Грешники из Блэкторн-холла

Год спустя. Сентябрь 1889 года.

Солнце заливало террасу нового дома — нашего дома, построенного на том самом месте, где раньше стояла старая оранжерея Блэкторн-холла. Малек сдержал слово: оранжерею снесли, но сад остался. Даже расширился. Теперь здесь росли не только розы, но и яблони, и кусты лаванды, и дуб, который мы посадили вместе. Я сидела в плетёном кресле, прижимая к груди спящий свёрток, и смотрела, как Малек возится с клумбой. За год он изменился. Волосы всё ещё зализаны назад, но теперь в них появилась седина на висках — ранняя, как у многих Синнеров. На нём была простая белая рубашка с закатанными рукавами и рабочие брюки — никаких сюртуков, никаких шейных платков. Просто мужчина. Просто мой мужчина. — Ты похож на садовника, — заметила я. — Я и есть садовник, — он выпрямился и вытер пот со лба. — Томас вышел на пенсию, забыла? — Томасу было восемьдесят. Он заслужил. — А я заслужил право возиться в земле, — он подошёл и наклонился к свёртку. — Как он? — Спит, — я улыбнулась. — Только что поел. Теперь будет спать ещё часа два, если повезёт. — Два часа, — Малек задумчиво посмотрел на меня. — Этого достаточно. — Для чего? — Для нас, — он взял меня за руку и потянул вверх. — Мэри! — крикнул он в сторону дома. — Присмотрите за Александром, пожалуйста! Из дверей выглянула Мэри — уже не запуганная горничная, а уверенная в себе молодая женщина, которая за прошедший год стала чем-то вроде няни и экономки в одном лице. — Конечно, лорд Синнер, — она улыбнулась и приняла свёрток из моих рук. — Идите. Я справлюсь. Малек повёл меня в дом. Новый дом. Построенный по нашему общему проекту. Никаких тёмных коридоров, никаких горгулий, никаких портретов покойных предков. Вместо этого — светлые комнаты, большие окна, деревянные полы и камин, в котором всегда горел огонь. В спальне он закрыл дверь и притянул меня к себе. — Год, — прошептал он, зарываясь лицом в мои волосы. — Целый год я могу любить тебя без страха. — И ещё много лет впереди, — я обняла его в ответ. — Ты не устал? — От тебя? — он усмехнулся. — Никогда. Он целовал меня медленно. С вкусом. С расстановкой. Мы падали на кровать — ту самую, которую выбрали вместе в мебельной лавке на Бейкер-стрит. Его пальцы расстёгивали моё платье — простое, домашнее, без корсета (я отказалась от корсетов ещё во время беременности и не собиралась возвращаться). — Знаешь, — прошептала я, когда его губы спустились к моей груди, — за этот год мы занимались любовью сотни раз. И каждый раз ты делаешь это так, будто впервые. — Потому что каждый раз для меня — как впервые, — он поднял глаза. — Я до сих пор не верю, что ты здесь. Что ты моя. Что это всё — реальность. — Тогда докажи. Он не заставил просить дважды. Это не было грубо. Это не было жёстко. Сегодня не было плёток, указок, связанных запястий. Сегодня была только нежность. Только тихие стоны и шёпот. Только его руки на моём теле, его губы на моей коже, его движения — глубокие, размеренные, как биение сердца. Мы закончили вместе, глядя друг другу в глаза. И в этом моменте было всё — и всё, что мы пережили, и всё, что нас ждало впереди. Потом мы лежали, обнявшись, и слушали, как за окном шумит ветер. Сентябрь был тёплым. Где-то вдалеке, в детской, заплакал Александр, но быстро успокоился — Мэри знала своё дело. — О чём ты думаешь? — спросила я. — О том, что мы сделали это, — он поцеловал меня в макушку. — Мы выжили. Мы победили. Мы построили дом. — И родили сына. — И родили сына, — он улыбнулся. — Александра Валентайна Синнера. — Бедный ребёнок, — я усмехнулась. — С таким-то именем. Валентайн чуть не расплакался, когда узнал. — Он расплакался, — Малек хмыкнул. — Я видел. Он сморкался в платок целых десять минут. — Он хороший человек. — Да. Лучший инспектор Скотленд-Ярда. — И лучший крёстный. Мы замолчали. За окном садилось солнце. — Знаешь, — вдруг сказал Малек, — иногда я думаю о ней. Я не спрашивала, о