Свет в его тьме

Красный замок замер. Не той замершей тишиной, что бывает ночью, когда слуги спят, а стража несет караул, — нет, другой. Той, что наступает перед бурей. Той, что сковывает сердца и заставляет людей говорить шепотом даже в собственных покоях. Воздух стал густым и вязким, как патока, и каждый шаг, каждый звук, каждый скрип двери отдавался эхом под каменными сводами, напоминая о том, чего — или, вернее, кого — здесь больше не было. Королева исчезла. Эта новость разлетелась по замку, как пожар по сухой соломе. Слуги шептались на кухнях, гвардейцы переглядывались на постах, придворные, которых и без того было немного, собирались в группы и тут же расходились, боясь привлечь внимание. Никто не знал подробностей, но все понимали: случилось нечто ужасное. Королева Вейла, та самая странная, тихая девушка, которая изменила своей любовью короля и которая носила под сердцем его наследника, — она пропала. Ее покои были пусты. Ее платья висели в шкафу. Ее книги лежали на столе раскрытыми на недочитанных страницах. А король... Семь дней. Семь дней он не спал. Не ел. Не говорил больше, чем требовали обстоятельства. Семь дней он сидел в своих покоях — в их покоях, — глядя на пустую половину кровати, на смятые простыни, которые все еще хранили ее запах, на книгу, которую она читала и оставила раскрытой на прикроватном столике. Семь дней он был не королем, не воином, не драконом — он был мужчиной, у которого отняли жену. Мейгор Таргариен стоял у окна и смотрел на море. Море было серым, неспокойным, и волны разбивались о скалы под стенами Красного замка с мерным, убаюкивающим гулом. Он стоял так уже час. Может быть, два. Может быть, вечность — он не знал. Время утратило смысл в тот момент, когда он вернулся с совета и нашел комнату пустой. Сначала он подумал, что она снова вышла в сад. Потом — что она у мейстера. Потом — что она просто решила прогуляться по замку, несмотря на его запрет. Он разозлился. Он был готов отчитать ее, снова поднять на руки и отнести в постель, ворча, что она не бережет себя. А потом вошел капитан гвардии, и по его лицу Мейгор понял: что-то случилось. Что-то страшное. — Ваша Милость, — сказал тогда сир Гаррольд Ланг, и голос его дрогнул, — королева исчезла. Мы обыскали замок. Мы обыскали сад. Ее нет нигде. В прежние времена — в те темные времена до нее — он бы уже давно сорвался. Он бы уже летел на Балерионе через залив, и Черноводная содрогалась бы от рева Черного Ужаса, а небо над Штормовым Пределом окрасилось бы в багровый. Он бы жег. Он бы крушил. Он бы не остановился, пока последний камень проклятого замка не рухнул в море. Но он не летел. Он все так же стоял у окна и смотрел на волны, и внутри у него все кипело, горело, плавилось, но внешне он оставался спокоен. Потому что она научила его. Потому что ее голос все еще звучал в его голове: «Уважай их, и они будут уважать тебя». «Драконы не совершают глупостей. Или, по крайней мере, не переживают о них». «Я хочу, чтобы ты был». И он должен был быть. Ради нее. Ради их ребенка. Ради того будущего, которое она рисовала ему своими тихими, спокойными словами. Гвардейцы доложили подробности в первый же день, почти сразу после визита капитана. Они нашли служанку, которая привела королеву к покоям леди Рейны. Они нашли следы борьбы — опрокинутый стул, разбитую чашку, пропитанную сонным зельем тряпицу — сладкий сон, определил мейстер Беннифер, обнюхав и попробовав на язык крупицу. Они нашли строителя, который помог беглянкам выбраться через тайный ход — тот самый ход, о котором Мейгор так беспокоился, когда хотел казнить всех строителей. Ирония была горькой, как желчь. Он пощадил их, а один из них помог похитить его жену. Но он не стал казнить строителя. Он просто велел замуровать ход и выставить дополнительную стражу. Она бы не хотела, чтобы он убивал. Она