Стерильная зона

Рикошет получил разрешение выйти из медблока на шестой день после операции и сразу попытался испортить это достижение. - Нет, - сказал Харт. Рикошет стоял у койки в мягкой корабельной форме для восстановления, без брони, пояса и наручей - и без какого-либо права выглядеть настолько довольным. На боку под тканью держалась фиксирующая повязка, дыхание еще было чуть короче нормы, а лицо после десяти шагов от койки к стойке стало слишком светлым вокруг губ. Но он стоял. Не падал, не ругался сквозь зубы и не пытался схватиться за край тумбы так, будто это случайность. Рикошет держался так, будто эти десять шагов уже тянули на парад. - Ты даже не знаешь, что я хотел сказать, - возразил он. - Знаю. - Это предвзятость. - Это статистика. - Я хотел предложить очень разумную вещь. Харт отложил датапад, обошел его и проверил, не отошел ли край повязки после первой прогулки. Рикошет послушно поднял руку, но выражение лица оставил таким, будто делает великое одолжение медицине. - Разумная вещь от тебя начинается словами «а если я просто», - сказал Харт. - И заканчивается повторным швом. Кремень, сидевший на соседней койке с перевязанным плечом и разрешением только на внутренний режим, негромко сказал: - Командир обычно вставляет между ними «быстро». - Спасибо за поддержку, - сказал Рикошет. - Поддерживаю медблок. Он вооружен обезболивающим. Харт зафиксировал повязку заново. Кожа под краем была теплая, без лишнего покраснения. Рана не нравилась ему, как не нравилась любая рана на Рикошете, но вела себя приличнее самого пациента. - Ты выходишь на двадцать минут, - сказал Харт. - До столовой и обратно. Сидишь. Ешь. Не встаешь без моего разрешения. Не споришь с Рексом. Не пытаешься показать Запалу, что уже можешь смеяться без боли. Не отвечаешь на подколы всем корпусом. Не изображаешь здорового. Рикошет выдержал паузу. - А дышать можно? - По графику. Кремень опустил голову. Плечи у него дернулись один раз. Для Кремня это было почти истерикой. Рикошет посмотрел на него с оскорбленным достоинством. - Предатели вокруг. - Живые предатели лучше мертвого командира, - сказал Харт. - Боль? Рикошет скосил на него глаза. - Четыре. Харт смотрел молча. - Четыре с половиной. Харт продолжал смотреть. - Пять, если ты будешь так сверлить. - Пять при ходьбе? - При ходьбе пять. Если не кашлять, не смеяться и не слушать Запала. - Запала отсадим. - Он обидится. - Он переживет. Запал, лежавший дальше, поднял руку. - Я все слышу. - Отлично, - сказал Харт. - Значит, услышишь и приказ: если в столовой ты заставишь Рикошета смеяться так, что у него поднимется боль, я продлю тебе запрет на взрывчатку. Рука Запала медленно опустилась. - Это удар по культуре легиона. - Легион выживет без твоей культуры еще несколько дней. Искра с койки у окна поднял перебинтованные пальцы. - Я готов заменить его в культурной части. - Ты тоже молчишь, - сказал Харт. - У тебя пальцы еще не заслужили право сопровождать жесты. - Они оскорблены. - Они лечатся. Канал, сидевший рядом с закрепленной рукой, тихо добавил: - У нас сегодня какая-то медицинская диктатура. - Добро пожаловать в реальность последних лет, - сказал Кикс от стойки. Он выглядел лучше. Не хорошо, но уже не так, будто поле боя осталось у него под кожей. Харт все равно видел недосып по глазам и собирался позже отправить его из медблока силой, если понадобится. Скоба внес в карту Рикошета разрешение на короткий выход, затем поднял взгляд. - Время пошло с момента пересечения двери медблока. Рикошет посмотрел на него. - Ты серьезно? Скоба даже не моргнул. - Да. - Вы все хуже сепаратистов. - Сепаратисты не возвращали тебя в рабочем состоянии, - сказал Харт. - Идем. Он сказал это спокойнее, чем