ком. Я знала. Моргана. Его мать. Женщина, которая пыталась убить нас обоих и которая теперь лежала под руинами старого особняка. — И что ты думаешь? — Я думаю, что она не была чудовищем, — он вздохнул. — Вернее, была. Но не всегда. Где-то там, глубоко внутри, была женщина, которая когда-то любила моего отца. Которая разбила оранжерею, потому что я любил цветы. Которая пела мне колыбельные. — Люди сложны, — я погладила его по груди. — Даже чудовища могут любить. — Ты уже говорила это. — Потому что это правда. Он повернулся ко мне и долго смотрел в глаза. — Я рад, что ты не стала чудовищем, — сказал он. — Я тоже, — я улыбнулась. — Хотя характер у меня тот ещё. — Характер у тебя — адский. Но я люблю его. — И я люблю твой. — Какой? У меня нет характера. Я идеален. — О да, — я засмеялась. — Особенно когда ревнуешь. — Я не ревную. — Конечно. А то, что ты вчера сказал Валентайну, — «инспектор, если вы ещё раз прикоснётесь к моей жене, я вас вызову на дуэль» — это что? — Это забота, — он ничуть не смутился. — Я забочусь о тебе. — От Валентайна? — От всех, — он поцеловал меня в нос. — Ты — моя. И я ни с кем тебя не делю. — Собственник. — Твой собственник. Мы рассмеялись. Лежать в кровати, смеяться, быть счастливыми — я до сих пор не привыкла к этому. Но привыкала. Медленно, но верно. Стук в дверь прервал нас. — Лорд Синнер! Леди Синнер! — голос Мэри звучал взволнованно. — Там... там инспектор Валентайн! Он говорит, что это срочно! Мы переглянулись. — Что-то случилось? — я села, натягивая одеяло. — Не знаю, — Малек уже накидывал рубашку. — Сейчас узнаем. Мы спустились в гостиную. Валентайн стоял посреди комнаты с огромной корзиной в руках. Корзина была перевязана голубой лентой и источала запах свежей выпечки. — Инспектор, — я приподняла бровь, — что это? — Это... — он запыхался. — Это от меня. И от всего Скотленд-Ярда. Поздравляем с годовщиной! — Годовщиной? — Малек нахмурился. — Ровно год назад вы победили Моргану! — Валентайн сиял. — Разве вы не помните? Мы переглянулись. Мы не помнили. Мы вообще не отмечали эту дату. Слишком были заняты — ремонтом, рождением сына, новой жизнью. — Мы... как-то забыли, — призналась я. — Ну так я помню! — Валентайн водрузил корзину на стол. — И я принёс пирог. И шампанское. И подарок для Александра. — Подарок? — Малек оживился. — Какой? — Вот, — Валентайн достал из кармана маленькую деревянную фигурку. Это был полицейский с дубинкой. — Пусть с детства привыкает к правопорядку. — Валентайн, ему три месяца, — я рассмеялась. — Он пока даже погремушку не держит. — Ничего, — инспектор гордо выпятил грудь. — Вырастет — оценит. Мы уселись за стол. Мэри принесла бокалы. Шампанское полилось рекой. Пирог оказался восхитительным. Александр проснулся и был торжественно вручён крёстному, который чуть не уронил его, пытаясь одновременно держать ребёнка и бокал. Вечером, когда Валентайн уехал, а сын уснул, мы с Малеком вышли на террасу. Звёзды рассыпались по небу, как алмазная крошка. Где-то вдалеке, за деревьями, темнел старый Блэкторн-холл, в котором мы больше не жили, но который не снесли. Теперь он был просто фамильным поместьем. Местом, где всё началось. — Мы сделали это, — сказала я, прижимаясь к нему. — Мы построили дом. — И не только, — он обнял меня. — Мы построили жизнь. — Звучит как название книги. — Может, напишешь? — он усмехнулся. — Детектив Морган пишет мемуары. «Леди с револьвером и сигарой». — Во-первых, я больше не детектив Морган, — я поправила его. — Я леди Синнер. — А во-вторых? — А во-вторых, я бросила курить. Ты же сам меня заставил. — Заставил, — он кивнул. — И горжусь этим. — Я тоже. Он поцеловал меня — долго, нежно, под звёздным небом. И где-то в доме, в своей колыбельке, мирно спал Александр Валентайн Синнер — мальчик, который никогда не узнает, что такое проклятие. Мальчик, у которого будет всё. Дом. Любовь. Будущее. Мы стояли на пороге новой жизни. И эта жизнь была прекрасна.