бы сказала: «Он просто помог тому, кому считал себя обязанным. Он не желал зла ни мне, ни ребенку». И он послушал ее. Даже сейчас. Даже когда ее не было рядом. Черное Пламя исчезло. Фамильный меч дома Таргариенов, клинок его отца, был украден из королевских покоев в ту же ночь. Это было оскорбление. Это был вызов. В прежние времена Мейгор бы воспринял это как объявление войны и ответил соответственно. Теперь он просто отметил этот факт и отложил в сторону. Меч можно заменить. Жену — нет. Совет собрался на второй день после похищения в Малом Зале. Это была небольшая комната, но теперь, после того как Мейгор разогнал старый совет, она выглядела иначе. Со стен исчезли мрачные гобелены с сценами казней. Их заменили карты — подробные карты Семи Королевств, с отмеченными на них гарнизонами, замками, дорогами. На столе лежали бумаги, стояли чернильницы, горели свечи. Здесь работали. Здесь думали. Здесь пытались построить то, что Вейла называла «новым королевством». Ланнистер, Тирелл, Пик, мейстер Беннифер, Верховный септон Харрис. Все они сидели за столом, и лица у всех были мрачные. Похищение королевы — это было не просто преступление. Это было объявление войны. И все они знали, что от того, как отреагирует король, зависит будущее династии. Мейгор сидел во главе стола и молчал. Его пальцы сжимали подлокотники кресла с такой силой, что дерево начинало трескаться. Челюсть была сжата так, что желваки проступали сквозь кожу. Он слушал, как лорды спорят между собой, но в голове у него звучал только ее голос. — Нужно ударить немедленно! — горячился лорд Пик, низенький, коренастый человек с крысиным лицом, изрытым оспинами. Он был самым ярым сторонником силовых действий — не столько из верности Мейгору, а потому что война сулила ему новые земли и богатства. — Они украли королеву! Они украли меч! Они собирают войска! Мы должны ответить силой. Немедленно. Послать воронов к верным лордам, собрать армию, выступить на Штормовой Предел и стереть его с лица земли. Штормовой Предел не неприступнее Харренхолла, его стены не выдержат драконьего пламени. Вылетайте на Балерионе, Ваша Милость, и покажите им, что бывает с теми, кто смеет поднять руку на королевскую семью! — И что будет с королевой? — холодно осведомился Ланнистер. Десница короля, — высокий, худощавый мужчина с золотистыми волосами, тронутыми сединой, и проницательными зелеными глазами. Он был прагматиком до мозга костей, и его советы всегда были холодными, как золото, которое он так любил. — Она тоже внутри. Или вы предлагаете сжечь ее заодно с похитителями? Когда Балерион начнет жечь Штормовой Предел, где будет королева? В башне? В подземелье? Или, может быть, ее выставят на стену, как живой щит? Вы готовы рисковать ее жизнью, лорд Пик? Жизнью матери наследника? Пик осекся. Ланнистер продолжил, и его голос был спокойным, размеренным, прагматичным: — Мы должны действовать тоньше. Похищение королевы — это преступление, и мы должны использовать это против них. Мы предложим Джехейрису мирное решение: возврат королевы в обмен на прощение. Это выставит нас разумной, мудрой стороной конфликта. А их — циничными похитителями. — Дипломатия! — фыркнул Пик. — Вы предлагаете вести переговоры с мятежниками? — Я предлагаю вернуть королеву без единой капли крови, — отрезал Ланнистер. — А если Джехейрис откажется, тогда у нас будут все основания для войны. И вся страна увидит, что мы испробовали мирный путь до конца. Ваша Милость, — он повернулся к Мейгору, — я предлагаю действовать по трем направлениям. Первое: дипломатия. Мы отправим послов в Штормовой Предел с официальным требованием вернуть королеву. Мы предложим Джехейрису мир и прощение в обмен на ее возвращение. Это покажет всем, что мы хотим мира, а не войны и склонит симпатии сомневающихся на нашу сторону. Второе: пропаганда. Верховный