чувствовал. До общей столовой был всего один корабельный коридор: без красной линии сортировки, без экстренного вызова, без новой операции. От этого легче не становилось. Там ждали шум, металл, каф, горячие пайки, усталые клоны, Энакин с не до конца вылеченным плечом, Асока, которая теперь чаще выдерживала паузу перед словами, и Рекс, который видел больше, чем комментировал. Там когда-то одна фраза разрезала Харта изнутри быстрее любого осколка. Тогда он ушел под предлогом койки тридцать два. Тогда перчатки показались единственным способом не развалиться. Тогда смех, беззлобный, обычный, братский, прозвучал как конец всего, потому что Харт услышал в нем приговор еще до того, как кто-то успел понять, что сказал. Теперь Рикошет стоял рядом, живой, бледный, раздраженный ограничениями, с повязкой под одеждой и взглядом, который слишком хорошо узнавал чужую попытку не смотреть на дверь. - Харт, - сказал он тише. - Что? - Я могу поесть и в медблоке. Харт проверил крепление малого переносного сенсора на его запястье, хотя тот держался ровно. Нужно было занять руки. - Ты хотел в столовую два дня. - Я много чего хочу. Ты обычно запрещаешь лучше, чем я хочу. - Это было почти признание профессионализма. - Не привыкай. Харт поднял глаза. Рикошет не улыбался. Уголок рта дернулся, но глаза остались внимательными. - Мы можем не идти, - сказал он. - Если тебе это сейчас как шов без обезболивания. Харт услышал за спиной медблок: сигналы, шаги Скобы, голос Ланцета, раздражение меддроида, тихий спор Запала с Искрой о том, кто из них первым вернется к нормальной работе. Услышал собственное дыхание. Услышал, как в коридоре за дверью проходят два клона и один говорит другому что-то про столовую смену. Можно было не идти. Можно было сослаться на пациентов, на Рикошета, на свои смены, на Кикса, на отчеты. Все было бы правдой. Харт умел прятаться за правду лучше, чем за ложь. Он поправил край сенсора и отпустил руку Рикошета. - Мы идем. Рикошет кивнул. - Тогда я буду медленным и героическим. - Медленным. - Суровый торг. - Двадцать минут уже идут с момента пересечения двери, так что героику оставь на обратный путь. Скоба от стойки сказал: - Еще не идут. Харт посмотрел на него. Скоба с тем же ровным лицом добавил: - Но могут начать, если пациент продолжит болтать. Рикошет прижал свободную руку к груди. - Скоба, от тебя это почти забота. - Это учет времени. - Я буду скучать по твоей нежности. - Надеюсь, недолго, - ответил Скоба. Харт открыл дверь медблока. Коридор встретил обычным корабельным светом и запахом металла, рециркулированного воздуха, смазки и далекого горячего питания из столовой. Рикошет сделал первый шаг за порог слишком бодро. На третьем шаге замедлился сам. Боль напомнила о себе в боку, и он наконец решил не спорить с ребрами. Харт заметил, но не произнес. Они шли не одни. Кикс увязался до первого поворота под предлогом проверки пути, потом свернул к складу. Кремень остался в медблоке, но успел сказать Рикошету, что если тот упадет, командование крыла временно перейдет к тому, кто умеет лежать без драматизма. Рикошет пообещал вычеркнуть его из завещания. Харт напомнил, что завещания в медблоке не обсуждают. В коридоре клоны расступались не слишком явно. Это было важно. Никто не устраивал почетный проход. Никто не замолкал так, будто Рикошета несут с похоронного поля. Никто не делал из Харта и Рикошета зрелище. Просто кто-то кивал, кто-то бросал короткое «командир», кто-то спрашивал «как бок», кто-то получал от Харта взгляд и сразу исправлялся на «как восстановление по графику». Один молодой боец с новой царапиной на подбородке замер у стены, увидел Харта и виновато спрятал руку за спину. - Медблок после еды, - сказал Харт, даже не