Стерильная зона

Первого раненого внесли еще до того, как палуба «Решительного» успела перестать дрожать после выхода из гиперпространства. Харт услышал сирену медблока раньше, чем увидел кровь. Звук прошел по стенам тонкой вибрацией, ударил в зубы, скользнул под ворот формы и лег на плечи знакомым грузом. Это был не общий сигнал корабля и не боевая готовность. Медицинский вызов. Массовое поступление. Полевая эвакуация. Опять. Он уже стоял у входа в сортировочный отсек, когда двери раскрылись. Кикс не вошел - ввалился вместе с носилками, одной рукой удерживая инфузионную линию, второй прижимая к боку раненого сложенную, пропитанную кровью повязку. На его броне были пыль, сажа, засохшая грязь, следы зеленоватого технического масла и чужая кровь. Шлем болтался на креплении у бедра, подбородок был исцарапан, на виске темнел ожог от скользящего бластерного разряда. - Две пробитые пластины, живот, возможное внутреннее, давление падает, - бросил Кикс вместо приветствия. - Следующие за мной. У Запала ожог плеча и осколки. У Канала сотрясение и, кажется, трещина ключицы. Еще троих несут. Один дышит плохо. Харт уже двигался. - Скоба, первый стол. Ланцет, живот вскрываем сразу, готовь поле. Светляк, не стой у двери, бери данные с носилок и отмечай время поступления. Дроид, сканирование брюшной полости: сосуды, кишечник, печень. Кикс, руку убрал. Ты держал его достаточно долго, дальше моя смена. Кикс не спорил. Это означало, что все плохо. Обычно он успевал огрызнуться, сказать, что сам знает, где держать, или спросить, не забыл ли Харт, как выглядит полевая повязка. Теперь только отступил на полшага, с трудом разжал пальцы и посмотрел на свою ладонь, будто впервые заметил, что она вся в крови. Раненого звали Вираж. Харт помнил его не по лицу - лица у них у всех были одним и тем же началом, одной и той же основой, одним и тем же каминоанским проектом, вырезанным под войну. Он помнил Виража по старому шраму у левого колена, который тот получил не в бою, а на спор, пытаясь перепрыгнуть транспортировочный ящик в ангаре. Помнил, что Вираж ненавидел фиксаторы на запястьях и врал про боль ровно до того момента, пока у него не начинали синеть губы. - Вираж, слышишь меня? - Харт наклонился ближе, одновременно разрезая остатки поддоспешника по линии живота. Глаза подрагивали под полуопущенными веками. Зрачки реагировали плохо. Дыхание было коротким, влажным. - Док, он на стимах, - сказал Кикс. - Иначе бы не довезли. - Я вижу. - Харт... - Если ты сейчас начнешь рассказывать мне, что сделал все, что мог, я найду тебе койку рядом с ним и привяжу к ней за доблесть. Кикс выдохнул сквозь зубы, и в этом выдохе было больше облегчения, чем раздражения. Харт услышал это краем сознания, но не позволил себе задержаться. Рана открылась тяжелой, темной, слишком теплой. Никакой героики, никакой чистой картинки из сводок для Сената, где слова «потери минимальны» всегда произносили люди, не державшие рукой чужую артерию. Здесь была кровь, раскрытая ткань, запах паленой синтетики от поддоспешника, металлическая влага, кислый след стимуляторов и тонкий, почти незаметный запах страха, который клонам не полагалось иметь по документам. - Зажим, - сказал Харт. Ланцет вложил инструмент ему в руку до того, как фраза закончилась. Хороший ассистент не ждал повторения. Хороший ассистент умел читать движение плеча, направление взгляда и глубину чужого молчания. - Давление падает, - сообщил меддроид. - Я тоже люблю, когда мне пересказывают очевидное, - сказал Харт. - Плазму. Сейчас. Светляк подал контейнер слишком быстро, едва не уронив магистраль. Харт успел перехватить, даже не подняв головы. - Не тряси руками над открытым животом, - сказал он ровнее, чем хотелось. - Если собираешься падать в обморок, падай от стола, а не в пациента. - Есть, сэр. - Я тебе не сэр. Я твой начмед, и у меня нет времени оттирать тебя от пола. Дыши носом. Смотри