септон Харрис уже готовит проповедь, в которой осудит похищение как грех перед Семерыми. Слухи о вероломстве Джехейриса и его сестры должны распространиться по всем Семи Королевствам. Народ должен знать, что их любимую королеву украли, как воровку, и держат в плену, угрожая ее нерожденному ребенку. Это лишит мятежников поддержки колеблющихся лордов. Третье: армия. Мы начнем собирать войска — тихо, без лишнего шума. Если дипломатия провалится, мы будем готовы. Но мы не ударим первыми. Мы заставим их выглядеть агрессорами. Мейгор молчал. Он слушал, но мысли его были далеко — там, за проливом, в серой крепости на скалах. Он видел ее лицо. Слышал ее голос. Чувствовал ее запах. «Уважай их, и они будут уважать тебя». Она говорила это. Она верила в это. И он пытался. Он действительно пытался. Они спорили еще долго — Пик настаивал на силе, Ланнистер на дипломатии, Тирелл колебался, Харрис предлагал отлучить Джехейриса от Септы. А Мейгор думал о ней. О том, как она лежала на его плече и говорила: «Ты самый сильный дракон нашего рода». О том, как она сидела в кресле с книгой, и огонь играл на ее волосах. О том, как она сказала: «Я хочу, чтобы ты был». Наконец он поднял руку. Споры стихли мгновенно. — Неделя, — сказал он. Его голос был низким и хриплым, как скрежет камня о камень. — Я даю вам неделю на дипломатию. Отправьте послов. Предложите условия. Сделайте все, что считаете нужным. Но если через неделю моя жена не вернется ко мне, я полечу и заберу ее сам. — Ваша Милость, — осторожно начал Ланнистер, — я понимаю ваши чувства, но агрессия на Балерионе может... — Я не собираюсь агрессировать. — Мейгор поднялся, и все за столом невольно отшатнулись. Его лицо было по-прежнему каменным, но в глазах горело что-то, чего Ланнистер не видел раньше. Что-то, что было глубже ярости. — Я полечу и предложу Джехейрису себя. Он хочет мести за брата? Хочет трон? Пусть берет. Пусть вымещает все на мне. Я — настоящий виновник. Но мою жену и моего ребенка пусть не трогают. Тишина. Такая глубокая, что было слышно, как муха бьется о стекло. Лорды переглядывались в изумлении. Пик открыл рот. Закрыл. Тирелл побледнел. Даже Ланнистер, циничный прагматик, потерял дар речи. Мейгор Жестокий предлагал обменять себя? Свою жизнь — на ее? Это было настолько не в его характере, что никто не мог найти слов. Мейгор вышел, не дожидаясь ответа. Мейстер Беннифер догнал его уже в королевских покоях. Старик вошел без стука — за последние месяцы он привык, что король не обращает внимания на формальности, когда дело касается личного. В руках он держал пузырек с мутной жидкостью. — Ваша Милость, — сказал он, ставя пузырек на стол. — Настойка от головной боли. Я знаю, что после исчезновения королевы вам некому помочь. Мейгор стоял у окна, спиной к мейстеру, сжимая пальцами подоконник. Голова действительно болела — старая знакомая боль пульсировала в висках, отдавалась в затылке, давила на глаза. С тех пор как Вейла исчезла, боль вернулась. Она стала его единственным спутником. Его единственным честным советником. — Мне не нужна настойка, — сказал он. — Ваша Милость, я вижу, как вы щуритесь. Я вижу, как вы трете висок. Мигрень не проходит сама по себе. — Мне нужна не настойка, — повторил Мейгор глухо. — Мне нужна она. Беннифер вздохнул. Он подошел ближе и встал рядом с королем, глядя в окно. — Ваша Милость, я должен сказать вам то, что сказал бы любой мейстер своему королю, независимо от того, хочет он это слышать или нет. Вы говорите, что готовы обменять себя на королеву. Это благородно. Но подумайте: она как раз в безопасности. Джехейрис — ее брат. Он не станет вредить ей или ребенку. А вот вас в Штормовом Пределе не ждет ничего хорошего. И если вы умрете, что будет с ней? С ребенком? Кто защитит их от тех, кто придет за троном? Мейгор молчал. Он просто стоял и смотрел