останавливаясь. - Так точно. - Не через цикл. После еды. - Так точно, Харт. Рикошет тихо хмыкнул. - Даже прогулка у тебя превращается в обход. - Это корабль 501-го. Здесь нельзя пройти десять метров и не найти пациента. - Красиво сказано. Ужасно, но красиво. На подходе к столовой шум стал плотнее. Голоса, стук подносов, гул вентиляции, смех, спор о том, чей паек хуже, звук чьего-то кулака по столу. Все это накатывало из открытых дверей, как теплая волна. Харт почувствовал, как тело вспоминает раньше головы. Не паникой и не резким ударом, а старой мышечной готовностью отступить: найти повод, сменить маршрут, вспомнить койку, доклад, датапад, любой медицинский факт, который даст право не входить. Рикошет рядом шел медленно. Его рука не касалась Харта. Между ними оставался просвет, достаточный для коридора, для чужих глаз, для врачебной границы и для всего того, чему Харт учился слишком поздно. Но Рикошет был рядом. Теплый, живой, дышащий осторожно. - Если Запал скажет что-то идиотское, - пробормотал Рикошет, - я не отвечаю корпусом. - Ты не отвечаешь вообще. - Харт. - У тебя лимит слов. - Я командир. - Временно пациент. - Тиран. - Дыши ровнее. Рикошет действительно выровнял вдох. Без спора. Харт вошел первым. Столовая не замолчала, и от этого у него на секунду сбилось дыхание сильнее, чем от тишины. Голоса продолжили идти, подносы стучать, клоны спорить. Кто-то у дальнего стола заржал над чужой шуткой. Кто-то махнул ложкой и получил по руке от соседа. У стены двое техников 501-го спорили с пилотом о том, чей отсек после операции пах хуже. В центре сидел Рекс, уже с подносом, без шлема, с ровной спиной и тем самым взглядом, которым он мог держать порядок, даже не произнося приказа. Энакин был рядом с Асокой. Его плечо все еще двигалось осторожнее нормы. Асока сидела боком, одной ногой поджавшись под скамью, но при виде Харта и Рикошета выпрямилась так быстро, что Энакин посмотрел на нее с подозрением. За ближайшим столом Запал, каким-то образом оказавшийся в столовой раньше них, поднял обе руки. - Я молчу. Харт посмотрел на него. Запал опустил одну руку. - Я почти молчу. Искра рядом с ним осторожно держал кружку обеими ладонями, потому что пальцы еще слушались не идеально. Канал сидел у края, рука зафиксирована на груди, лицо усталое, но уже не серое. Тихий ел медленно, спиной к стене, как всегда. Кремня не было: он, в отличие от некоторых командиров, соблюдал ограничения без публичного торга. Рикошет посмотрел на Запала. - Гордость крыла. Запал просиял. - Командир сказал, я гордость. - Это была диагностическая ошибка, - сказал Харт. Смех поднялся легко. Несколько столов обернулись. Кто-то свистнул, но не зло, не остро, не туда, где больно. Просто Рикошет жив, Харт рядом, столовая шумит, и 501-й умеет встречать своих только так: слишком громко, слишком криво, через подколы, от которых у командиров повышается давление. Рикошет сделал шаг к свободному месту, но Харт поймал его за локоть. Не резко. Достаточно, чтобы остановить. - Сначала еда. Потом садишься. Не наоборот. - Ты даже столовой командуешь. - Пока ты мой пациент - да. Слова вышли громче, чем он собирался. Ближайший стол услышал. Потом следующий. На несколько секунд шум не исчез, но изменился: кто-то задержал ложку, кто-то повернул голову, кто-то усмехнулся. В старой столовой это стало бы ловушкой для Харта. «Мой пациент» прозвучало бы слишком личным, слишком видимым, слишком опасным. Теперь Рикошет, паршивец, сделал вид, что задумался. - Только пациент? Харт медленно повернул к нему голову. В столовой стало веселее еще до ответа. Запал зажал рот кулаком, Искра уставился в кружку, Канал отвернулся к стене с видом связиста, который потерял канал из-за помех. Рикошет