на мои руки. Светляк кивнул. Молодой. Слишком молодой не по годам - по глазам. У всех у них были взрослые тела, взрослая выучка, взрослые номера в учетных системах и взрослая кровь на руках. Но к тяжелым вскрытым животам привыкали не сразу. Если вообще привыкали. Харт не был уверен, что сам привык. Просто у него уже давно не было роскоши показывать это. За первой койкой пришла вторая. Потом третья. Медблок распахнулся, как рана. Запала привели на ногах. Он упирался, матерился, держался за обожженное плечо и пытался убедить Скобу, что ожог «не такой уж и сильный», хотя бронепластина на нем вспучилась, а поддоспешник в нескольких местах приварился к коже. - На боковую койку, - приказал Харт, не отрываясь от Виража. - Снять пластину, охлаждение, обезболивание после оценки глубины. И если Запал скажет, что все в порядке, дайте ему стерильную салфетку - пусть кусает, пока молчит. - Слышал, Запал? - сухо сказал Скоба. - Док разрешил романтику с салфеткой. - Док меня любит, - прохрипел Запал. - Док любит, когда идиоты не двигаются, пока у них плечо похоже на расплавленную дверь ангара, - ответил Харт. Смех вышел коротким, больным, но вышел. В медблоке это тоже было лекарством, хотя ни один дроид не смог бы внести его в список назначений. Братья смеялись, пока могли. Шутили, пока могли. Называли ожоги царапинами, пробитые ребра - неудобством, потерю сознания - тактическим отдыхом. Харт ругался, потому что если он переставал ругаться, они начинали понимать, насколько все плохо. Канал действительно был с сотрясением. Он пытался отвечать на вопросы Скобы, путал номер операции с номером собственного бластера, а потом спросил, дошел ли Рикошет. Харт услышал имя и сильнее сжал зажим. На долю секунды в голове стало слишком ясно. Не образ и даже не воспоминание. Просто голос. Веселый, хриплый после дыма, наглый, уверенный: «Док, не смотри так, я принес себя почти целиком». Рикошет часто говорил так, будто смерть стояла у него за плечом и уже устала ждать, пока он закончит шутить. - Рикошет? - спросил Харт, не поднимая глаз. Канал моргнул, попытался повернуть голову, но Скоба удержал его подбородок. - Командир... вышел с группой... позже. Канал сел. Помехи. Не знаю. Харт выдохнул через нос. Ровно. Спокойно. Никакого отношения к работе сейчас это не имело. Перед ним был Вираж, у которого сосуд рвался под зажимом. Справа был Запал с ожогом. У Канала путались ответы. Где-то в коридоре еще ждали раненые. Командир ARC-крыла, если был жив, дойдет или его принесут. Если не был, его имя появится в списке. Руки Харта не дрогнули. Это значило больше, чем мысль, страх и короткий удар под ребра от имени Рикошета. Руки остались точными. - Ланцет, держи поле. Дроид, аспирацию. Светляк, плазма пошла? - Да, Харт. - Не «да», а скорость. - Двадцать пять миллилитров в минуту. - Тридцать. Вираж, если слышишь, не вздумай уходить. Я помню твое колено и тот ящик в ангаре. Ты мне еще не объяснил, почему медблок должен был чинить последствия твоей тупой акробатики. Губы Виража едва шевельнулись. Может, рефлекс. Может, попытка улыбнуться. Харту было все равно, какой вариант выбрал бы дроид. Он принял это за ответ и работал дальше. В медблоке время распалось на решения. Этого - в операционную. Того - в бакту после стабилизации. Этому - обезболивание, но не седировать глубоко, пока не проверена голова. Этому - зафиксировать плечо. Этого - на наблюдение, даже если он клянется, что видит ровно одну дверь вместо трех. С этим говорить громче, потому что после взрыва у него звенит в ушах. У того убрать фиксаторы с запястий сразу после процедуры, иначе он проснется и начнет рваться, думая, что снова в обвале. Этому не верить, когда говорит, что не больно. Он всегда шутит перед тем, как отключиться. Харт двигался от койки к койке, от стола к столу, и медблок собирался вокруг его голоса. Скоба сортировал, Ланцет работал рядом, Светляк