. — Смотри, Эйрион, — говорила она тихо, и ее голос был полон тепла. — Это дракон. Как твой отец. Как я. Как ты сам. Мальчик схватил фигурку пухлыми пальчиками и тут же потянул в рот. Вейла рассмеялась — тихо, нежно, — и няньки, стоявшие поодаль, обменялись умиленными взглядами. Они все любили королеву. Не боялись, не уважали — именно любили. За этот год она стала для них кем-то большим, чем просто госпожой. Она помнила их имена. Она спрашивала об их детях. Она никогда не повышала голоса, и когда она улыбалась, ее шрам на щеке — теперь уже тонкая багровая линия, — делал эту улыбку не уродливой, а какой-то особенно настоящей. — Он серьезный, — заметила старшая нянька, полная женщина с добрым лицом. — Весь в отца. Другие дети в его возрасте уже смеются, а этот все смотрит и думает. Словно понимает что-то, чего мы не понимаем. — Он дракон, — ответила Вейла с гордостью. — Драконы не смеются без причины. Ты же серьезный мальчик, да? — проворковала она сыну, протягивая ему палец. Он ухватился за него всей пятерней — хватка была на удивление сильной для младенца. — Весь в отца. Будешь хмуриться на лордов и пугать их до дрожи. Эйрион не ответил. Он смотрел на мать, и его лиловые глаза были безмятежны. Он почти никогда не плакал. Няньки говорили, что это благословение — спокойный ребенок, не то что другие младенцы, которые орут день и ночь. Но Вейла знала: он просто такой. Он родился под гром и молнии, под рев драконов и крики умирающих, и, возможно, этого хватило ему на всю жизнь. Возможно, он уже выплакал все свои слезы в тот день, когда появился на свет. Она наклонилась и поцеловала его в лоб — туда, где серебристые локоны образовывали маленький вихор. Кожа была теплой и пахла молоком и лавандой. — Я люблю тебя до безумия, — прошептала она. — Ты знаешь это? Он моргнул. Потом зевнул, смешно сморщив носик. Его веки начали тяжелеть. Вейла улыбнулась и начала тихо напевать — старую валирийскую колыбельную, которую когда-то пела ей мать. Слова были древними, почти забытыми, и она не до конца понимала их смысл. Но мелодия была мягкой, как шелест волн, и Эйрион засыпал под нее лучше, чем под любые другие песни. Когда его дыхание стало ровным и глубоким, она осторожно высвободила палец из его хватки и поднялась. Няньки, сидевшие в углу с вышиванием, тут же встали. — Я ухожу, — тихо сказала Вейла. — Если проснется раньше времени, пошлите за мной. — Конечно, Ваша Милость, — хором ответили они. Она еще раз взглянула на сына — маленького, безмятежного, — и вышла. В коридоре было оживленно. Красный замок готовился к пиру. Сегодня праздновали именины наследника престола — и, хотя об этом не говорили вслух, годовщину новой эры. Эры, в которой Мейгор Таргариен перестал быть просто тираном и стал чем-то большим. Слуги сновали туда-сюда с корзинами цветов и блюдами. Гвардейцы стояли на постах, но сегодня их лица были не каменными, а почти расслабленными. Никто не ждал беды. Все привыкли к покою. Вейла шла по коридору, направляясь в их с Мейгором комнаты, чтобы переодеться к вечернему торжеству, и мысли ее текли медленно и спокойно, как воды Черноводного залива в безветренный день. Она думала о том, как изменился мир за этот год. О том, как ее муж, которого когда-то называли Жестоким, стал королем, которого уважают. Не любят — нет, Мейгора трудно было любить, и он сам не искал любви, — но уважают. А в Вестеросе уважение значило порой больше, чем любовь. Он не стал внезапно добрым. Не стал всепрощающим. Он все так же жестко карал мятежников, не давал поблажек лордам, которые пытались злоупотреблять властью, и его правосудие было скорым и суровым. Но оно было правосудием, а не террором. Он казнил виновных, а не их семьи. Он награждал верных. Он строил дороги, мосты, рыночные площади. Он снизил налоги для крестьян и повысил для купцов. Народ был накормлен. Народ выдохнул. Впервые за долгое время люди