Контракт №317

Не знаю, сколько прошло времени. Сил плакать уже не было. Я перебрала все варианты побега. Пыталась сломать наручники — всё бестолку. Дёргала, крутила, била ими о спинку кровати, пока запястья не начали кровоточить. Когда силы закончились, оставалось только вжаться в кровать и надеяться, что этот ад — всего лишь один из моих кошмаров. «Как я могла быть такой слепой? Он с самого начала был монстром. Просто прятался за улыбками и обещаниями. А я купилась. Поверила. Предала саму себя». Меня тошнило от одного воспоминания его запаха. От мысли, что он прикасался ко мне. Что его руки были на моём теле. Что он смотрел с этой жуткой усмешкой. «Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу себя за то, что не сбежала раньше, что не поняла, что он за тварь». Вдруг я услышала, как открылась входная дверь. Тяжёлые шаги приближались. Паника снова окутала меня, но сил двигаться не было. Тело превратилось в тряпку, которая не слушалась. Дверь в комнату открылась. На пороге стоял мой мучитель. При виде меня на его лице появился звериный оскал — от которого по телу пробежал холод, пронзивший до костей. — Моя милая Адель… — он начал подходить. — Я же говорил. Бежать некуда. Я попыталась отодвинуться, но наручники натянулись, впиваясь в запястья. — Неужели ты испугалась? — он остановился у кровати, глядя сверху вниз. — Адель, за свои проступки нужно расплачиваться. Мне хотелось кричать. Воспротивиться. Вцепиться ему в горло. Но в горле встал ком. Тело не поддавалось. Он снял пальто, не торопясь. Расстегнул рубашку, пуговица за пуговицей, позволяя мне смотреть. — Продолжим начатое, — сказал он, забираясь на кровать. — Но это придётся убрать. Мешается. Он расстегнул наручники. Мои руки упали на кровать — тяжёлые, почти не живые. Шанса убежать не было. Он уже нависал надо мной. Пальцы прошлись по следам от наручников — красным, воспалённым полоскам на запястьях. — Жаль, — сказал он, разглядывая их. — Останутся синяки. Он скрестил мои руки у меня над головой и сжал их своей ладонью. Я вскрикнула — от боли, от неожиданности, от того, что не могла контролировать даже собственный крик. — Развлеки меня своими стонами, — прошептал он мне на ухо. Его губы вцепились в мою шею. Грубо. Оставляя яркие красные пятна. Он постепенно спустился к ключице, не торопясь, смакуя каждое движение. Мне хотелось воспротивиться. Дать отпор. Но я не могла. Я была полностью в его власти. Тишину прерывали лишь редкие стоны — боли, отчаяния, бессилия. Его пальцы сжимались на бедре, оставляя новые следы. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он. — Твои стоны — отрада для моих ушей. Рука скользнула по животу, поднимаясь к груди. Пальцы медленно прошлись по ней. Сердце было готово вырваться. В глазах начало мутнеть. Я уже не видела его лица — только тени, силуэт, нависающий надо мной. — Не отключайся, — услышала я его голос. — Я хочу, чтобы ты чувствовала. Он сжал грудь. Сильно. Больно. Я вскрикнула — не стон, не всхлип, а короткий, сдавленный крик. — Вот так, — одобрил он. — Продолжай. Кофта была уже не белой — грязной, мятой, с тёмными разводами от пота, виски и земли с того побега. Она не защищала. Просто висела на мне тряпкой. Он разорвал её. Не снял — разорвал. Звук рвущейся ткани заполнил комнату, резкий, почти живой. Холодный воздух коснулся кожи, и меня передёрнуло — не от холода, от омерзения. «Его руки. Снова его руки. Они везде». — Смотри на меня, — приказал он. Я не могла. Глаза закрывались сами. Сильный удар пришёлся по бедру — резкий, хлёсткий. Я дёрнулась, воздух перехватило. — Я сказал — открой. Я распахнула веки. На глаза навернулись слёзы. — Так-то лучше, — он усмехнулся. Пальцы прошлись по животу, зацепились за край шорт. — Уберём это. Он стянул их одним рывком. Я почувствовала, как его ладонь легла на внутреннюю сторону бедра. — Дрожишь, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Тебе не уйти. Я сжала зубы, чтобы не закричать. — Ты слышишь меня, Адель? Я не ответила. Не могла. — Слышишь? — он сжал мою челюсть пальцами, заставляя посмотреть на себя. Я кивнула — насколько могла в его хватке. — Хорошо. Он отпустил лицо, но не отстранился. Нависал, дышал тяжело и ровно. Я чувствовала его тепло, запах — тот самый, от которого меня тошнило. — А теперь, — он провёл пальцами по ключице, спустился ниже, — я хочу услышать, как ты меня просишь. — Что? — вырвалось у меня. — Попроси меня остановиться, — сказал он, глядя в глаза. — Моли. Я молчала. Пыталась выдавить слова. Но силы были на пределе. — Ну же. Ты ведь хочешь, чтобы я остановился. Скажи это. Он провёл языком по