стоял слишком довольный для человека с повязкой на боку. Харт увидел перед собой развилку. Можно было отрезать жестко. Можно было спрятаться за должность. Можно было покраснеть, уйти, сделать вид, что вопрос не прозвучал. Тело даже предложило старый путь: холод, резкость, шаг назад. Он выбрал другой. - В медблоке и под медицинским ограничением - да, - сказал Харт. - В столовой тоже, если ты сейчас попробуешь спорить с режимом. Рикошет открыл рот. Харт добавил: - В остальных помещениях корабля этот вопрос зависит от того, насколько хорошо ты выполняешь назначения. На этот раз столовая заржала как следует. Рикошет тоже попытался. Тут же схватился за бок, не сильно, но достаточно, чтобы Харт оказался ближе за полшага. - Дыши, - сказал он тихо. - Сам виноват, - выдохнул Рикошет. - Ударил в слабое место. - В твое слабое место сейчас нельзя ударять вообще. - Док, это было почти кокетство. - Это была угроза повторной госпитализации. - Я услышал кокетство. - Ты услышал обезболивающее. Рикошет медленно выровнял дыхание. Смех вокруг уже пошел на спад, распался на отдельные фразы, подколы, чье-то «командиру нельзя смеяться без допуска» и ответное «тогда Харту нельзя говорить смешно без предупреждения». Смех не резал. Харт стоял посреди общей столовой, рядом с Рикошетом, под взглядами братьев, и смех не резал. Он был шумом. Теплым, грубоватым, обычным. В нем не было скрытого ножа, потому что нож Харт когда-то принес с собой сам, не веря, что другие могут увидеть его и не отвернуться. Рекс встретил его взгляд через стол. Ничего не сказал. Просто коротко кивнул на свободные места рядом с ним. Это было почти приказом. Харт взял два подноса. Рикошет попытался взять свой, получил взгляд, поднял руки и отступил. - Я могу нести поднос. - Ты можешь нести себя. - Это унижает мою боевую репутацию. - Твоя боевая репутация пережила бактовый халат. Запал от своего стола крикнул: - Не пережила! - Запал, - сказал Харт. Запал мгновенно занялся едой. Рикошет тихо сказал: - Люблю, когда ты командуешь моими людьми. - Твои люди сами ищут смерти. - Они скучали по тебе. Харт поставил еду на подносы. Горячее было на удивление съедобным: густая похлебка, белковая лепешка, синтетические овощи, которые пытались выглядеть свежими и проигрывали. Для Рикошета он взял меньшую порцию и теплый напиток без стимуляторов. Рикошет посмотрел на кружку. - Это не каф. - Тебе нельзя каф. - Это предательство. - Это восстановление. - Восстановление невкусное. - Будешь жить. - Сомнительная мотивация. Они сели у стола Рекса. Харт посадил Рикошета с краю, чтобы тот не перелезал через скамью и мог встать без лишнего движения. Сам сел рядом, не вплотную. Между ними осталось расстояние в ладонь. Достаточное для столовой. Недостаточное для одиночества. Энакин через стол посмотрел на кружку Рикошета. - Что это? - Унижение, генерал, - сказал Рикошет. Харт взял ложку. - Теплый питательный напиток. Энакин поморщился. - Звучит как унижение. Асока толкнула его локтем в здоровую сторону. - Вы на стороне пациента или медблока? - Я на стороне вкуса. Харт посмотрел на его плечо. - Ваше плечо на стороне медблока. Энакин сразу перестал изображать невинность. Рекс ел спокойно. Медленно, как человек, который решил использовать десять минут столовой строго по назначению. Через несколько секунд он сказал: - Рикошет, отчет Кремня по крылу получил? Рикошет выпрямился слишком быстро. Харт чуть повернул голову. Рикошет замер, вдохнул осторожнее и ответил уже нормальным голосом: - Получил. Он сухой, занудный и, к сожалению, точный. - Значит, полезный, - сказал Рекс. - Я не утверждал обратного. - На разборе завтра будешь слушать запись. Не присутствовать. Рикошет посмотрел на Харта. Харт