ложились спать, не боясь, что среди ночи в их дома ворвутся королевские гвардейцы или драконье пламя. Джехейрис был жив. Он принес клятвы верности — не сразу, не легко, но принес. Мейгор не стал его наказывать. Он помнил обещание, данное Вейле в ту ночь, когда их сын появился на свет. «Я не убью его». И он не убил. Он просто принял его капитуляцию, принял его клятвы и позволил ему вернуться на Драконий Камень — жить там как Таргариен, как член семьи, а не как изгнанник. Некоторые советники возражали. Пик кричал, что это безумие — оставлять в живых претендента на трон. Но Мейгор знал: Джехейрис не представляет угрозы. Парень видел, что случилось с Рейной. Он видел мощь Балериона. И он видел, что Мейгор пощадил его, когда мог убить. Этого было достаточно. Рейна была мертва. Эта мысль все еще отдавалась в Вейле странной пустотой — не печалью, не сожалением, но каким-то глухим эхом. Она была ее сестрой. Она была женой ее мужа. Она ненавидела его с такой силой, что эта ненависть в конце концов поглотила ее саму. Море забрало ее тело, и Черное Пламя — фамильный меч, который она украла, — исчез вместе с ней. Мейгор не стал его искать. Возможно, когда-нибудь волны выбросят клинок на берег. Возможно, нет. Но даже потеря валирийского меча не ранила его так, как могла бы год назад. Меч был вещью. А у него было то, что стоило больше любого меча. Лорд Рогар Баратеон не был наказан. Мейгор, вопреки ожиданиям многих, не потребовал его головы. Вейла заступилась за него — и, что удивительно, Мейгор не стал спорить. «Он не желал мне зла, — сказала она. — Он был связан клятвой Джехейрису, но он обращался со мной достойно. И он — единственный, кто пытался остановить Рейну». Мейгор хмыкнул, что-то пробормотал о том, что его жена слишком добра к своим похитителям, но в итоге согласился. Баратеон сохранил и земли, и титул, и голову. Он принес клятву верности и удалился в Штормовой Предел — зализывать раны, считать убытки и размышлять о том, как близко он подошел к краю пропасти. Королевство тоже зализывало раны. Земли, выжженные драконьим пламенем, заново засеивались. Деревни, сожженные в ходе карательных рейдов прежнего Мейгора, отстраивались. Ланнистер, оставшийся десницей, оказался умелым администратором. Тиреллы, укрепившие свои позиции в Просторе, слали в столицу зерно и вино. Пики, получившие обещанные земли, были верны, как псы. Септон Харрис, Верховный септон, которого за глаза называли «голосом короны», читал проповеди о божественном предназначении дома Таргариенов. И народ верил. Или делал вид, что верит. В конце концов, какая разница, если в домах есть хлеб, а на улицах — порядок? Все это произошло благодаря ей. Она знала это. Он знал это. Все знали. Она стала королевой не только по титулу, но и по сути. Она сидела на советах — не всегда, но часто, и ее слово имело вес. Она переписывалась с Верховным септоном, обсуждая вопросы веры. Она принимала просителей, когда Мейгор был занят. Она стала той, кем никогда не думала стать, — настоящей правительницей. У дверей королевских покоев она столкнулась с лордом Баратеоном. Он как раз выходил — видимо, после аудиенции у короля, — и при виде королевы остановился и поклонился. Он был одет в парадный дублет цветов своего дома — золотой с черным, — и на его плечах лежал тяжелый плащ, застегнутый брошью в виде оленьих рогов. Он изменился за этот год — больше седины на висках, больше уверенности в глазах. — Ваша Милость, — произнес он. — Вы прекрасно выглядите. — Лорд Баратеон, — Вейла остановилась и приветливо кивнула. — Я рада вас видеть при дворе. И рада, что вы не погибли в той войне. — Как и я рад, что вы не погибли, сбегая от меня в шторм, — ответил он, и в его темных глазах мелькнула искра юмора. — Признаться, я до сих пор не понимаю, как вам это удалось. Оседлать Вхагар в грозу, ночью, на скалах... Это было... впечатляюще. — У меня была хорошая