постепенно перестал бледнеть и начал дышать ровнее. Меддроиды жужжали, шипели, выдавали показатели и иногда раздражали так сильно, что Харт почти радовался: злость бодрила лучше стимулятора. Кикс вернулся с новой группой через сорок минут. На этот раз у него самого дрожала левая рука. Харт заметил сразу. - Кикс. - Потом. - Сейчас. - Харт, у меня двое на носилках. - И левая рука у тебя работает так, будто ей только что объяснили сепаратистскую политику. Скоба, забери носилки. Кикс, к стене. Кикс посмотрел на него так, как смотрели только полевые медики на корабельных начмедов: с усталой ненавистью человека, который знает, что приказ правильный, и все равно хочет его нарушить. - Я могу работать. - Ты можешь потерять чувствительность в пальцах на середине перевязки и уронить инструмент в рану. К стене. - Командир ARC-крыла еще не вернулся. Харт почувствовал, как внутри снова дернулось. На этот раз резче. Он не позволил лицу измениться. - Командир ARC-крыла не станет живее, если ты угробишь руку, - сказал он. - Сядь. Кикс сел. Не потому, что сдался, а потому что Харт был прав. Это было хуже любого спора. Ожог на предплечье оказался неглубоким, но болезненным, с задетыми нервными окончаниями. Харт обработал быстро. Кикс сидел молча, челюсть сжата, взгляд в сторону. Слишком устал, чтобы шутить. Слишком зол, чтобы благодарить. - Сколько осталось на поле? - спросил Харт. - Меньше, чем могло быть. - Это не ответ. - Это единственный, который у меня есть. Харт закрепил повязку. - Пятнадцать минут без работы рукой. - Пять. - Десять, потому что я сегодня добрый. Кикс хмыкнул. - Ты сегодня как всегда. - Именно. На этом они и держались. Не на вдохновении, великих словах или лозунгах Республики. На «именно». На повязке, которую не сорвали раньше времени. На десяти минутах, которые полевой медик все-таки просидит у стены, потому что начмед пригвоздил его взглядом. На том, что живых надо было удерживать живыми, даже если они помогали этому хуже дроидов. К концу третьего часа медблок начал стихать. Он не успокаивался. После массового поступления медблок просто переходил из крика в глухое дыхание. Бакта-капсулы шипели мягче. Дроиды двигались медленнее. Голоса стали ниже. Раненые либо спали, либо были без сознания, либо лежали в том усталом послебоевом молчании, где даже шутки требовали слишком много сил. Вираж выжил. Харт стоял у его койки уже после операции, проверял показатели и чувствовал, как собственное тело начинает вспоминать, что у него есть спина, шея, пальцы, виски, желудок и глаза, которые давно нужно закрыть хотя бы на минуту. Пока он работал, усталость была чем-то чужим, отложенным в сторону, как снятая бронепластина. Теперь она возвращалась, тяжелая и липкая. Вираж дышал сам. Неровно, с поддержкой, но сам. Харт поправил край термоодеяла. Лишнее движение. Не обязательное. Никто бы не умер, если бы одеяло осталось на два пальца ниже. Но Вираж всегда мерз после наркоза, хотя упрямо отрицал это. Харт помнил. - Вот так, - сказал он тихо. - Живи, акробат. Ответа не было. И это тоже было хорошо. Пусть спит. На соседней койке Запал, обколотый обезболивающим, пытался объяснить Светляку, что ожоги украшают мужчину, особенно если этот мужчина подорвал три дроида и одну дверь. - Ты подорвал две двери, - сказал Канал с другой койки, не открывая глаз. - Тебе нельзя верить, у тебя сотрясение. - У меня сотрясение, а считать я умею. - Это спорный диагноз, - сказал Харт, проходя мимо. Запал приподнял здоровую руку в слабом приветствии. - Док, скажи ему, что три. - Я скажу тебе, что если ты дернешь плечом еще раз, я лично прикреплю его к койке хирургическим скобосшивателем. - Это любовь. - Это усталость. Канал тихо фыркнул. Светляк улыбнулся впервые за смену. Ланцет за дальним столом не поднял головы, но угол его рта дернулся. Даже меддроид замолчал на несколько благословенных секунд. Харт должен был почувствовать