ел похлебку. - Я ничего не сказал. - Ты уже сказал всем своим лицом. - Оно медицинское. - Оно наслаждается. - У меня отсутствует модуль наслаждения, - сказал Харт. Асока фыркнула в кружку. Энакин посмотрел на нее. - Это что-то из меддроида? - Да, - сказала она. - И теперь звучит хуже. - Все, что говорит меддроид, звучит хуже, - сказал Рикошет. - Меддроид хотя бы выполняет назначения, - ответил Харт. - У него нет выбора. - Завидую. Рикошет улыбнулся и на этот раз удержал смех так, чтобы не дернуть бок. Харт заметил. Не сказал. Только слегка коснулся пальцами края его запястья под столом - там, где переносной сенсор не мешал. Коротко. Почти незаметно. Рикошет не повернул головы. Просто рука у него на столе расслабилась. Харт убрал пальцы первым. Это было правильно. Не потому что кто-то мог увидеть. Потому что публичная столовая не была каютой, а Рикошет еще был на восстановлении. И все равно этого короткого касания хватило, чтобы в груди стало теплее, чем от кафа. У дальнего стола кто-то сказал: - Ставлю пайку, что Харт продержит его без кафа еще неделю. - Не неделю, - ответил другой. - Командир взорвется раньше. - Командир не взрывается, - сказал Запал. - Он рикошетит. - Запал, - позвал Рикошет. - Молчу, командир. - Ты уже сказал. - Тогда поздно молчать? - Для тебя всегда поздно, - сказал Харт. Снова смех. Харт ел и слушал его. Смех ложился на столовую иначе, чем раньше. Или Харт наконец слышал иначе. В голосах были усталость, живость, боль под повязками, раздражение от ограничений, облегчение, которое никто не называл прямо. Клоны редко говорили такие вещи словами. Они говорили их подносом, освобожденным местом, тем, что Запала отсадили достаточно далеко, чтобы Рикошет не сорвался на смех каждые две минуты. Тем, что никто не спросил лишнего. Тем, что Рекс посадил их рядом с собой, а не в угол. Тем, что Энакин делал вид, будто обсуждает только пайки и отчеты, хотя взглядом успевал проверять всю столовую. Асока молчала дольше обычного. Это стало заметно не сразу. Раньше ее голос легко прорезал бы любой шум: замечание, вопрос, шутка, быстрая фраза, которая попадает в точку раньше, чем успевает стать бережной. Теперь она ела медленнее, слушала больше, смотрела то на Харта, то на Рикошета, то на свой поднос. Несколько раз губы у нее приоткрывались, но она останавливалась. Харт видел. Наверное, не только он. Рикошет рассказывал Энакину, как Запал пытался убедить медблок, что «избыточная двигательная инициатива» является врожденной чертой подрывников. Энакин явно хотел поддержать подрывников из чистой любви к хаосу, но Рекс одним взглядом оставил его на стороне дисциплины. - Вообще-то, - сказал Энакин, - иногда инициатива спасает операцию. - Иногда инициатива взрывает вентиляционный канал вместе с командиром, - сказал Харт. Запал поднял руку издалека. - Он и так должен был взорваться! - Канал или командир? - спросила Асока. Фраза вылетела у нее быстро, живая, почти прежняя. Стол засмеялся. Запал начал отвечать, но вдруг осекся, потому что Рекс посмотрел на него. Не страшно. Просто вовремя. Асока тоже осеклась. Она посмотрела на Харта. На миг столовая вокруг словно сдвинулась назад, к тому дню. К шуму, пайкам, случайному разговору о взгляде Харта, о том, как он отличается от Кикса, о фразе, которая тогда показалась ей наблюдением и стала для него обвалом. Харт почувствовал не боль, а память о боли: тонкую, как старый рубец под пальцами. Асока могла сказать что-то еще. Про взгляды. Про то, что Харт теперь сидит рядом с Рикошетом иначе. Про то, что все и так видят. Про что угодно, что в другой день стало бы обычной столовой шуткой, а когда-то - ножом. Он видел, как она выбирает: по плечам, по паузе, по тому, как она опустила