мотивация, — сказала она. — Мой муж. Мой сын. Мой дом. — И Вхагар, — добавил он. — Теперь у короны два самых больших дракона в мире. Воевать с вами стал бы только дурак. Или самоубийца. — Или Рейна, — тихо сказала Вейла. Баратеон помолчал. Тень пробежала по его лицу. — Принцесса Рейна была храброй женщиной, — сказал он наконец. — Но храбрость без мудрости — это просто безрассудство. Она погубила себя сама. Я пытался остановить ее, но... — Я знаю, — перебила Вейла. — Вы пытались. И вы не виноваты в том, что случилось. Она действительно так думала. Она не винила Баратеона. Она не винила Джехейриса. Даже Рейну она больше не винила — только скорбела о ней, тихо, в глубине души. Рейна была ее сестрой, и она любила ее, несмотря ни на что. Но Рейна сделала свой выбор. Она выбрала месть вместо семьи, и этот выбор уничтожил ее. — Вы поступили мудро, убедив Джехейриса примириться с короной, — сказала Вейла, возвращаясь к настоящему. Баратеон пожал плечами. — Это было несложно. Джехейрис и сам умный парень. Он понял, что война проиграна, еще до того, как вы оседлали Вхагар. А после этого... — он усмехнулся. — После этого у него не осталось выбора. Балерион и Вхагар — это не та сила, против которой можно выступить. Как я уже сказал, так бы поступил только дурак. А я, Ваша Милость, отнюдь не дурак. — Нет, — согласилась она. — Не дурак. И я благодарна вам за это. Она протянула руку, и он, поколебавшись долю секунды, пожал ее. Его ладонь была теплой и сухой, а рукопожатие — крепким, но бережным. — Ваш муж... он и правда изменился. — Сказал Баратеон, отпустив ее руку. — Признаюсь, я не ожидал. Когда я давал клятву Джехейрису, Мейгор был тираном. Теперь он — король. Это разные вещи. — Он всегда был королем, — сказала Вейла. — Ему просто нужно было, чтобы кто-то в него поверил. Баратеон посмотрел на нее долгим взглядом. В его глазах она увидела уважение — не просто к королеве, но к ней лично. К женщине, которая приручила дракона. — Ему повезло с женой, — сказал он. — Мне повезло с мужем, — ответила она. — Вы необыкновенная женщина, — сказал он тихо. — Я видел многих королев. Ни одна из них не была похожа на вас. — Мне часто говорят, что я странная, — ответила она с легкой улыбкой. — Это не странность. Это сила. — Он отступил на шаг. — Передайте Его Милости, что я жду его на пиру. И пусть попробует отказаться от тоста за наследника — я лично вызову его на поединок. — Вы храбрый человек, лорд Баратеон. — Нет, — усмехнулся он. — Просто я знаю, что вы не дадите ему меня убить. Он поклонился и ушел, а Вейла направилась дальше. Она думала о Вхагар. Да, драконица и правда склонила чашу весов в их пользу. Она стала опорой для Балериона и для нее самой. Она стала для Вейлы чем-то большим, чем просто дракон, — подругой, защитницей, частью души. Но еще больше эту чашу склонил сам Мейгор. Он научился быть терпеливым и мудрым. Ради нее. Ради сына. Ради будущего, в которое он никогда не верил, пока она не заставила его поверить. В покоях было тихо. Служанки уже ждали ее — они помогли ей снять дневное платье и облачиться в вечернее. Сегодня она выбрала темно-алый бархат, расшитый золотыми драконами, — цвета дома Таргариенов, но более мягкие, более женственные. Лиф плотно облегал грудь, подчеркивая фигуру, полностью восстановившуюся после родов, а юбка тяжелым колоколом спускалась до самого пола, мягко поблескивая в свете свечей. На шею она надела ожерелье из рубинов — подарок Мейгора на годовщину свадьбы. Волосы ей уложили в высокую прическу, перевитую золотыми нитями. Она смотрела в зеркало и видела королеву. Настоящую королеву. А потом взгляд ее упал на шрам. Он стал бледнее за этот год — тонкая багровая линия, пересекающая левую скулу. Но он все еще был заметен. Особенно при ярком свете. Особенно когда она улыбалась. Служанки вышли. Вейла осталась одна перед зеркалом. Она распустила прическу — ту, что так