Кто танцует под дождём на пепле подсолнухов

В хосписе «Тихий сад» не пахнет смертью. Это первое, что замечают новенькие. Здесь пахнет хлоркой, переваренным рисом, дешёвым стиральным порошком и — чуть-чуть — надеждой, которую уже задушили подушкой, но она, сука, всё ещё бьётся в агонии. Тэхён ненавидит этот запах с первой секунды, как только его нога переступает порог. Сентябрь за окном золотой, дурацкий, счастливый — для тех, у кого внутри не гниёт кость за костью. Его ведут по коридору. Потолки низкие, лампы дневного света жужжат, как больные осы. Где-то за одной из дверей тихо плачет женщина — не взахлёб, а по-взрослому, сдержанно, будто извиняясь. Где-то смеётся старик, и этот смех страшнее любого плача, потому что он слишком громкий, слишком живой для места, где живые только доживают. — Палата триста седьмая, — говорит медсестра с лицом, которое ничего не выражает, потому что если бы выражало, она бы не продержалась здесь и недели. — Ваша койка у окна. Тэхён не отвечает. Он вообще перестал отвечать три месяца назад, когда врач с красивой бородой сказал «метастазы в лёгких» и «паллиативная помощь». До этого была химия — тошнота, выпавшие волосы, бесконечные капельницы и мать, которая в один прекрасный день собрала чемодан и сказала: «Я не подписывалась это смотреть». Она не кричала. Она даже не плакала. Просто ушла. И Тэхён остался один с диагнозом, который звучал как приговор, и с телом, которое превращалось в тюрьму. Он не злится на неё. На себя — да. На бога, если он есть — ещё как. Но на мать — нет. Потому что она права. Кто подписывается смотреть, как твой ребёнок умирает по кусочкам? Только святые или дураки. А его мать не была ни тем, ни другим. Она была просто женщиной, которая устала бояться. Койка у окна — это, видимо, привилегия. Тэхён смотрит в стекло и видит клён. Красный, огненный, с листьями, которые вот-вот упадут. Ирония на уровне божественной жестокости — его поселили рядом с деревом, которое тоже умирает, но делает это красиво. Тэхён умирает некрасиво. Он слишком худ, слишком бледен, и под кожей его левой ноги живёт опухоль, которую он иногда, по ночам, ощупывает пальцами, как врага, которого не может победить. — Я — Чонгук. Голос появляется из ниоткуда. Тэхён не поворачивает голову — шевелиться больно, позвоночник ноет после переезда. Он видит только край белого халата и кроссовки. Белые, чистые, дурацкие кроссовки новичка, который ещё не знает, что здесь всё пачкается, и ничем не отстирать. — Я ваш волонтёр на сегодня, — продолжает голос. В нём есть что-то странное — слишком мягкий, слишком тёплый, как плед, которым укрывают замёрзшего, но плед — это ложь, потому что он греет только снаружи. — Принёс вам обед. Вы, наверное, голодны. Тэхён закрывает глаза. — Уйди. — Но вам нужно поесть, чтобы… — Чтобы что? — Тэхён всё-таки поворачивается. Медленно, потому что шея скрипит, как несмазанная дверь. — Чтобы я прожил ещё полгода вместо трёх? Какая разница, на сколько дней я отсрочу неизбежное? Иди корми тех, у кого есть шанс. У меня его нет. Он смотрит на Чонгука и видит — слишком молодой. Лет двадцать, может двадцать два не больше. Волосы чёрные, глаза огромные, в них плещется что-то неправильное — не жалость, нет. Что-то более личное. Тэхён не хочет знать, что именно. Чонгук молчит. Стоит с подносом в руках, на котором дымится суп, и смотрит. Просто смотрит. И это хуже любых слов. Потому что в этом взгляде нет профессиональной отстранённости — есть что-то живое, настоящее, и Тэхён этого не выносит. — Я сказал: уйди, — повторяет он, и голос ломается на последнем слоге, но он делает вид, что так и надо. Чонгук делает шаг назад. И падает. Поднос летит на пол, суп разливается жёлтой лужей, осколки тарелки разлетаются в стороны. Чонгук стоит посреди этого апокалипсиса с красными щеками и трясущимися руками. — Я… чёрт, простите, я сейчас… Тэхён смотрит на разлитый суп. На осколки. На растерянного парня, который пытается собрать черепки голыми руками и уже порезал палец — капля крови падает на белую