взгляд в кружку, потом подняла снова уже не на Харта, а на Запала. - Ладно, - сказала она. - Не отвечай. Я уже поняла, что с подрывниками лучше не уточнять. Запал обиженно выпрямился. - Это дискриминация по взрывчатке. - Это выживание, - сказал Рекс. Энакин указал ложкой на Асоку. - Хороший выбор, Шпилька. Она скривилась. - Вы говорите так, будто я дроид на обучении. - Дроид на обучении не спорил бы столько с медблоком. - Я спорю меньше вас. - Неправда. - Правда. - Харт? - Энакин повернулся к нему. - Кто спорит с медблоком больше? Харт посмотрел на него. - Вы хотите официальный ответ или тот, после которого я буду вынужден обновить ваши медицинские ограничения? Рекс спокойно сказал: - Официальный не нужен. Рикошет наклонился к Харту чуть ближе и тихо, только для него, произнес: - Она удержалась. Харт не повернулся. - Я видел. - Хорошо? Харт посмотрел на Асоку. Она спорила с Энакином уже о другом - о том, кто сорвал фиксацию плеча во время отхода и кто потом делал вид, что «так было». Живая, быстрая, резкая. Но теперь в ее резкости появился зазор для чужой кожи. Не всегда. Не идеально. Но появился. - Да, - сказал Харт. - Хорошо. Рикошет кивнул и вернулся к своему напитку. Харт подумал, что настоящее извинение иногда выглядит не как длинная речь. Иногда это пауза в столовой, где человек мог ударить старую рану и не ударил. Для первого настоящего ответа этого хватало, хотя старая боль не исчезала по приказу. Асока сама довела это до конца позже, когда Энакин увлекся спором с Рексом о следующем тренировочном окне, Рикошет пытался незаметно отодвинуть свой напиток и поменяться с Запалом на каф через соседний стол, а Харт поймал это движение взглядом и одним словом «нет» разрушил операцию. Асока пересела на край скамьи ближе к Харту, но не вплотную. - Харт. - Плечо? - Нормально. - Это не медицинский термин. - Тогда терпимо, без прострела, подвижность как утром, повязка на месте. Харт посмотрел на нее внимательнее. - Тренируешься. - Да. Она покрутила кружку в руках. В столовой шумели, и их разговор не становился центром. Это тоже помогало. - Я хотела сказать... - начала она и остановилась. Харт не помог. Раньше он помог бы пациенту. Здесь перед ним была не рана. Здесь была падаван, которая училась не резать чужое место любопытством и не требовать, чтобы ей сразу стало легче от извинения. Асока выдохнула. - Тогда, в столовой, я сказала при всех то, что не имела права вытаскивать на общий стол. Даже если я что-то заметила. Даже если мне казалось, что это просто наблюдение. Я не подумала, что ты тоже сидишь там, ешь, слышишь и не обязан быть предметом разговора. Харт смотрел на свои руки на столе. Без перчаток. В столовой он был без них. Кожа на костяшках пересохла от постоянной обработки, у ногтя большого пальца маленькая трещина, которую он все время забывал закрыть регенератором. Обычные руки в обычном месте. - Ты уже извинялась, - сказал он. - Плохо. - Да. Асока коротко кивнула. Не обиделась. - Сейчас лучше? Харт поднял глаза. В ее лице не было прежней панической вины. Не было ожидания, что он обязан сказать «все нормально». Она сидела прямо, с упрямым подбородком, но пальцы на кружке сжимались крепче, чем надо. Юная, резкая, живая. Не злодейка. Просто человек, который однажды сказал быстрее, чем подумал, а потом увидел, как это работает в настоящем мире. - Сейчас честнее, - сказал Харт. Она приняла это. - Я не буду больше так говорить. При всех. И без всех тоже, если это не мое дело. - Это хорошее правило не только для меня. - Я знаю. За столом Энакин что-то громко сказал Рексу про «если не рисковать, можно сразу отправлять дроидов самим себе». Рекс ответил тише, но по лицу Энакина было видно, что попал точно. Рикошет