старательно сооружали служанки, — и начала переделывать ее заново. Она старалась уложить волосы так, чтобы пряди падали на левую щеку, прикрывая шрам. Пряди выскальзывали из пальцев, лезли в глаза, не слушались. Она злилась — тихо, молча, но злилась. На себя. На свою слабость. На то, что после всего, что она пережила, ее до сих пор волновал этот проклятый шрам. Дверь открылась. Она не обернулась — она знала эти шаги. Тяжелые, но бесшумные. Шаги хищника. Шаги ее мужа. — Что ты делаешь? Она оглянулась через плечо. Мейгор стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на нее. Он был одет для пира — черный камзол с алыми драконами, высокие сапоги, на поясе — новый меч, выкованный лучшими кузнецами Королевской Гавани взамен украденного Черного Пламени. Его волосы были коротко острижены и зачесаны назад, открывая высокий лоб. Он был статен. Он был красив той суровой, мужественной красотой, которая не бросается в глаза сразу, но проступает постепенно, как горный хребет из тумана. — Прическу поправляю, — ответила она, отводя взгляд в сторону. — Она была хороша. — Она была неправильная. Он подошел ближе и встал у нее за спиной. Их глаза встретились в зеркале — лиловые с лиловыми. — Ты пытаешься спрятать шрам, — сказал он. Это был не вопрос. Она не ответила. Ее пальцы продолжали безуспешно бороться с прядями. — Почему? — спросил он. — Я же говорил тебе. Я люблю тебя. Ты самая прекрасная женщина в мире. Шрам ничего не меняет. — Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что ты так думаешь. Я знаю, что это неважно. Я знаю, что шрам — это не то, за что меня стоит судить. Но сегодня там будут все. Весь двор. Все лорды. И они будут смотреть на меня. И я знаю, что они будут думать. Шептаться. Жалеть. Или осуждать. И они увидят... — Что? — Не знаю. — Она опустила руки. — Уродство? Слабость? Что королева — не идеальная фарфоровая кукла, а... побитая жизнью женщина? Может быть, мне вообще лучше пропустить пир, — закончила она совсем тихо. — Скажем, что королева нездорова. Никто не удивится. Я недавно родила, в конце концов. — Ты родила год назад, — Мейгор помолчал. Потом взял ее за руку — огромной, теплой ладонью, — и потянул за собой. — Пойдем. — Куда мы идем? — спросила она, едва поспевая за его широким шагом. — Ты правда думаешь, что люди будут глазеть на тебя? — сказал он, не оборачиваясь. — Что они будут шептаться? Жалеть? Осуждать? Что королева не такая красивая, как раньше, что ее лицо испорчено? — Я знаю, что это неважно, — повторила она. — Но там будет все королевство, а королева вот такая... Я серьезно. Давай, я никуда не пойду. Он остановился так резко, что она едва не врезалась в него. Обернулся. Его глаза были серьезными, но в них она увидела что-то еще — нежность, глубоко запрятанную под слоем суровости. — Я думал, что моя жена — храбрая драконица, — сказал он. — А она оказывается трусливая зайка. — Я не... — Молчи. И иди за мной. Она больше не стала спорить. Он вел ее по коридорам — быстро, решительно, как ведут в бой. Слуги шарахались в стороны. Стражники вытягивались в струнку. Вейла едва поспевала за его широким шагом, путаясь в юбках, но он не замедлялся. Он вел ее вниз по лестнице, через двор, в казармы Королевской Гвардии. Это было огромное помещение в западном крыле замка, где рыцари Королевской Гвардии проводили время между дежурствами. Стены были увешаны щитами и знаменами. Пол был устлан тростником. В очаге горел огонь, и в воздухе пахло кожей, сталью и элем. Гвардейцы были там. Они собрались перед вечерним караулом — кто-то чистил оружие, кто-то застегивал плащ, кто-то просто сидел на скамьях, ожидая приказа. Когда король и королева вошли, они вскочили, вытянулись в струнку, все как один. Недоумение промелькнуло на их лицах — зачем король здесь? Почему с королевой? Что происходит? Мейгор остановился посреди казармы и обвел их взглядом. Его голос, когда