Кто танцует под дождём на пепле подсолнухов

Январь пришёл с морозом, который заставлял окна плакать ледяными слезами, и с тишиной, которая была громче любого крика. Клён за окном палаты 307 стоял почти голый. Почти — но не совсем. Там все так же висел кровавый листок. Не сдавался. Как будто ждал чего-то. Или кого-то. Тэхён смотрел на него каждое утро — пока мог открывать глаза. Но лист всё ещё был там. И он знал: пока лист висит — он ещё не проиграл. Теперь он спал всё чаще, граница между сном и забытьём давно стёрлась, превратившись в серую, вязкую субстанцию, в которой не было ни времени, ни боли, ни надежды. Только морфин. И голос Чонгука. И подсолнухи, которые всё ещё стояли в банке из-под анализа мочи. Чонгук приходил каждый день. Иногда дважды. Он больше не приносил еду — Тэхён почти перестал есть, и врачи перевели его на капельницы с питательными растворами. Он приносил только цветы и свой голос. Сидел на полу у кровати, клал голову на край матраса и рассказывал. Про то, как идёт снег. Про то, что медсестра Ким наконец вышла замуж — за фармацевта из аптеки напротив. Про то, что Юнги бросил курить — нет, не бросил, врёт, просто перешёл на электронную сигарету, которая пахнет клубникой и выглядит нелепо. Тэхён слушал. Иногда улыбался. Иногда сжимал его пальцы в ответ — слабо, почти невесомо, как призрак прикосновения. Но это было. И Чонгук цеплялся за это как за единственное доказательство того, что Тэхён ещё здесь. Однажды Тэхён сказал: — Не приходи завтра. Чонгук замер. Поднял голову. Посмотрел в лицо Тэхёна — осунувшееся, прозрачное, с синими тенями под глазами, которые стали глубже, чем две недели назад. — Что? — переспросил он. Голос сел. — Не приходи. Пожалуйста. — Тэхён говорил медленно, с паузами, потому что дыхания не хватало даже на короткую фразу. — Не хочу, чтобы ты видел… это. Он не договорил. «Это» — распад. Тело, которое превращается в руины. Глаза, которые больше не видят. Голос, который умирает быстрее, чем сердце. Чонгук понял. — Я всё равно приду, — сказал он. — Не надо, — Тэхён закрыл глаза. Из уголка выкатилась слеза — медленно, тяжело, как расплавленный свинец. — Ты должен запомнить меня на море. Смеющегося. Живого. А не вот это. Не… овощ. Чонгук не ответил. Он просто взял руку Тэхёна — ледяную, с синими пальцами, которые уже не могли держать ложку — и поднёс к своим губам. Поцеловал костяшки. Один раз. Очень медленно. — Ты не овощ, — сказал он потом. — Ты — мой подсолнух. Даже когда вянешь. Особенно когда вянешь. Тэхён открыл глаза. Посмотрел на Чонгука долгим, тяжёлым взглядом. В мутной глубине его зрачков что-то мелькнуло — то ли благодарность, то ли прощание. — Идиот, — прошептал он. — Ладно. Приходи. Чонгук пришёл. На следующий день. И через день. И через неделю. И каждый раз, когда он входил в палату, его сердце останавливалось на секунду — от страха, что Тэхёна больше нет. Но Тэхён был. Дышал. Глаза иногда открывал. Иногда — нет. В середине января Тэхён попросил дневник. Не тот, красивый, в кожаном переплёте — откуда в хосписе кожаные дневники? Обычную общую тетрадь, которую Чонгук купил в киоске через дорогу. Серая, с пружиной, разлинованная в клетку. Тэхён держал её дрожащими пальцами и смотрел на пустую страницу так, будто она могла заговорить. — Ты будешь писать? — спросил Чонгук. — Я не могу, — Тэхён показал руки. Пальцы почти не сгибались, кисти дрожали. — Руки не слушаются. А ты не умеешь писать красиво. — Я умею писать разборчиво, — возразил Чонгук. — Это главное. Тэхён усмехнулся — вышло криво, через кашель. — Ладно. Пиши. Я буду диктовать. И Тэхён начал диктовать. Сначала медленно, запинаясь, подбирая слова. Потом быстрее, ровнее, как будто