в окно. На море. На серые волны. — Вы нужны ей живым, — тихо добавил Беннифер. — А не мертвым героем. Мейгор не ответил. Беннифер вздохнул. Он поставил пузырек на подоконник. — Я оставлю это здесь. Если передумаете. Он постоял еще немного, потом поклонился и вышел. Мейгор так и не притронулся к настойке. Неделя тянулась бесконечно. Из Штормового Предела приходили противоречивые новости. Послы отправились туда с предложением мира. Вернулись они быстро — с отказом. Не с прямым отказом, нет. С уклончивым ответом, в котором не было ни «да», ни «нет», ни каких-либо обещаний. Джехейрис получил предложение, но ответа не дал. Его войска продолжали собираться. Лорды Марок прислали ему людей. Дом Сванн, дом Дондаррион, даже некоторые мелкие дома из Простора, недовольные возвышением Тиреллов, стягивались под знамена юного принца. Молодые драконы кружили над замком. Было ясно: мятежники не собираются сдаваться. Дипломатия провалилась. В Совете снова спорили. Пик требовал немедленного удара. Ланнистер предлагал усилить давление через Септу и распространять слухи. Тирелл предлагал перекрыть порты. Но Мейгор больше не слушал. Неделя прошла. Срок истек. И на седьмой день Мейгор спустился в логово своего дракона. Пещера была огромной — такой огромной, что своды терялись во тьме, а факелы освещали лишь малую часть пространства. Пол был усеян костями — останками быков, которых скармливали дракону каждую неделю. Воздух был горячим и сухим, пропитанным запахом серы и пепла. Балерион лежал в центре пещеры, свернувшись, как огромная черная кошка. Его чешуя была цвета обсидиана, но в свете факелов она отливала багровым — словно внутри дракона все еще горел огонь. Его глаза — два желтых омута с вертикальными зрачками — открылись при звуке шагов. Из ноздрей вырвался дым. Крылья, сложенные вдоль боков, дрогнули. Мейгор подошел к дракону без страха. Он никогда не боялся Балериона. Они были связаны — не так, как некоторые всадники со своими драконами, не мистической связью душ, но чем-то более простым и глубоким. Пониманием. Балерион знал его. Знал его нрав, его жестокость, его ярость. И принимал все это. — Мы летим, — сказал Мейгор, кладя руку на горячую чешую. — За ней. Дракон поднял голову. Огромную, увенчанную костяными гребнями, с пастью, способной проглотить лошадь целиком. Из глотки вырвался низкий, гортанный звук — не рык, а скорее утверждение. Согласие. Мейгор взобрался в седло. Оно было старым, потертым, но крепким — то самое, в котором он летал на битву с Эйгоном. Он не летал с тех пор. Он не хотел. Но сейчас было нужно. Балерион двинулся к выходу из пещеры — огромному проему, ведущему прямо к морю. Его шаги сотрясали камень. Его дыхание наполняло воздух дымом. Его хвост, усеянный шипами, волочился по полу, оставляя борозды в камне. А потом он расправил крылья. Огромные, черные, перепончатые — каждое размером с корабельный парус. Один взмах — и воздух вокруг содрогнулся. Второй — и дракон оторвался от земли. Они взлетели. Поток ветра был таким сильным, что волны в заливе расступились. Балерион поднимался — выше, выше, выше, — пока Красный замок не превратился в игрушечную крепость, а Королевская Гавань — в россыпь огней. А потом он направился на восток. Туда, где за проливом, на скалах, омываемых бушующими водами, держали его жену. Шторм встретил их над заливом. Та самая гроза, что бушевала над Штормовым морем, теперь ползла на север, затягивая небо черными тучами. Молнии разрывали горизонт. Ветер выл, как стая голодных волков. Дождь хлестал с такой силой, что Мейгор едва мог видеть. Но Балерион летел. Он летел сквозь бурю, как горячий нож сквозь масло, не сбавляя скорости, не отклоняясь от курса. Черный Ужас не боялся грозы. Гроза боялась его. Мейгор прижимался к горячей чешуе дракона и смотрел вперед. Мыслей не было. Только образ. Ее