он заговорил, был низким и ровным, но каждое слово падало, как камень в пруд, расходясь кругами тишины: — Рыцари Королевской Гвардии, — начал он. — Вы знаете эту женщину. Это ваша королева. Вейла Таргариен. Она изменила меня. Вы все это знаете — вы видели это своими глазами. Она беспокоилась о вас — о воинах, о простых рыцарях, — и это по ее совету вы получили земли и титулы. Она изменила ваши жизни так же, как изменила мою. Гвардейцы слушали, не шевелясь, в полной тишине. — Она подарила мне сына. Она подарила мне мир. Она подарила мне будущее. Она подарила мне то, чего у меня никогда не было. — Он помолчал. — Но сегодня ваша королева не считает себя больше красивой. Она думает, что шрам на ее лице сделал ее хуже. Недостойной пира. Недостойной сидеть рядом со мной за столом и приветствовать гостей. И я хочу спросить вас: права ли она? Тишина. Глубокая, звенящая. А потом капитан Гаррольд Ланг, старый воин с лицом, изрезанным морщинами, шагнул вперед и опустился на колено. За ним — второй гвардеец. Третий. Четвертый. Один за другим они опускались на колени, и их белые плащи расстилались по каменному полу, как снег. Тот самый жест, которым они год назад присягали Мейгору. Только теперь они преклоняли колени перед ней. — Нет, Ваша Милость. Она не права. — сказал капитан, и его голос дрогнул от чувства. — Этот шрам — не уродство. Это знак ее силы. Если кто-то посмеет хоть слово сказать против нашей королевы, он будет иметь дело со мной. Со всеми нами. Мы пресечем каждую сплетню. Каждый шепот. Каждый косой взгляд. — Он поднял голову и посмотрел на Вейлу. — Вы спасли нас. Вы спасли королевство. Вы спасли короля. И мы готовы бороться за вас так же, как вы боролись за нас. Клянусь честью. — Клянемся, — повторили гвардейцы хором. У Вейлы перехватило дыхание. Она смотрела на этих людей — суровых, грубых, покрытых шрамами, — и видела в их глазах то, чего никогда не ожидала увидеть. Преданность. Не романтическую, не придворную, а ту, что рождается в битве. Преданность воинов к тому, кто сражается рядом. Мейгор кивнул гвардейцам и вывел ее из казармы. Она шла, почти не чувствуя ног. Они поднялись по лестнице, прошли по галерее, и вдруг он свернул в сторону — туда, где был маленький балкон, выходящий на море. Тот самый балкон, куда они иногда приходили вечерами, когда замок засыпал, и смотрели на звезды. Он вывел ее на балкон и прижал к себе. Ветер с залива был прохладным и пах солью, но его тело было горячим. Над ними, в черном бархате неба, сияли звезды — тысячи, миллионы звезд, рассыпанных, как алмазная пыль. Они отражались в темной воде залива, и казалось, что море и небо сливаются в одно бесконечное, искрящееся пространство. — Успокоилась? — спросил он тихо. — Да, — прошептала она. — Поняла, что тебя любят? Не только я. Все они. И не за красивое личико, а за то, что внутри. За то, что ты настоящая. За то, что ты — это ты. Она шмыгнула носом, уткнулась лицом в его грудь и кивнула. Ее плечи дрожали, но это были слезы облегчения, очищения, любви. Слезы счастья. — Ты — свет в моей тьме, — сказал он, гладя ее по волосам. — Как звезды в этом ночном небе. И без тебя я и был бы просто ночью. Бесконечной, холодной, пустой. Я прожил всю жизнь во тьме, Вейла. Я не знал, что бывает иначе. А ты пришла и зажгла в ней свет. Она подняла голову. Его лицо было совсем близко — суровое, любимое, с глубокими тенями под глазами и новыми морщинами, которых не было год назад. Но он был прекрасен. Для нее он был прекраснее всех рыцарей и королей, вместе взятых. — Света не существует без тьмы, — ответила она, глядя ему в глаза. В лиловых глазах отражались звезды. — Поэтому я и не могу без тебя. Ты — моя тьма. А я — твой свет. Так и должно быть. — Так и будет, — ответил он. — Я всегда буду рядом. Он поцеловал ее. Долго, медленно, глубоко. Звезды сияли над ними. Море шумело внизу. И где-то далеко, в Большом Зале, уже