облегчение. Вместо этого под усталостью, под запахом крови и антисептика, под прилипшей к запястьям стерильной пленкой шевельнулось другое - непрошеное, постыдное, слишком живое. Сначала это был жар под воротом. Потом слишком резкое ощущение собственной кожи под формой. Потом память о чужих телах, разложенная не как медицинская карта, а как обрывки, которые не имели права складываться так. Запал без брони, когда с него срезали поврежденный поддоспешник. Мышцы живота, напряженные от боли. Бедро Канала, обнаженное до середины, когда Скоба проверял реакцию после удара. Вираж на операционном столе, весь открытый, доверенный их рукам, беспомощный не как слабый, а как раненый. Кикс у стены, с закатанным рукавом, стиснувший зубы, пока Харт обрабатывал ожог. Братья. Мужчины. Одинаковая основа, знакомая до боли, и каждый - отдельный, живой, упрямый, слишком близкий. Харт остановился у умывальной стойки и включил воду. Она пошла по перчаткам прозрачной струей, розовея на пальцах. Кровь сходила медленно, забивалась у краев, оставалась в складках материала. Харт смотрел, как она исчезает, и заставлял себя дышать ровно. Это была работа. Тела были работой. Кожа была работой. Мышцы были работой. Пах, бедра, живот, грудь, шея, открытая рана, дрожь от боли, сбитое дыхание, чужая нагота под ножницами и сенсорами - все это было работой, пока человек лежал перед ним как пациент. Пока брат доверял ему боль. Пока руки Харта были в перчатках. Пока он знал, куда смотреть, куда нажать, что зажать, где ввести иглу, где отступить. Он знал. Он всегда знал. И все равно иногда взгляд цеплялся не за рану. Иногда тело замечало то, что начмед не имел права замечать. Выпирающий бугорок под тонким слоем поддоспешника, когда раненого переворачивали на бок. Линию бедра, слишком живую под стерильным светом. Темную полоску волос ниже живота. Случайное движение бедер от боли, от холода, от стима. Голос, который проседал на выдохе. Руку, хватающую простыню. Мужское тело, доверенное ему не для желания. Вода стала чистой. Харт все еще мыл руки. - Док? - позвал Светляк от третьей койки. Харт закрыл воду, снял перчатки, бросил их в утилизатор и обернулся. - Что? - У Канала снова тошнота. - Поднять голову на пятнадцать градусов. Свет приглушить. Дроид пусть повторит сканирование. Если зрачки поплывут - зовешь меня сразу. Не Скобу. Меня. - Есть. Харт пошел к Каналу, проверил реакцию, задал вопросы, получил два неправильных ответа и один матерный, что было лучшей динамикой за последний час. Сделал отметки в карте, поправил дозировку, велел не геройствовать даже мысленно. Канал пообещал подумать об этом после смерти. Харт сказал, что смерть сегодня занята более умными кандидатами и к нему не подойдет. Нормальность держалась так убедительно, что от нее становилось хуже. Когда тревога горела красным, Харт был чистым. Внутри него не оставалось места для желания. Только работа, решения, кровь, голоса, показатели, команды. Но стоило медблоку перейти в послебоевое дыхание, стоило телам перестать умирать под его руками, как собственное тело возвращалось с требованием, которое нельзя было ни списать на усталость, ни отдать дроиду, ни закрыть стерильной салфеткой. К концу смены у него болели пальцы. Настоящая боль была проще. Ее можно было размять, обработать гелем, списать на длительную операцию. Харт задержался у центрального стола, проверяя карты дольше, чем требовалось. Скоба ушел на обход. Ланцет наконец сел, вытянув ноги под столом и закрыв глаза. Светляк заснул прямо у стены, удерживая в руках пустой контейнер из-под плазмы, и Кикс, проходя мимо, молча вынул его у него из пальцев. - Иди, - сказал Кикс. Харт не поднял головы от датапада. - У меня еще отчеты. - Отчеты не истекут кровью. - Если их увидит командование в текущем виде, истеку я. Кикс оперся бедром о край стола. На его лице сажа въелась в кожу, делая его похожим на тень самого