плитку, такая яркая, такая живая. И Тэхён смеётся. Это первый раз за три месяца. Смех вырывается из груди, как пробка из бутылки шампанского — неожиданно, громко, почти истерично. Он смеётся так, что начинает кашлять, и в кашле чувствует железный привкус крови, но не может остановиться. Потому что это смешно — до слёз смешно, что этот парень с лицом оленя в свете фар пришёл его кормить, а вместо этого устроил потоп. Чонгук замирает. Смотрит на Тэхёна расширенными глазами. И потом — медленно, неуверенно — улыбается. У него кривые зубы и ямочки на щеках, и эта улыбва внезапно, без спроса, делает что-то с грудной клеткой Тэхёна. Что-то болезненное и сладкое одновременно, как первый глоток воды после долгой засухи. — Простите, — повторяет Чонгук. — Я всегда был неуклюжим. — Ты идиот, — выдыхает Тэхён, и его голос уже не злой. Усталый. Слишком усталый для того, чтобы злиться по-настоящему. — Просто иди и принеси швабру. Чонгук кивает и выбегает из палаты. А Тэхён остаётся один. Смотрит в окно на красный клён. Смех уходит, оставляя после себя пустоту — такую глубокую, что можно провалиться. Он трогает левую ногу через одеяло. Чувствует опухоль — твёрдую, горячую, пульсирующую. Внутри неё, как в утробе, зреет смерть. — Идиот, — повторяет он уже без адресата. И закрывает глаза. Ночью хоспис звучит иначе. Днём здесь шаркают тапки, переговариваются медсёстры, где-то работает телевизор — обычный фоновый шум жизни, которая делает вид, что всё нормально. Ночью маски срываются. Ночью здесь слышно всё — всхлипывания, стоны, молитвы, хрипы умирающих, которые уже не могут позвать на помощь, потому что горло пересохло, а руки не слушаются. Тэхён не спит. Боль приходит всегда после полуночи, как верный любовник, от которого невозможно избавиться. Она начинается в левой ноге — там, где остеосаркома пустила корни — и поднимается выше, в позвоночник, в рёбра, в самое горло. Тэхён лежит на боку, свернувшись в позу эмбриона, и кусает подушку, чтобы не закричать. Он не хочет беспокоить соседа по палате — старика с раком лёгких, который дышит так, будто каждым вдохом выигрывает маленькую войну. Он не хочет быть обузой. «Терпи», — говорит он себе. «Ты столько терпел. Потерпи ещё немного». Но боль не слушается. Она растёт, пульсирует, пускает щупальца в живот, и Тэхён понимает, что сейчас либо закричит, либо… либо что? Умрёт? Слишком просто. Он уже открывает рот, чтобы позвать — кого угодно, хоть сатану, — как вдруг слышит шаги. Тихие. Осторожные. Кроссовки скрипят по линолеуму, и Тэхён замирает. Дверь открывается без стука. — Я услышал… — голос знакомый. Тот самый. Слишком мягкий, слишком тёплый. — Вы плакали. Чонгук стоит на пороге в мятом халате волонтёра. Он, наверное, дежурит ночью — у них такое бывает, когда не хватает рук. В руках у него книга. Тэхён не видит название, но видит обложку — мальчик и лис. — Я не плакал, — выдыхает Тэхён, хотя щёки мокрые. Он не помнил, когда успел заплакать. Боль стирает границы. — Уйди. Чонгук не уходит. Он проходит в палату, садится на пол у кровати Тэхёна — прямо на холодный линолеум, не спрашивая разрешения. Открывает книгу. И начинает читать. — «Когда даёшь себя приручить, потом случается и плакать», — голос у него низкий, немного хриплый, и он читает не так, как читают детям — громко и весело. Он читает так, будто говорит с самим собой. Будто Тэхён здесь не обязателен. — «Со временем ты станешь для меня единственным в целом свете…» Тэхён хочет сказать «заткнись». Хочет швырнуть в него подушкой. Хочет закричать, что он не ребёнок и не умирающий, которого нужно убаюкивать сказками. Но боль странным образом отступает. Не уходит — нет, она всё ещё там, в костях, в мышцах, в каждой клетке. Но становится тише. Как будто голос Чонгука создаёт вокруг неё вакуум — не убирает, но приглушает. — «Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил», — читает Чонгук. Палец с маленькой татуировкой — какая-то аббревиатура — водит по строчкам. — «Ты в ответе за твою розу…» Тэхён закрывает глаза. Дышит. Боль больше не растёт — она застыла на месте, как зверь, которого отвлекли ярким светом. — Ты даже не знаешь меня, — шепчет Тэхён в темноту. — Зачем ты это делаешь? Чонгук замолкает на секунду. Листает страницу. И отвечает так тихо, что Тэхён едва слышит: — А зачем ты впустил меня? Сказал бы «позови медсестру» — я бы ушёл. Но ты просто лежишь и слушаешь. Значит, тебе тоже нужно. Не знаю зачем. Просто нужно. Тэхён не находит, что ответить. Чонгук продолжает читать. Про розу, про лиса, про то, как Маленький принц смотрел на закат сорок три раза подряд. Голос его становится тише, медленнее. Тэхён чувствует, как веки тяжелеют. Боль всё ещё там, но она теперь — далёкий гул, а не нож под рёбрами. Он засыпает впервые без снотворного. Утром Чонгука уже нет. Только книга — «Маленький принц» — лежит на тумбочке, а между страниц засунут квадратик бумаги, вырванный из медицинского журнала. На нём шариковой ручкой выведено: «Вы заснули на 25-й странице. Завтра дочитаем, если разрешите. P.S. Суп я больше не ронял. Сегодня будет рис.» Тэхён смотрит на записку долгую минуту. Потом берёт ручку — пальцы дрожат, буквы получаются кривые — и пишет внизу, почти не разбирая собственный почерк: «Не надо риса. Я не голоден. P.P.S. У тебя красивый голос. Не трать его на меня». Он кладёт записку обратно в книгу, закрывает, отворачивается к окну. Клён за ночь сбросил ещё пять листьев. Тэхён смотрит на них и думает: «Я хочу увидеть, как упадёт последний. А потом можно». Только он не знает, что последний упадёт уже после него. А в коридоре, за дверью палаты 307, стоит Чонгук. Он прочитал ответ, не удержавшись, заглянул в книгу, пока Тэхён спал. Сейчас он прислонён лбом к холодной стене и пытается дышать ровно, но не получается. Рядом останавливается медбрат с блестящими заколками — бледный, с лицом, которое видело слишком много смертей. Его бейдж гласит: «Мин Юнги». — Ночное дежурство закончилось, — говорит Юнги. — Иди домой. Спать. — Я не устал, — Чонгук трёт глаза, хотя под ними синяки. Он не спал двое суток. — Дело не в усталости, — Юнги смотрит на дверь палаты 307. На табличку с именем. — Дело в том, что ты уже нарушил главное правило. Ты запомнил его имя. Чонгук поднимает голову. Смотрит на Юнги — и впервые за долгое время его взгляд становится жёстким. — Его зовут Ким Тэхён. Ему двадцать три года. У него остеосаркома с метастазами в лёгких. И он любит «Маленького принца», хотя делает вид, что ненавидит. — Чонгук говорит это спокойно, почти вызывающе. — Я запомнил. И что теперь? Юнги молчит полминуты. Потом достаёт пачку сигарет, выбивает одну, не закуривает — просто держит в пальцах. — Ничего, — говорит он наконец. — Просто потом не приходи ко мне плакаться. Я не психолог. Я просто тот, кто выносит утки. Он уходит. Чонгук остаётся в коридоре один. И всё же заходит обратно в палату — просто чтобы поправить одеяло на спящем Тэхёне. Тот дышит тяжело, с присвистом, и во сне его лицо перестаёт быть колючим. Оно становится детским. Испуганным. Чонгук не убирает руку. Он просто стоит и смотрит, как солнечный луч ползёт по подушке, по худой щеке, по закрытым глазам. — Я буду приходить, — шепчет он так тихо, что не слышит даже сам. — Каждый день. Даже если ты прогонишь. Потому что… — он не знает, как закончить. Потому что что? Потому что жалко? Потому что должен? Потому что впервые за два года после смерти сестры он чувствует, что может кому-то помочь? Нет. Не поэтому. Потому что когда этот парень с умирающим телом засмеялся над разлитым супом — в том смехе было столько жизни, сколько Чонгук не видел ни в одном здоровом человеке. И это страшно. И это неправильно. И это уже не отпустит. Чонгук убирает руку, поправляет одеяло и выходит. В коридоре он вновь сталкивается с Юнги — тот всё ещё держит незажжённую сигарету. — Оставь надежду всяк сюда входящий, — говорит Юнги. — Это Данте для хосписных. Если хочешь выжить — не запоминай имён. — Слишком поздно, — отвечает Чонгук. И идёт к выходу, оставляя за спиной запах хлорки, смерти и подсолнухов, которых здесь никогда не было.