мочке уха. Я попыталась отвернуться, но он не дал. Его пальцы коснулись края трусов. Я дёрнулась, но он прижал меня к кровати, не давая отстраниться. — Не двигайся. Он провёл пальцами по ткани, медленно, дразняще. Не убирая. Не снимая. Просто водил туда-сюда, заставляя меня чувствовать каждое движение. — Вот так, — сказал он. — Привыкай. Я сжимала простыни, вцепившись в них так, что побелели костяшки. — А может, ты хочешь, чтобы я… — он не закончил. Просто сжал пальцы, натягивая ткань. — Прошу… — выдавила я. — Тихо, — перебил он. — Я не просил тебя говорить. Я хотела ответить, но не смогла. Голос застрял в горле. Картинка перед глазами поплыла, распалась на тени и пятна. Его лицо, стены, свет — всё смешалось в одно мутное пятно. — Смотри на меня, — услышала я его голос. Где-то далеко. Будто он говорил из другой комнаты. Я попыталась, но не смогла. Веки стали тяжёлыми, как свинец. — Адель. Уже не требовательно. Уже не его голос — просто звук, тающий в темноте. Я провалилась в неё, как в ледяную воду. Без крика. Без мысли. Просто — пустота. Без понятия, сколько часов я проспала. Очнулась от холода. Всё так же — в комнате своего палача. Всё тело дрожало. Голова ужасно болела. Только следы на коже и свисающие лохмотья кофты напоминали о том, что произошло ночью. Чувство отвращения к самой себе окутало меня. Я попыталась сесть. Сил не было. На тумбочке стоял стакан воды с долькой лимона. «Ты идиот, если думаешь, что я хоть что-то выпью с твоих рук». Дверь открылась. На пороге стоял Джулиан. — Очнулась, — сказал он, прислонившись к косяку. — А я уж думал, ты решила спать вечно. Меня расстроило, что ты вчера отключилась. — За что ты так со мной? — голос сорвался. — За что?! — За что? — он усмехнулся. — Я твой хозяин. А ты нарушила мои правила. Мне нужно было преподать тебе урок. — Да ты… ты больной! — внутри вскипела злость, смешанная со страхом. — Тебе это не сойдёт с рук. Когда агентство узнает, что ты со мной делал… — Агентство? — он рассмеялся. Громко, искренне, будто я сказала нечто невероятно глупое. — Неужели ты так ничего и не поняла? Он подошёл к шкафу, достал до боли знакомые бумаги и бросил их на кровать. — Читай. Я даже тебе помогу. Он перелистнул страницы, остановился. Я взяла контракт дрожащими руками. Узнала тот самый лист — медицинское заключение, приколотое сверху. Всё как в тот раз. Я не поняла смысла. — Ничего не изменилось, — сказала я. — Я не понимаю. — А теперь смотри. Он приподнял листок. И под ним открылись слова — мелким шрифтом, спрятанные, почти невидимые. Те, что я не видела тогда. Те, что не прочитала. «Особые условия Контракта. Подписанием настоящего Контракта Сотрудник добровольно передаётся в собственность Заказчика и отказывается от всех прав и свобод на весь срок действия договора». Я читала и не верила своим глазам. Буквы расплывались. — Ты… ты подстроил… — Я? — он усмехнулся. — Ты сама подписала. Сама. Не читая. Поленилась приподнять листок. Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. — Теперь ты понимаешь, Адель? — он наклонился, заглядывая в глаза. — Ты не «помощница». Ты — моя вещь. По закону. По контракту. И никто — слышишь? — никто тебе не поможет. Он выпрямился и отошёл к окну. Я осталась сидеть на кровати, глядя на лист бумаги. «Передаётся в собственность». «Отказывается от всех прав». Это не контракт о работе. Это договор купли-продажи. Меня продали. Я сама себя продала. Внутри поднялась тошнота. Я сжала лист так, что он смялся, но не порвался — будто издеваясь надо мной, напоминая, что эта бумага крепче моих попыток сопротивляться. — Ноа… — прошептала я, и голос сорвался. — Прости меня. Я идиотка. Слёзы хлынули сами собой. Я не вытирала их. Руки дрожали, дыхание перехватывало. «Артур. Артур меня спасёт. Он что-нибудь придумает…» Я закрыла глаза, надеясь, что когда открою — всё исчезнет. Бумага, комната, Джулиан. Но ничего не изменилось. — Ты плачешь, — услышала я его голос. — Напрасно. Слёзы не помогут. Он подошёл к шкафу, достал маленькую бархатную коробочку — чёрную, с золотым тиснением — и вернулся. — А теперь, — он открыл коробку, — последняя деталь. На тёмном бархате лежал чокер. Чёрный, из плотной кожи, с металлической пряжкой и маленькой блестящей пластиной. Он повертел его в руках. — Примерь. Я не пошевелилась. — Я сказал — примерь. Дрожащими руками я взяла чокер. Он был тяжёлым — намного тяжелее, чем казался. — Я… я не хочу, — прошептала я. — Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Он забрал чокер и застегнул на моей шее. Пряжка щёлкнула. Пластина прилегла к горлу, холодная, как льдинка. — Красиво, — сказал