лицо. Ее глаза. Ее голос: «Я хочу, чтобы ты был». Он чувствовал жар дракона под собой — тот самый жар, который всегда успокаивал его. Балерион был его вторым «я». Его тенью. Его яростью, облеченной в плоть и чешую. И сейчас эта ярость была готова выплеснуться. А потом он увидел ее. Сначала — просто тень в тучах. Огромную, зеленую, с болотным отливом. Вхагар. Драконица его матери, его мучительницы, его создательницы. Он узнал бы ее где угодно. Она была дикой с тех пор, как умерла Висенья. Он не пытался приручить ее — у него был Балерион, и ему не нужен был второй дракон. Но сейчас она была здесь, посреди Штормового моря, и она летела прямо на него. А на ее спине кто-то сидел. Мейгор замер. Он вглядывался в темноту, в пелену дождя, во вспышки молний. И он увидел. Серебристые волосы. Маленькая фигура, прижимающаяся к чешуе. Округлившийся живот. — Вейла, — прошептал он. Она сбежала. Она сама сбежала. Его маленькая дурочка, его храбрая жена оседлала самую дикую драконицу в мире и летела домой. К нему. Через грозу, через море, через все преграды. Балерион заревел. Он узнал Вхагар — свою подругу, свою ровесницу, свою пару в древних битвах Валирии. Драконы не забывают друг друга. И Вхагар ответила — хриплым, низким ревом, от которого содрогнулся воздух. Мейгор направил Балериона навстречу. Они сближались — два огромных дракона, черный и зеленый, как две горы, готовые столкнуться. Но столкновения не произошло. Вхагар замедлила полет, и Балерион сделал то же. Они парили рядом, почти касаясь крыльями друг друга, и Мейгор видел Вейлу. Она была мокрая, дрожащая, с бледным лицом и разбитой губой, но она улыбалась. Она улыбалась ему, и в этот момент ничто другое не имело значения. Он не успел ничего сказать. Сквозь грозу, сквозь вой ветра и раскаты грома прорвался еще один рев — высокий, пронзительный. Пламенная Мечта. Драконица Рейны. Она вынырнула из туч, как алая молния. Ее чешуя сияла в отсветах грозы, как раскаленный металл. На ее спине сидела Рейна — мокрая, безумная, с развевающимися волосами. В ее руке блестело Черное Пламя. Она украла его. Она украла жену Мейгора. И теперь она летела, чтобы не дать им воссоединиться. — Ты не заберешь ее! — закричала Рейна, и ее голос был почти заглушен ветром, но Мейгор услышал. — Ты чудовище! А чудовища не имеют права любить и быть счастливыми! И Пламенная Мечта спикировала на Балериона. Это было безумием. Драконица Рейны была втрое меньше Черного Ужаса. Она была быстра, но не сильна. Ее пламя могло опалить древнего дракона, но не убить. И все же она атаковала. Алая струя огня с золотыми искрами вырвалась из ее пасти и ударила в бок Балериона. Дракон заревел — не от боли, от ярости. Чешуя выдержала, но ожог остался — багровое пятно на черном. — Рейна, нет! — закричала Вейла, но ее голос был слишком слаб, слишком далек. — Остановись! Но Рейна не остановилась. Она развернула Пламенную Мечту для новой атаки. А потом из туч вынырнул Вермитор. Бронзовый дракон Джехейриса был больше Пламенной Мечты, хотя и уступал Балериону. И он все еще был слишком молод — недостаточно опытен для настоящей битвы. Он летел быстро, рассекая дождь, и на его спине сидел Джехейрис — молодой, бледный, испуганный, но решительный. Он не хотел этого сражения. Но он летел, чтобы остановить сестру. — Рейна! — кричал Джехейрис, и ветер уносил его слова в море. — Остановись! Это безумие! Но было поздно. Рейна зашла на второй круг. Пламенная Мечта взмыла вверх, развернулась и снова ринулась вперед. На этот раз она целилась не в Балериона — она целилась в Вхагар. — Ты думаешь, что можешь просто улететь?! — кричала Рейна, и ее голос был полон слез и ярости. — Ты думаешь, что можешь предать семью?! Вхагар зарычала. Древняя драконица развернулась, и ее пасть раскрылась, изрыгая струю белого пламени — такого горячего, что дождь