собирались гости, не зная, что король и королева задерживаются не из-за этикета, а потому, что им нужно было сказать друг другу что-то важное. А потом был пир. И он был великолепен. Такого Королевская Гавань не видела со времен Эйгона Завоевателя. Большой Зал сиял тысячами свечей, отражавшихся в золоте и серебре. Столы ломились от яств: запеченные кабаны, фаршированные перепела, пироги с угрем, сладкие пудинги и горы фруктов. Вино текло рекой — дорнийское красное, арборское золотое. Музыканты играли на галерее, и звуки арф и лютней наполняли зал. Лорды и леди со всего королевства сидели за столами, и их лица были не напряженными, как год назад, а спокойными. Они пили за здоровье наследника. Они пили за короля. Они пили за королеву. И никто — никто — не шептался о ее шраме. Никто не косился. Никто не жалел. Потому что гвардейцы, рассредоточенные по залу, смотрели на каждого гостя с таким выражением, которое яснее всяких слов говорило: «Только попробуй». Мейгор сидел во главе стола, и Вейла была рядом. Она больше не прятала лицо. Волосы были убраны в высокую прическу, и шрам был виден — тонкая багровая линия, пересекавшая скулу. И она улыбалась. Улыбалась так ярко, как никогда до этого. Поздно вечером, когда пир закончился и гости разошлись, они вернулись в свои покои. Прошли в детскую, чтобы поцеловать спящего сына. Мальчик спал, раскинув руки, сжимая в кулачке все ту же деревянную фигурку дракона. Вейла поправила одеяльце, и они вышли на цыпочках. В спальне горел камин. Мейгор сел в кресло у огня и притянул ее к себе на колени. Она прижалась к нему, положив голову на плечо, и закрыла глаза. — О чем ты думаешь? — спросил он. — О том, как странно устроен мир, — ответила она. — Когда меня выдали за тебя, все думали, что это конец. Моя сестра проклинала тебя. Моя мать плакала. Все были уверены, что ты сломаешь меня. Уничтожишь. А вышло иначе. — Да, — согласился он. — Вышло иначе. — Ты сломал меня, — продолжила она задумчиво. — Но не так, как они боялись. Ты сломал во мне то, что мешало мне быть собой. Страх. Неуверенность. Одиночество. Ты дал мне то, чего у меня никогда не было. — И что же это? — Тебя. Твою силу. Твою тьму. И мой свет. — Она подняла голову. — Ты говоришь, что я — свет в твоей тьме. Но ты — тьма, которая делает мой свет видимым. Без тебя я была бы просто странной девушкой, которая живет в своем мире. С тобой я стала королевой. Матерью. Драконом. Он ничего не сказал. Он просто обнял ее крепче, и она почувствовала, как его сердце бьется под ее щекой — мерно, сильно, спокойно. — Ты помнишь, — спросил он через некоторое время, — нашу первую ночь? — Помню. — Ты сказала мне тогда: «Боль означает, что я ваша. Это хорошо. Мне нравится». — Я помню. — Я подумал, что ты сумасшедшая. — Я и есть сумасшедшая, — она улыбнулась. — Ты сам говорил. — Да. Но я тоже сумасшедший. — Он помолчал. — Я не знал, что такое любовь. Я думал, это слабость. Моя мать говорила: «Любовь — это цепь, которой сковывают дураков». А ты... ты показала мне, что любовь — это не цепь. Это крылья. Она подняла голову и поцеловала его — легко, нежно, едва касаясь губами. — Мы оба сумасшедшие, — прошептала она. — Но у нас есть мы. И наш сын. И наше королевство. — И драконы, — добавил он. — И драконы, — согласилась она. Огонь в камине догорал, отбрасывая красноватые блики на стены. За окном занимался рассвет — серый, тихий, мирный. Где-то в пещерах Драконьей ямы Балерион и Вхагар спали, свернувшись, как огромные кошки. В гнезде на Драконьем Камне молодые драконы тоже спали. И во всем королевстве — от Дорна до Стены — люди спали спокойно, не боясь драконьего пламени. А самый сильный дракон Таргариенов больше не был одинок. Дракон нашел свой свет. И этот свет будет гореть — долго, ярко, — освещая путь ему, их детям, их дому. Пока стоят камни Красного замка. Пока бьется сердце дракона. Пока в небе сияют звезды.