он, отступая на шаг. — Теперь ты всегда при мне. Я дотронулась до чокера. Металл обжигал пальцы холодом. — Не снимай, — добавил он. — Никогда. Он вышел, не закрывая дверь. Я сидела не двигаясь. Чокер давил на шею — не физически, а чем-то другим. Он напоминал, кем я стала. Что выхода нет. «Ты не человек. Ты вещь». Я подошла к зеркалу. На меня смотрела чужая девушка — с опухшими глазами, с красными следами на шее, с чёрным ошейником, поблёскивающим в полумраке. «Ты потеряла себя. Адель больше нет». Джулиан подошёл ко мне. Взял за подбородок и повернул к себе. — Но хочу, чтобы ты кое-что поняла. Прямо сейчас, пока ты стоишь и смотришь на себя в зеркало, деньги твоего брата поступают на счёт детского дома. За питание. За одежду. За его будущее. Я замерла. — И если хочешь, чтобы это продолжалось, — он отпустил моё лицо и отошёл к двери, — ты будешь послушной. Будешь делать то, что я скажу. У тебя нет выбора, но своим поведением ты решаешь судьбу своего брата. Он остановился на пороге, не оборачиваясь. — Не для меня. Для него. Подумай об этом. Дверь закрылась. Я опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати. Обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. «Ноа… прости меня. Прости, что я такая глупая». Слёз не было. Только пустота. Я не знала, сколько просидела так. Минуту. Час. Вечность. В доме было тихо. Джулиан не возвращался. Я поднялась. Подошла к шкафу, достала первое, что попалось — чёрную футболку, слишком большую, явно его. Натянула поверх разорванной кофты. Ткань скользнула по телу, и меня едва не вырвало. Она пахла им — тем самым запахом, от которого тошнило даже во сне. «Мерзость. Всё в этом доме пропитано им. Даже я теперь пахну как он». Я задержала дыхание, вцепившись зубами в воротник, чтобы не закричать. Потом медленно выдохнула — тошнота отступила, но не ушла. Шорты нашлись на полу — я надела их, не глядя. В дверь не постучали. Её просто открыли. — Выходи, — сказал Джулиан с порога. — Ужин готов. Я подняла голову и посмотрела на него. В глаза. Впервые за всё время. — Я буду есть в своей комнате, — сказала я. Он усмехнулся. — Будешь есть там, где я скажу. За столом. Со мной. Он отвернулся и пошёл к лестнице, не оборачиваясь. Я мешкала. Но всё же двинулась следом. Мы спустились в гостиную. На столе стояла одна тарелка, один прибор. Ничего лишнего. Джулиан сел на диван, посмотрел на меня и хитро улыбнулся. В полумраке комнаты его лицо казалось чужим, почти нереальным. Он явно что-то задумал. — Присаживайся. Я хотела сесть с краю, но не успела — его руки схватили меня за талию и потянули к нему. Он усадил меня к себе на колени. Я дёрнулась, попыталась вырваться. — Успокойся. Или хочешь разозлить меня? Я замерла. — Нет… — Молодец. А теперь давай трапезничать. Он взял вилку, накрутил спагетти и поднёс к моему рту. — Открывай. «Больной. Решил в заботливого хозяина поиграть?» — Мне долго ждать? Я подчинилась. Джулиан выглядел довольным. Как ребёнок, который наконец получил желанную игрушку. Я жевала, стараясь не смотреть на него. Спагетти казались безвкусными. Или это у меня пропало всё — вкус, страх, стыд. — Ещё, — приказал он. Я открыла рот, не сопротивляясь. Бесполезно. Он кормил медленно, смакуя каждую минуту. Я чувствовала его дыхание на шее, его пальцы, иногда касающиеся моей щеки, когда он вытирал выступившую влагу. — Хорошая девочка, — прошептал он и промокнул мои губы салфеткой. «Как собаке. Он вытирает мне губы, как собаке». — На сегодня хватит, — сказал он, отставляя тарелку. — Иди в свою комнату. Завтра встанешь в семь. Я сползла с его колен и, не оглядываясь, пошла к лестнице. — Адель. Я замерла. — Ты не хочешь пожелать мне спокойной ночи? Или мне нужно научить тебя манерам? Повернулась. Он сидел на диване, расслабленно откинувшись на спинку, и смотрел на меня. В его глазах не было насмешки — только спокойная, ледяная власть. — Спокойной ночи, хозяин, — выдавила я. — Умница. Иди. Я поднялась к себе, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. «Это никогда не закончится. Никогда». В комнате было темно. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотные шторы, ложась серыми полосами на пол. Я сползла по двери, села на холодный ковёр. Обхватила колени руками, уткнулась в них лицом. Слёз не было. Только пустота. Где-то в доме тихо стучали часы. Размеренно. Безжалостно. Тик-так. Тик-так. Время шло. А я всё сидела, прижимаясь спиной к холодной двери, и смотрела на серые полосы света. В зеркале напротив мелькнуло моё отражение — чужое, опухшее, с чёрным ошейником на шее. «Ты не человек. Ты вещь». Я отвернулась и закрыла глаза.