текст существовал внутри него давно, и нужно было просто выпустить наружу. Запись первая «Сегодня Чонгук принёс подсолнухи. Я сказал, что они завянут к вечеру. Он сказал: „Зато пока живы — они жёлтые“. Я никогда не думал, что жёлтый цвет может быть таким важным». Запись вторая «Он читает мне „Маленького принца“. Я сказал, что не хочу знать конец. Но я знаю конец. Роза засохнет, принц вернётся на свою планету, а лис останется один. Я — роза. Он — лис. Только он не останется. Я не хочу, чтобы он оставался один. Но по-другому никак». Запись третья «Мы ездили на море. Я не думал, что снова увижу море. Спасибо ему. Я не сказал это вслух. Он и так знает». Запись четвёртая «Сегодня я не смог поднять руку. Раньше я мог дотронуться до его волос. Теперь — нет. Он сам кладёт мою руку себе на голову. Говорит: „Гладь, я не против“. Я глажу. Пальцы не чувствуют. Но я знаю, что они там. Что он там». Тэхён диктовал часами. Иногда плакал — беззвучно, только слёзы текли по щекам в подушку. Иногда замолкал надолго, и Чонгук думал, что он уснул. Но Тэхён открывал глаза и продолжал — с того места, где остановился. Он не писал хронологию. Не пытался быть последовательным. Он просто выплёскивал на бумагу то, что не успел сказать вслух за двадцать три года жизни. И Чонгук записывал. Слово за словом. Букву за буквой. Стирал написанное, когда Тэхён говорил «нет, не так, перепиши». И писал заново. Тетрадь заполнялась медленно. Три страницы. Семь. Двенадцать. Чонгук перечитывал написанное по ночам, когда Тэхён засыпал, и плакал в подушку — там же, на полу, чтобы никто не слышал. Потому что это был не дневник. Это было завещание. В конце января Тэхён попросил позвать Юнги. Он сидел на кровати — нет, не сидел, лежал, полуприподнявшись на подушках, потому что сидеть уже не мог. Трубки от капельницы тянулись к руке — питание, обезболивающее, что-то ещё, названия он уже не запоминал. Юнги вошёл, прикрыл дверь. — Звал? — Звал. — Тэхён посмотрел на него. Глаза были ясными — редкий момент, когда морфин отступал и сознание прояснялось. — Скажите честно. Сколько? Юнги сел на стул. Достал сигарету — электронную, клубничную, нелепую — покрутил в пальцах. Не закурил. — Недели две, — сказал он. — Может, три. Лёгкие сдают. Почки — тоже. Сердце пока держится, но… — Но, — повторил Тэхён. Кивнул. — Понятно. Он помолчал. Потом спросил: — Будет больно? — Мы сделаем всё, чтобы не было. — Я не про себя. — Тэхён посмотрел на дверь. За ней, в коридоре, Чонгук разговаривал с медсестрой — голос его был тихим, но Тэхён узнавал его из тысячи. — Я про него. Что будет с ним? Юнги долго молчал. Потом сказал: — Он будет жить. Сначала плохо. Потом — легче. Не потому, что забудет. А потому, что научится дышать с этой болью. Как мы все здесь. — Вы тоже? — Я тоже. — Юнги посмотрел в окно. На голый клён. На серое небо. — У меня был человек. Давно. Он умер. Не в хосписе — в реанимации. Я не успел попрощаться. Поэтому я здесь. Поэтому я ношу эту дурацкую заколку — она его была. Тэхён смотрел на Юнги — на бледное лицо, на белые волосы, на заколку, которая блестела в свете лампы. И впервые за долгое время не чувствовал себя одиноким в своей боли. — Спасибо, что сказали, — прошептал Тэхён. — Две недели. Я успею? — Успеешь что? — Попрощаться. Юнги встал. Поправил капельницу. Посмотрел на Тэхёна долгим взглядом — тем самым, который видел сотни смертей и тысячи слёз. — Ты уже попрощался, — сказал он. — В тот день, когда поехал на море. В тот день, когда сказал «я люблю тебя». Всё остальное — просто время. Которое вы воруете у смерти. Воруйте. Пока можете. Он вышел. Через минуту в палату зашёл Чонгук — встревоженный, с красными глазами. — о чем вы