испарялся на лету. Пламенная Мечта увернулась, но Вермитор оказался прямо на пути. Джехейрис закричал, направляя дракона в сторону, и пламя лишь лизнуло кончик его хвоста. — Рейна, прекрати! — закричал Джехейрис снова. — Ты погубишь всех! Но Рейна не слушала. Она заходила на третий круг, и на этот раз ее целью снова был Балерион. Черное Пламя сверкало в ее руке. Она хотела убить его. Убить Мейгора. Убить дракона, который забрал у нее все. Вейла видела это. Она видела, как ее сестра, обезумевшая от горя и ненависти, бросается в самоубийственную атаку. Она видела, как алое пламя опять вырывается из пасти Пламенной Мечты и летит в сторону Балериона. И она видела Мейгора — ее мужа, отца ее ребенка, — который еще не успел среагировать, еще не развернул дракона. — НЕТ! — закричала она, и крик этот разорвал грозовое небо. Вхагар рванулась вперед. Огромная зеленая драконица бросилась наперерез атаке, закрывая Балериона собой. Вейла почувствовала, как жар проходит в нескольких футах от нее. Она почувствовала, как что-то рвется внутри — не снаружи, не от огня, а глубоко, в животе. Теплая влага потекла по ногам, смешиваясь с дождем. Преждевременные роды. Слишком рано. Слишком опасно. Но у нее не было времени думать об этом. Вейла не могла остановиться. Не сейчас. Она направила Вхагар на Вермитора — не чтобы убить, но чтобы отогнать. Драконица заревела и бросилась на бронзового дракона, и тот отпрянул, уклоняясь от огромных челюстей. Джехейрис вцепился в седло, его лицо было белым от ужаса. А Мейгор больше не сдерживался. Он видел, как Пламенная Мечта атаковала его. Он видел, как Вейла бросилась наперерез. Он видел кровь на ее ногах во вспышках молний, смешанную с дождем. И что-то внутри него сломалось. Та самая преграда, которую она построила своими словами, своей любовью, своей верой в него, — рухнула. Осталась только ярость. Чистая, древняя, валирийская ярость. — Dracarys, — прошептал он едва слышно. И Балерион заревел. Черное пламя вырвалось из его пасти — не струя, а стена, целый океан огня. Оно было черным в сердцевине и багровым по краям, и оно поглотило небо. Дождь испарился на сотни футов вокруг. Воздух наполнился жаром, от которого плавились волосы и трескалась чешуя. Пламенная Мечта попыталась увернуться. Она была быстрой, но недостаточно. Черное пламя настигло ее, охватило ее крылья, ее бока, ее хвост. Алая драконица закричала — пронзительно, душераздирающе, — и этот крик эхом разнесся над морем. — Нет! — закричала Рейна. Она пыталась удержать драконицу, но было поздно. Пламенная Мечта падала, кувыркаясь в воздухе, как подбитая птица. И вместе с ней падала Рейна. Вейла видела, как сестра летит вниз. Как ее лицо — еще мгновение назад искаженное яростью — становится удивленным, потом испуганным, потом отчаянным. Как она протягивает руку, словно надеясь, что кто-то поймает ее. Но никто не поймал. Пламенная Мечта и ее всадница исчезли в черной воде Штормового моря. Волны сомкнулись над ними, и только кровавое пятно на поверхности напоминало о том, что мгновение назад здесь была жизнь. — РЕЙНА! — закричал Джехейрис. Его голос был полон ужаса и горя. Он видел, как его сестра исчезла в черных водах. Он видел, как ее драконица рухнула в море. И он видел, как Балерион разворачивается к нему. И тут из туч вынырнула Среброкрылая. Алисанна. Его сестра. Его невеста. Она летела на своем серебристом драконе, и в ее глазах был ужас. Она не должна была быть здесь. Она была слишком молода, слишком неопытна, слишком дорога ему. Но она летела в грозу, не думая об опасности. Она летела к нему. — Алисанна! — закричал Джехейрис. — Улетай! Улетай немедленно! Но она не слушала. Она направляла Среброкрылую прямо к Вермитору, прямо к Балериону. Она хотела защитить его, и это было самым глупым, самым храбрым, самым безнадежным поступком в ее жизни. Мейгор