себя. Усталость у полевых медиков всегда имела другой запах - пыль, горелый пластик, пот под броней, земля чужих планет. - Рикошет вышел, - сказал он. Пальцы Харта замерли над датападом. - Когда? - Десять минут назад пришло подтверждение. ARC-крыло на борту. У них свои царапины, но срочного вызова к тебе сейчас нет. Слова легли между ними не как удар, а как факт. Кикс сказал это буднично, и именно будничность удержала Харта на месте. - Хорошо, - сказал Харт. Кикс смотрел на него чуть дольше, чем нужно. - Ты слышал, что я сказал? - Я не оглох. - Тогда иди спать. - Ты стал капитаном медблока? - Нет. Просто у тебя вид такой, будто ты сейчас начнешь зашивать дроида из принципа. Харт отложил датапад. - Дроид давно заслужил. - Заслужил, - согласился Кикс. - Но сначала душ. Или что у тебя там вместо сна. Харт посмотрел на него. Кикс не улыбался. Слишком устал. Слишком хорошо знал, как выглядит медик после смены, когда руки еще помнят чужую кровь, а голова не успела замолчать. Харт мог бы сказать что-нибудь резкое. Про его ожог. Про десять минут у стены, которые Кикс не досидел. Про то, что полевые медики хуже пациентов, потому что пациенты хотя бы иногда теряют сознание и перестают спорить. Но сказал только: - Смену держишь? - Держу. - Канал - зрачки каждые двадцать минут. Запал попытается снять повязку, если решит, что она мешает ему быть героем. Виражу температуру проверять чаще, чем просит дроид. Светляка разбуди через полчаса и отправь есть. - Харт. - Что? - Иди. В голосе Кикса не было мягкости. Только усталый приказ брата, который тоже слишком часто видел чужие тела открытыми и слишком редко позволял себе лечь. Харт кивнул. Один раз. Этого хватило. Коридор за медблоком встретил его приглушенным светом и корабельным гулом. «Решительный» жил своим ночным циклом: далеко шумели вентиляционные шахты, где-то проходили техники, по внутренней связи коротко переговаривались смены. После медблока коридор казался слишком пустым. После крови - слишком чистым. После голосов раненых - почти враждебно тихим. Харт шел быстро, не глядя в стороны. Он не пошел в общие душевые. Себе он давно объяснял это просто: не тратить время, не мешать братьям после смены, не слушать лишний шум, пользоваться малой санитарной нишей медиков, где была нормальная горячая вода, а не та жалкая экономия, которую корабль выдавал казармам после тяжелого цикла. Нужно было проверить плечо, помыть руки еще раз, привести себя в порядок. Каждое объяснение держалось на факте. Ни одно не доходило до причины. В общей душевой могли быть братья. Без брони. С мокрой кожей, с усталыми спинами, с синяками, с полотенцами на бедрах, с голосами, расслабленными после боя. Там могли быть шутки, пар, запах мыла и разогретого тела. Там мог оказаться Рикошет, вернувшийся живым, смеющийся, с царапиной на скуле и этим своим невозможным голосом. Харт не пошел в общие душевые. Малая санитарная ниша закрылась за ним с мягким щелчком. Там было тесно. Раковина, душевая панель, узкий шкафчик, утилизатор, полка для чистой формы, зеркало, в котором лицо Харта выглядело старше обычного. Одинаковое лицо. То же, что у Виража, Запала, Канала, Кикса, Рикошета, Рекса, тысяч братьев. Те же скулы, та же линия челюсти, та же основа, созданная для армии. Только глаза были его. Сейчас в них было слишком много того, что он не хотел видеть. Харт стянул верх формы, потом нижний слой, медленно, потому что мышцы спины протестовали после часов над операционным столом. Снял пояс, отложил датапад, положил чистую одежду на полку. Несколько секунд стоял неподвижно, голый до пояса, чувствуя, как прохладный воздух касается кожи. Потом включил воду. Горячая струя ударила по затылку, по шее, по плечам. Харт уперся руками в стену и опустил голову. Вода пошла по спине, смывая соль, запах медблока, следы стерильного раствора, усталость, которая не смывалась. Он долго просто стоял. Позволял