Кто танцует под дождём на пепле подсолнухов

Февраль пришёл в «Тихий сад» с метелью, которая за ночь замела все дороги, и с тишиной, которая стала ещё плотнее — её можно было резать ножом. В палате 307 больше не было слышно дыхания Тэхёна. Не потому, что он умер — нет, сердце всё ещё билось, лёгкие всё ещё поднимали грудную клетку, — а потому, что всё это происходило почти беззвучно. Как тень. Как воспоминание о дыхании. Тэхён больше не просыпался. Врачи назвали это терминальной седацией — глубокий сон, из которого не выходят. Обезболивающее капало круглосуточно, питание — через трубку, кислород — через маску. Тело жило. Человек — уже нет. Где-то там, внутри, за закрытыми веками и неподвижными зрачками, он ещё был — но его становилось всё меньше с каждым часом. Чонгук не уходил. Он перестал ходить домой неделю назад. Спал на стуле, который придвинул вплотную к кровати — так, чтобы касаться руки Тэхёна даже во сне. Просыпался от каждого изменения в дыхании — от каждого лишнего вздоха или, наоборот, пугающей тишины. Медсёстры приносили ему кофе и бутерброды, которые он не ел. Юнги приносил сигареты и молча сидел рядом, когда Чонгук выходил в коридор, чтобы не разрыдаться при Тэхёне. Хотя Тэхён всё равно не слышал. Или слышал, но уже не мог ответить. — Он умирает, — сказал Чонгук Юнги в коридоре. Голос его был пустым, как палата 307. — Он умирает, а я ничего не могу сделать. Опять. Юнги молчал. Курил клубничный пар. — Я не могу, — Чонгук прислонился лбом к холодной стене. — Я не могу смотреть, как он гаснет. Это как с Юнми. Точно как с Юнми. Только тогда я был ребёнком. А теперь — взрослый. И мне ничуть не легче. — Потому что возраст не имеет значения, — сказал Юнги. — Смерть всегда застаёт врасплох. Даже когда ты ждёшь её целый год. Он убрал сигарету в карман формы и положил руку на плечо Чонгука. — Иди к нему. Говори с ним. Он слышит. На том берегу — слышат. Я проверял. Чонгук поднял голову. Посмотрел на Юнги — на его бледное лицо, на белые волосы, на дурацкую заколку, которая блестела даже в тусклом свете коридора. — Вы правда верите, что он меня слышит? — Неважно, верю ли я. Важно, что веришь ты. Иди. Чонгук пошёл. Сел на стул, взял руку Тэхёна — горячую, сухую, с тонкой кожей, которая уже не болела, потому что боль ушла вместе с сознанием. И начал говорить. Он говорил часами. Обо всём. О том, как они встретились. О разлитом супе. О ромашках, которые полетели в стену. О подсолнухах, которые Тэхён поправлял сам — хотя делал вид, что не замечает. О море. О фотографии, которая теперь стояла вместо заставки на телефоне. — Ты не представляешь, как я тебя люблю, — говорил Чонгук, гладя большим пальцем тыльную сторону ладони Тэхёна. — Ты не представляешь, потому что я не умею говорить красиво. Я умею только приносить цветы. И читать вслух. И сидеть рядом. Это всё, что я могу. Но это всё, что у меня есть. И я отдаю это тебе. Всё. Тэхён не отвечал. Чонгук говорил дальше. Про сестру — как они вместе смотрели мультики, как она боялась грозы, как он обещал ей, что всегда будет рядом. И не сдержал обещание — заболел, когда она лежала в больнице, и не смог прийти в последний день. — Не повторяй со мной эту ошибку, — прошептал он Тэхёну. — Не оставляй меня. Я не выдержу второй раз. Тэхён молчал. Однажды ночью — Чонгук сбился со счёта, какой по счёту, давно перестал смотреть на часы — Тэхён открыл глаза. Чонгук спал, уткнувшись лицом в край матраса. Ему снились кошмары — Юнми, больница, белые простыни. И вдруг — чужое прикосновение. Пальцы в его волосах. Слабые, почти невесомые, но настоящие. Чонгук поднял голову. Посмотрел в лицо Тэхёна. Глаза его были открыты. Мутные, затянутые пеленой, но — живые. Ясные настолько, насколько это вообще было возможно. — Гук-и, — сказал Тэхён. Голос его был почти беззвучным — шёпотом, который выдувал последний воздух из лёгких. — Я там уже был. — Где? — Чонгук схватил его за руку, прижал к своей щеке. — Где ты был? — Там. За гранью. — Тэхён говорил медленно, с паузами, как будто каждое слово давалось ему с боем. — Там нет ничего. Только тишина. Хуже, чем в хосписе. Пустота. И холод. Но… — он запнулся, судорожно вздохнул. — Я подумал о тебе. И вернулся. Попрощаться. Чонгук не плакал. Он смотрел на Тэхёна и не мог дышать. Потому что знал — это последний раз, когда он видит его открытые глаза. — Ты говорил, что боишься оставить меня одного, — сказал Чонгук. — Я не буду один. У меня есть ты. Ты — в моей голове. Навсегда. Тэхён медленно, очень медленно улыбнулся. Такая же улыбка — последняя — будет у Чонгука в воспоминаниях до самой старости. — Иди и танцуй под дождём, — прошептал Тэхён. — Я буду тем дождём. Помнишь? Я обещал. — Помню. — Не держи меня. Пожалуйста. Отпусти. Я хочу уйти легко. Не плачь. Просто… будь счастлив когда-нибудь. Ладно? Чонгук не ответил. Он наклонился и поцеловал Тэхёна в лоб — долгим, сухим поцелуем, который пах морфином и смертью. — Спи, — сказал он. — Я рядом. Тэхён закрыл глаза. Его рука соскользнула с щеки Чонгука и упала на одеяло — безжизненно, тяжело, как сломанная ветка. Он больше не просыпался. Чонгук вышел на пожарную лестницу. Сел на корточки, обхватил голову руками и беззвучно заорал в небо. Рот открывался, горло напрягалось — но звука не было. Только беззвучный крик, который длился минуту. Две. Пять. Юнги сидел рядом, курил клубничный пар и молчал. — Он сказал, что там ничего нет, — выдавил Чонгук, когда крик кончился. — Пустота. Холод. Тишина. Я хочу верить, что он врал. Что там есть что-то. Свет. Трава. Море. Но он не врал. Он никогда не врал. Юнги докурил. — Неважно, что там, — сказал он. — Важно, что здесь. А здесь — ты. И он. Пока ещё. Иди к нему. Чонгук встал. Ноги не слушались — пришлось держаться за перила. Он прошёл по коридору мимо медсестёр, которые отводили глаза, мимо пустой стойки, мимо палаты 307. Вошёл. Сел на стул. Взял руку Тэхёна — уже холодную, почти ледяную, хотя сердце всё ещё билось. — Ты слышишь меня? — спросил он шёпотом. — Ты там, внутри? Я не знаю, слышишь ли. Но я всё равно буду говорить. Каждый день. Каждый час. Пока ты не… Пока ты не уйдёшь. Он говорил. И слушал. И ждал. Февраль тянулся бесконечно. Дни сливались в один — серый, холодный, без надежды. Чонгук перестал есть, перестал спать — точнее, спал урывками, сидя на стуле, и каждый раз просыпался в панике: «Жив? Жив». Медсёстры делали своё дело — меняли капельницы, проверяли давление, переворачивали Тэхёна, чтобы не было пролежней. Чонгук помогал им — молча, механически, как робот. Он написал письмо матери Тэхёна. Ту самую женщину, которая ушла полгода назад и больше не вернулась. Письмо было коротким: «Ваш сын умирает. Он не злится на вас. Он вообще ни на кого не злится, кроме себя. Я не знаю, заслуживаете ли вы знать, но я пишу. Потому что он сказал однажды: „Мама боялась. Это не злость. Это страх“. Я не прошу вас приезжать. Я прошу только — помните о нём. Хотя бы в мыслях. Потому что он забыть не может. Хотя и делает вид». Он отправил письмо по адресу, который нашёл в личных вещах Тэхёна. Не знал, дойдёт ли. Не знал, прочитает ли. Но чувствовал, что должен. Ответа не пришло. В конце февраля Чонгук сломался. Это случилось не в палате — там он держался. Это случилось в душевой комнате, куда он ушёл умыться. Он смотрел в зеркало и не узнавал себя — красные глаза, впалые щёки, трёхдневная щетина, под глазами — мешки, как у старика. Он ударил кулаком в стену. Раз. Другой. Третий. Кровь потекла по костяшкам — алая, горячая, такая живая, что стало больно вдвойне. Потому что Тэхёна эта боль уже не касалась. Тэхён был там, за гранью, где нет ни боли, ни крови, ни стен, по которым можно бить кулаками. Чонгук стоял, прижавшись лбом к холодной плитке, и плакал. Впервые за весь февраль — не сдерживаясь, не вытирая слёзы, не прячась. Просто стоял и плакал, как ребёнок. Юнги нашёл его через десять минут. — Пойдём, — сказал он, беря Чонгука за плечо. — Пойдём, говорю. Он ждёт тебя. — Он не ждёт, — прошептал Чонгук. — Он спит. Он всегда спит. — Он дышит. А ты — нет. Пойдём дышать. Вместе. Чонгук позволил увести себя обратно в палату. Сел на стул. Взял руку Тэхёна. И закрыл глаза. Тэхён дышал. Редко. Тихо. Но дышал. И Чонгук дышал в такт — вдох, выдох, вдох, выдох. Как будто они были одним организмом. Как будто если он перестанет дышать — Тэхён тоже умрёт. Или наоборот. Февраль не кончался. День за днём, ночь за ночью. Чонгук говорил, Тэхён молчал. Чонгук держал его за руку, Тэхён не отвечал. Чонгук менял подсолнухи — каждое утро свежие, жёлтые, бессмысленные в этой палате, где умирал человек. Юнги приносил кофе. Медсёстры приносили еду. Никто не говорил «готовься». Никто не говорил «отпусти». Все ждали. — Когда? — спросил Чонгук у Юнги в последний день февраля. — Скоро, — ответил Юнги. — Дыши. Он же просил. Чонгук кивнул. Вернулся в палату. Сел на стул. Взял руку Тэхёна. И продолжил ждать.