сделал вид, что не слушает, хотя слушал каждым нервом командира, которому не дают вернуться к работе. Асока посмотрела туда же и чуть улыбнулась. - Они ужасные, - сказала она. - Да. - Все. - Да. - Ты тоже, когда заставляешь генерала садиться на осмотр. - Это не ужас. Это порядок. - Ужасный порядок. Харт почти улыбнулся. - Подходит. Она посмотрела на него снова. - Я рада, что ты пришел. Фраза была слишком простая. Поэтому сработала. Харт мог ответить сухо. Мог отмахнуться. Мог сказать, что пришел из-за восстановления Рикошета, а не ради столовой. Все это было бы правдой и не всей правдой. - Я тоже, - сказал он. Асока расправила плечи так, будто ей только что сняли с них учебный мешок. Потом сразу нахмурилась от движения. Харт указал на ее плечо. - Через час зайдешь в медблок. Посмотрю. - Но я же... - Через час. - Да, Харт. И она ушла обратно к Энакину, уже спокойнее. Рикошет придвинул свой поднос на положенные два сантиметра, чтобы не тянуться. Хороший знак. Потом тихо сказал: - Ты принял? - Не сразу мягко, - ответил Харт. - Зато честно. - Ты подслушивал. - У меня командирский слух. - У тебя пациентский лимит слов. - Тогда я скажу одним предложением. - Рискни. Рикошет посмотрел на Асоку, потом на Харта. - Она теперь своя по-другому. Харт не стал уточнять. Он понял. Столовая шумела вокруг них, и в этом шуме места стало больше. Не потому что все сказали правильные вещи. Никто не сказал. Запал все еще пытался обойти запрет на шутки. Энакин все еще спорил с медицинской реальностью через Рекса. Канал прикрывал свою руку так, будто боялся чужого взгляда. Рикошет поглядывал на чужой каф. Харт считал минуты с момента выхода из медблока. В этом несовершенном шуме они сидели вместе, видимые, но не выставленные в центр зала. Через пятнадцать минут Рикошет начал уставать. Не признался, конечно. Сначала стал медленнее отвечать. Потом перестал поворачиваться к Запалу всем корпусом и ограничился глазами. Потом поднес кружку ко рту и не сразу сделал глоток. Харт видел, как боль возвращается в линию рта, как дыхание становится поверхностнее. Он поставил свою ложку. - Возвращаемся. Рикошет открыл рот. Харт посмотрел. Рикошет закрыл рот. Запал с дальнего стола удивленно сказал: - Вот это любовь. Столовая замерла не полностью, но несколько голов повернулось. Харт почувствовал старый след удара. Тонко, быстро. Слово «любовь» в общем шуме, при всех, рядом с Рикошетом, в месте, где когда-то чужое наблюдение стало катастрофой. Запал сам понял, что сказал громко. Это было видно по тому, как его лицо дернулось, как он перестал улыбаться и сразу посмотрел не на Рикошета, а на Харта. Искра рядом с ним медленно опустил кружку. Канал замер. Асока резко повернулась, но ничего не сказала. Рекс поднял глаза. Секунда стала слишком длинной. Харт мог снова услышать приговор. Но перед ним был Запал. Подрывник с ожогом, с плохим чувством меры, с языком быстрее головы, с лицом, на котором сейчас было не злорадство, а испуг: не за себя, за то, что опять могло ранить. Рикошет рядом напрягся. Не от боли. От готовности закрыть шутку собой. Харт сделал это раньше. - Нет, - сказал он ровно. - Это медицинское ограничение. Любовь была бы, если бы я дал ему чужой каф и сделал вид, что не видел. Столовая выдохнула смехом. Не сразу. Сначала один короткий смешок у дальнего стола. Потом Запал, с облегчением таким явным, что Харт почти пожалел его. Потом Энакин, который прикрыл рот кулаком и сделал вид, что кашляет. Потом Рикошет - осторожно, с рукой на боку и глазами, слишком теплыми для общественного места. Запал поднял обе руки. - Я понял. Каф не предлагать. Любовь не использовать против медицинских ограничений. - И не бегать, - добавил Харт. - Я вообще