теплу размягчить мышцы, разжать пальцы, вернуть телу вес. Когда он закрыл глаза, перед ним снова вспыхнуло не лицо. Бедро. Живот. Рука на простыне. Поддоспешник, разрезанный ножницами. Выпирающий бугорок под тканью, замеченный на долю секунды во время осмотра, когда пациент был ранен, а Харт был врачом и должен был видеть только травму. Он открыл глаза. Вода текла по груди, собиралась у живота, ниже. Собственное тело уже отозвалось, тяжелее, горячее, откровеннее, чем он хотел. Харт стиснул зубы и попытался дышать ровно. Он мог бы остановиться. Так он говорил себе каждый раз. Мог бы выключить воду, одеться, лечь на койку и ждать, пока возбуждение уйдет само, растворится в усталости, станет тупой болью где-то внизу живота, от которой потом будет труднее уснуть. Мог бы прочитать еще три отчета. Мог бы вернуться в медблок и проверить Виража. Мог бы найти себе любую работу, любой повод, любую стерильную поверхность между собой и телом. Но тело не было дроидом. Оно не принимало приказа с первого раза. Оно помнило тепло чужой кожи под перчатками, даже если прикосновение было правильным. Оно помнило голос Рикошета, хотя Рикошета в медблоке сегодня не было. Оно помнило то, что Харт не позволил рукам сделать. Он медленно опустил ладонь вниз. Первое прикосновение к себе всегда было хуже всего именно своей честностью. Там не было пациента, которого надо спасать, не было раны, которую надо закрыть, не было показателей, которые можно было бы назвать причиной. Оставался только он сам, его рука, его член, горячий и твердый в ладони, и дыхание, сразу сбившееся сильнее, чем после трех часов операции. Харт закрыл глаза и уперся лбом в прохладную стену. Вода била по плечам. Капли скатывались по спине и бедрам. Он провел рукой медленно, почти зло, будто мог наказать тело тем же движением, которым давал ему то, чего оно хотело. Напряжение дернулось внизу живота, растеклось жаром, поднялось к ребрам. Он выдохнул сквозь зубы, крепче обхватил себя и начал двигаться ровнее. Не быстро. Сначала нужно было пробиться через сопротивление, через остатки смены, через запах крови, который все еще мерещился под горячей водой, через мысль, что эти пальцы час назад держали зажим у открытого живота Виража. Он мыл руки. Снял перчатки. Снова мыл. И все равно память о работе жила в коже глубже, чем стерильный раствор мог достать. Он изменил хватку, большим пальцем задел чувствительную головку и дернулся всем телом. Слишком резко. Слишком хорошо. Харт прикусил губу, чтобы не издать звук. В санитарной нише было закрыто, но корабль не был местом для настоящего одиночества. За стеной могли пройти. Кто-то мог вызвать по комлинку. Кикс мог решить, что Виражу хуже. Меддроид мог выдать тревогу. Раненый мог проснуться. Война могла снова потребовать его руки. Он двигал рукой быстрее. Жар рос, плотный, требовательный, уже не похожий на случайную реакцию после смены. Внутри поднимались образы, и Харт ненавидел себя за то, что не мог удержать их все за дверью. Мужское тело на койке. Ткань поддоспешника, натянутая на паху. Рикошет, которого сегодня не принесли, но имя которого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то сорвалось. Рикошет с его наглой улыбкой, с голосом, с привычкой приходить в медблок так, будто ранение было приглашением. Рикошет, который мог бы смеяться под его рукой, если бы это было не здесь, не так, не в чужом воображении после крови. Харт застонал глухо, почти беззвучно, и тут же сильнее прижался лбом к стене. Вода скрывала звук. Вода ничего не знала. Он работал рукой уже без прежней злости. Тело взяло свое и вело его дальше: длинные движения, потом короче, плотнее, с нажимом, от которого бедра сами подались вперед. Внизу живота все стянулось тугим узлом. Спина напряглась. Пальцы второй руки скользнули по мокрой стене, нашли край панели и сжались на нем так сильно, что костяшки заныли. Харт попытался думать о