говорили? — Спросил, сколько мне осталось, — Тэхён не стал врать. Чонгук замер. Сегодня он не сел на пол — он лёг рядом с Тэхёном на узкую койку, прижался щекой к его плечу, обнял — осторожно, чтобы не задеть трубки. — Сколько? — спросил он в тишину. — Две недели. Может, три. Чонгук не заплакал. Он просто закрыл глаза и выдохнул — так, как выдыхают перед прыжком в холодную воду. — Значит, у нас есть две недели. — Значит, есть, — согласился Тэхён. — Что будем делать? — Всё, что ты захочешь. — Тогда почитай мне. «Маленького принца». — Я думал, ты не хочешь знать конец, — тихо сказал Чонгук. — Не хочу, — Тэхён усмехнулся в темноту. — И не узнаю. Я всё равно усну раньше. Просто… хочу слышать твой голос. Он делает боль тише. Чонгук взял книгу с тумбочки. Открыл на заложенной странице — той самой, на которой остановились в октябре. И начал читать. Голос его дрожал. Но он читал. Тэхён слушал с закрытыми глазами. И улыбался. На середине главы он уснул. Чонгук закрыл книгу, положил на тумбочку. Поцеловал Тэхёна в висок — сухими губами, почти не касаясь. — Я буду здесь, — прошептал он. — До конца. И после. Через три дня Тэхён попросил убрать капельницы. — Хватит, — сказал он врачу. — Я хочу уйти чистым. Не опутанным трубками. Просто — чистым. Заведующая долго спорила. Говорила о питании, об обезболивающем, о том, что без капельниц он умрёт быстрее. — Я и так умру, — сказал Тэхён. — Вопрос только в том, как. Я хочу без трубок. И без писка этих приборов. Тихо. Оставили только обезболивающее — через порт в ключице, тонкую трубочку, почти незаметную. И кислородную маску, которую надевали на ночь. Всё остальное убрали. Тэхён смотрел, как медсёстры уносят стойки с капельницами, как освобождается место вокруг его кровати, и улыбался. Слабо. Измождённо. Но искренне. — Теперь я похож на человека, а не на инопланетянина, — сказал он Чонгуку. — Ты всегда был человеком, — ответил Чонгук. — Самым живым из всех, кого я знал. Конец января. В палате 307 стало совсем тихо. Тэхён больше не диктовал дневник — он лежал, смотрел в потолок и иногда просил воды. Чонгук подавал. Держал соломинку, потому что Тэхён уже не мог поднять голову. Соседняя койка — та самая, пустая — всё ещё стояла без пациента. Медсёстры не спешили заселять её. Будто знали, что скоро она понадобится. Или, наоборот, не понадобится. Однажды ночью Чонгук проснулся от того, что Тэхён звал его. Тихо. Почленно. Почти беззвучно. — Гук-и. — Я здесь. — Ты не спишь? — Не сплю. — Врёшь. Ты храпел. — Я не храплю. — Храпишь. Как дед на той койке. — Тэхён усмехнулся. Кашель. — Только дед уже там. А ты здесь. Слушай… я хочу тебе кое-что сказать. — Говори. — Не говори никому. Это только для тебя. Чонгук приблизился. Ухо почти к самым губам Тэхёна. — Я не боюсь умирать, — прошептал Тэхён. — Я боюсь, что ты будешь один. Не будь один, ладно? Найди кого-нибудь. Не сейчас. Потом. Когда я стану воспоминанием. Но найди. Ты слишком хороший, чтобы быть одному. Ты — подсолнух. Тебе нужно солнце. Я был им. Теперь я гасну. Найди другое. Чонгук не ответил. Он прижался лбом к лбу Тэхёна и замер. Тэхён дышал — тяжело, хрипло, с присвистом. Тепло его лба было почти неощутимым. Как будто огонь внутри догорал, оставляя только угли. — Ты — моё солнце, — сказал Чонгук наконец. — Другое не нужно. Тэхён хотел что-то сказать — но не смог. Только вздохнул. И закрыл глаза. Утром он не проснулся. Но был жив. Сердце билось. Грудная клетка поднималась и опускалась. Дыхание было — редкое, неровное, но было. Чонгук сидел на полу, держал его за руку и смотрел на подсолнухи в банке. Они увяли. Пора было менять. Но он не мог оторваться. Потому что чувствовал — каждый вдох Тэхёна может стать последним.