сидел. - Ты думал активно. - Это уже запрещено? - Тебе - временно. Рекс спокойно сказал: - Хорошее ограничение. Столовая снова засмеялась. Шум вернулся. Не такой, как был до паузы. Лучше. Осторожнее на один вдох, теплее на два. Харт встал, взял поднос Рикошета и свой. Рикошет поднялся медленно, как и обещал. На этот раз без героизма. Энакин наблюдал за ним с таким лицом, будто собирался предложить помощь и понимал, что его за это укусят. Рекс просто встал тоже. - Я провожу, - сказал он. Рикошет посмотрел на него. - Капитан, я могу дойти до медблока под одним конвоем. - Я иду в ту сторону. - Столовая не имеет стороны медблока. - Теперь имеет. Рикошет сдался. Это был день великих медицинских побед. Они вышли из-за стола. По пути Харт задержался у Асоки на секунду. - Через час, - напомнил он. Она кивнула. - Приду. - Без генерала. - Эй, - сказал Энакин. - Вам через два часа, - добавил Харт. Энакин возмутился: - У меня нет назначения. - Теперь есть. Рекс положил ладонь на шлем, лежавший рядом с подносом, и сказал: - Я прослежу. Энакин посмотрел на него так, будто предательство стало официальной политикой 501-го. Асока широко улыбнулась, но промолчала. Вовремя. Они пошли к выходу: Харт, Рикошет рядом и Рекс на полшага позади. Столовая не провожала их тишиной. Кто-то спорил, кто-то смеялся, Запал уже доказывал Искре, что думать активно ему не запретили письменно, Канал что-то сухо комментировал, Энакин снова втягивал Асоку в спор о плече. У дверей Рикошет остановился на секунду. Харт сразу повернулся к нему. - Боль? - Пять. Не больше. - Головокружение? - Нет. - Тогда почему остановился? Рикошет посмотрел назад. Харт тоже обернулся. Общая столовая 501-го была шумной, тесной, слишком яркой после медблока. Пахла горячим пайком, кафом, металлом, усталостью и живыми людьми. За одним столом сидели братья с повязками, за другим спорили техники, у центрального Энакин делал вид, что он не пациент, Асока делала вид, что не следит за ним, Рекс уже стоял рядом с Хартом и все равно умудрялся держать весь зал взглядом. Здесь Харт однажды почти потерял себя. Теперь здесь ему освободили место. Рикошет тихо сказал: - Нормально? Харт не стал делать вид, что не понял. - Да. Рикошет кивнул, и в этом коротком движении было больше бережности, чем во многих длинных словах. - Тогда веди, док. Пока я не решил, что могу дойти сам быстро. - Попробуешь - верну на койку с сопровождением меддроида. - Рекс, ты слышал? Угрозы в присутствии капитана. Рекс невозмутимо ответил: - Медицинские меры. - Все против меня. - Все за то, чтобы ты дошел живым, - сказал Харт. Рикошет посмотрел на него. - Вот это уже похоже на любовь. Харт почувствовал, как Рекс рядом чуть повернул голову. Как будто услышал, отметил и решил не комментировать. В столовой за спиной кто-то громко рассмеялся над чужой шуткой, и этот смех дошел до коридора мягче, чем раньше. Харт взял Рикошета за локоть. На виду. Не как в каюте. Не как медик у койки. Как человек, который помогает раненому идти и имеет право быть рядом. - Это похоже на пациента, который устал и все еще болтает, - сказал он. Рикошет пошел рядом. - А если без медицинского перевода? Харт посмотрел вперед, туда, где коридор вел обратно к медблоку. - Без перевода скажу в каюте. Рикошет замолчал. Рекс за их спиной тоже ничего не сказал. Харту не пришлось защищать это молчание. Они шли медленно. За спиной оставалась общая столовая, шумная и живая. Впереди ждал медблок: повязки, сенсоры, Канал, Файр, Искра, дыхательные упражнения, запреты, ругань, работа. Потом, когда Рикошет сможет, будет каюта - не убежище от 501-го, а еще одно место внутри той же жизни. Харт слышал смех за спиной до самого поворота. Он больше не звучал как приговор.