пустоте, но за закрытыми веками снова возникла ладонь Рикошета на краю койки. Голос: «Док, я почти целый». Улыбка, за которой всегда было слишком много боли и слишком много жизни. Харт представил, как эта улыбка сорвалась бы, если бы он коснулся не раны. Если бы не перчатки. Если бы не медблок. Если бы не это вечное право лечить без права хотеть. Напряжение ударило резко. Харт успел только зажать рот плечом, потому что звук все-таки сорвался бы. Оргазм прошел через него горячей судорогой, выбил дыхание, ослепил на несколько секунд. Он кончил себе на руку и на стену под струями воды, дергаясь в собственном кулаке, пока тело выжимало из него накопленное за смену, за часы, за недели молчания. Облегчение было почти болезненным. Слишком сильным, слишком настоящим, слишком его. Когда судорога отпустила, на ее месте осталась пустота. Сначала тело еще пульсировало, ладонь оставалась сжатой, дыхание рвалось, вода смывала сперму с пальцев и стены, уносила все туда же, куда уходили кровь, антисептик и грязь. Потом жар начал отступать. Колени стали слабыми. Спина заболела сильнее. Под ребрами образовалась знакомая яма. Харт открыл глаза. Стена перед ним была чистой. Рука была чистой. Вода делала свое дело лучше, чем совесть. Он медленно разжал пальцы и подставил ладонь под струю. Смотрел, как вода течет между пальцами, прозрачная, горячая, без следов. Потом взял стерильный гель с полки и начал мыть руки. Тщательно. Дольше, чем нужно. Между пальцами, под ногтями, по запястьям, снова ладони, снова пальцы. Кожа покраснела. Он продолжал. В медблоке это имело смысл. Там чистота была границей между жизнью и инфекцией, между работой и небрежностью, между пациентом, который выживет, и пациентом, которому не повезло попасть к идиоту. Здесь, в тесной санитарной нише, это было уже не про микробы. Харт знал. И все равно мыл руки. Потом выключил воду и долго стоял в тишине, пока с волос и подбородка капало на решетку пола. Корабельный воздух показался холодным. Он взял полотенце, вытерся резкими движениями, будто можно было стереть не только влагу. Натянул чистую форму. Застегнул ворот. Проверил рукава. Посмотрел в зеркало. То же лицо. Те же глаза. Только теперь в них было меньше жара и больше усталости. Комлинк на полке мигнул мягким сигналом. Харт взял его почти с облегчением. - Харт. Голос Кикса был хриплым. - Вираж, температура тридцать восемь и шесть. Дроид говорит, что это ожидаемо. - Дроид много говорит. Давление? - Держится. - Дыхание? - Сам. Часто, но сам. - Я иду. - Я не сказал, что надо. - А я не спрашивал, что ты сказал. На другом конце Кикс тихо выдохнул, и Харт почти увидел, как тот закатывает глаза. - Ты вообще ложился? Харт посмотрел на свои руки. Чистые. Сухие. Немного покрасневшие от геля. - Нет. - Конечно. - Следи за Каналом. Если его снова стошнит, зови дроида и не спорь с ним из принципа. - Это моя единственная радость за смену. - Найди другую. Харт отключил связь, закрепил комлинк, взял датапад и вышел из санитарной ниши. Коридор был тем же. «Решительный» гудел вокруг, огромный, усталый, полный спящих, раненых, дежурных, техников, солдат, которые завтра снова наденут броню, потому что война не спрашивала, достаточно ли они истекли кровью сегодня. Харт шел обратно в медблок. Его руки были чистыми. Форма была чистой. Лицо было собрано. Голос, когда он войдет, снова станет резким, сухим, надежным. Он проверит Виража. Отругает Кикса. Скажет Запалу, что если тот полезет к повязке, то проснется уже прикрепленным к койке. Поправит дозировку Каналу. Разбудит Светляка и отправит есть. Будет начмедом 501-го, сердцем медблока, человеком, которому братья доверяют свои тела, свою боль и свое дыхание. Он ничего не нарушил. Ни разу. Харт повторил это про себя у дверей медблока, прежде чем они раскрылись. Внутри пахло бактой, кровью, антисептиком и живыми телами, которые он должен был вернуть войне. Он вошел.