развернул Балериона. Черный дракон зарычал, и пламя снова заклокотало в его глотке. Джехейрис увидел это. Он увидел огромную пасть, из которой вырывался дым. Он увидел желтые глаза, устремленные на Среброкрылую. И он понял: еще секунда — и его сестра, его невеста, его единственная любовь исчезнет так же, как Рейна. — СТОЙ! — закричал он, бросая Вермитора вперед, заслоняя Среброкрылую собой, и его голос, сорванный до хрипоты, разнесся над морем. — Дядя! Пощади ее! Это я! Я — тот, кто тебе нужен! Убей меня, но оставь ее! Она не виновата! Сбоку раздался другой крик. Слабый, надрывный, но отчетливый. — Мейгор... не убивай его... не трогай их... хватит смертей... Это была Вейла. Она скорчилась на спине Вхагар, прижимая руки к животу. Ее лицо было белым, как мел, а по ногам текла кровь — слишком много крови. Она смотрела на него сквозь пелену боли и дождя, и в ее глазах была мольба. — Пожалуйста... хватит... Мейгор замер. Ярость, которая только что пылала в нем, погасла так же внезапно, как и вспыхнула. Он посмотрел на Вейлу. На ее бледное лицо. На ее живот, в котором был их сын. На кровь на ее ногах, смешанную с дождем. — Убирайся, — сказал он Джехейрису. Его голос был глухим и хриплым. — Забирай свою сестру и убирайся. Если я еще раз увижу тебя или твоих драконов рядом с моей женой, я не остановлюсь. Никогда. Джехейрис не спорил. Он развернул Вермитора и полетел прочь, уводя Среброкрылую за собой. Его лицо было мокрым от слез и дождя. Он только что потерял одну сестру. Он едва не потерял вторую. Он не мог осмыслить это. Не сейчас. А Мейгор уже не смотрел на него. Он направил Балериона к Вхагар. Два огромных дракона поравнялись в воздухе, и Мейгор перегнулся с седла, чтобы внимательнее рассмотреть ее состояние. — Держись, — сказал он. — Держись, моя любовь. Мы летим домой. Они летели над проливом. Вейла прижималась к чешуе Вхагар и дышала часто и прерывисто. Схватки накатывали волнами, каждая сильнее предыдущей. Она считала время между ними, как учил мейстер Беннифер. Слишком мало. Слишком быстро. — Держись, — шептала она себе, вторя словам мужа. — Держись, маленький. Мы почти дома. Королевская Гавань встретила их серым рассветом. Гроза осталась позади, и дождь превратился в мелкую морось. Балерион и Вхагар снижались, и Мейгор видел, как на стенах Красного замка зажигаются факелы, как бегут гвардейцы, как собирается толпа. Они приземлились на пляже у подножия замка — не в драконьем логове, потому что Вейла уже не могла держаться. Мейгор спрыгнул с Балериона и бросился к Вхагар. Вейла почти упала в его руки — мокрая, окровавленная, дрожащая. Она не могла идти. Она потеряла слишком много сил. Ее тело продолжали сотрясать схватки — частые, болезненные, неотвратимые. Мейгор нес ее на руках, как тогда, в коридоре, когда Тианна напала на нее. Словно в проклятом дежавю. Он снова нес ее через двор, через лестницы, через коридоры. Его руки дрожали, но он не останавливался. Снова мир сузился до одной точки — до нее. — Мейстера! — закричал он. — Повитух! Всех в мои покои! ЖИВО! Слуги бросались врассыпную. Гвардейцы расступались. Он внес ее в спальню — в их спальню, — и опустил на постель. Простыни немедленно пропитались кровью и водами. Повитухи прибежали первыми. За ними — мейстер Беннифер с помощниками. Они оттеснили Мейгора, и он снова оказался у стены — беспомощный, дрожащий, сжимающий кулаки. Он смотрел, как они хлопочут над ней. Как они смывают кровь. Как они что-то вливают ей в рот. Как она кричит — кричит так, как не кричала даже тогда, когда Тианна изрезала ей лицо и она вцеплялась в его камзол, словно он был ее единственной надеждой на спасение. Роды были тяжелыми. Преждевременными. Осложненными стрессом, полетом, битвой, кровопотерей. Вейла то приходила в себя, то проваливалась в забытье. Повитухи переглядывались с тревогой. Мейстер Беннифер работал молча, сосредоточенно, и его лицо было серым. Мейгор стоял у стены и не мог ничего сделать. Он мог сжечь армии. Мог разрушить замки. Мог убить любого, кто вставал на его пути. Но он не мог помочь ей. Он мог только стоять и смотреть, как его жена, его любовь, его единственная женщина корчится в муках. Часы тянулись бесконечно. Гвардейцы несколько раз передавали, что короля ждет совет — нужно решить, что делать с мятежниками, как реагировать на отступление Джехейриса, как закрепить победу. Мейгор отмахивался. Ему было плевать. Даже если бы Джехейрис вернулся с армией к воротам столицы, он бы не отошел от этой постели. Сейчас для него не существовало ничего, кроме этой комнаты, этой кровати, этой женщины и этого ребенка. На исходе суток — серых, дождливых, бесконечных суток — раздался крик. Не крик боли. Крик новой жизни. Ребенок закричал. Повитуха подняла его — крошечного, сморщенного, покрытого кровью и слизью. Он был меньше, чем должен был быть, но он кричал. Громко, требовательно, яростно. Как настоящий Таргариен. — Мальчик, — выдохнула повитуха. — У вас сын, Ваша Милость. Мейгор подошел. Ноги не слушались. Он взял ребенка на руки — впервые в жизни он держал в руках что-то настолько хрупкое. Мальчик был маленьким, но не слабым. Его тельце было крепким, ручки сжаты в кулачки. Глаза — лиловые, как у всех Таргариенов. Волосики — серебристый пушок. Он затих на руках у отца и почти не кричал больше — только смотрел. Смотрел на Мейгора с тем же спокойным, изучающим вниманием, с каким его мать смотрела на мир. — Здравствуй, — прошептал Мейгор. Он лег рядом с Вейлой, укладывая сына между ними — туда, где бились в унисон два сердца, — и мальчик, словно почувствовав тепло обоих родителей, закрыл глаза и заснул. Вейла была бледна, измучена, ее губы потрескались, а глаза запали. Но она улыбалась. — Я же говорила, — прошептала она и прижалась щекой к плечу мужа. — Сын. — Да. Наш сын, — ответил он. Она протянула руку и коснулась его щеки. — Пообещай мне... не убивать Джехейриса. Он не хотел этого. Он просто... ребенок. Как и мы когда-то. Мейгор накрыл ее ладонь своей. — Я не убью его, — сказал он. — Я обещаю. — Почему? — спросила она. — Потому что ты веришь в меня, — ответил он. — Ты единственная, кто поверил. И я не хочу тебя разочаровывать. Она закрыла глаза. Ее дыхание выровнялось, и она провалилась в сон — глубокий, целительный сон без сновидений. Мейгор лежал рядом и смотрел на нее. Потом перевел взгляд на сына. Маленький человечек с лиловыми глазами, сейчас закрытыми во сне, тихонько посапывал и причмокивал губами. — Твоя мать — самая храбрая женщина в мире, — сказал ему Мейгор тихо и погладил пальцами серебристый пушок на макушке сына. — А ты — самое лучшее, что я когда-либо создал. Он не спал еще долго. Он лежал и смотрел на них — на жену, на сына, — и чувствовал то, чего не чувствовал никогда. Покой. Полный, абсолютный, нерушимый покой. Дракон больше не был одинок. За окном занимался рассвет. Гроза ушла. Море успокаивалось. Где-то далеко, в Штормовом Пределе, Джехейрис Таргариен стоял на стенах замка и смотрел на восток, туда, где скрылись Балерион и Вхагар. Он потерял сестру. Он едва не потерял вторую. Он понял, что, возможно, война, которую он планировал, была ошибкой. И он понял, что его дядя, которого он всегда считал чудовищем, только что пощадил его и его невесту. Неизвестно почему. А в Красном замке, в королевской спальне, Мейгор Таргариен, Король на Железном Троне, всадник Балериона Черного Ужаса, человек, которого когда-то называли Жестоким, держал в руках своего сына и чувствовал, как что-то внутри него окончательно исцеляется. Не шрамы на груди. Не боль в голове. Что-то другое. Что-то, что умерло, когда ему было три года, и что теперь, спустя тридцать с лишним лет, снова начало жить.