Грешники из Блэкторн-холла

— Ты куришь. Голос Малека прозвучал у меня за спиной. Я стояла у окна его спальни, затягиваясь тонкой сигаретой, и смотрела, как над парком занимается серый, унылый рассвет. — Доброе утро, Синнер, — я выпустила струйку дыма. — Я спросил — ты куришь? — он подошёл ближе, и я услышала, как скрипнули половицы под его босыми ногами. Рана на боку ещё давала о себе знать — он двигался осторожно, но уже мог стоять. — После вчерашнего разговора? После того, что сказал доктор? — Доктор сказал «пока рано утверждать наверняка», — я пожала плечами. — Так что технически я ещё не... — Технически, — он выхватил сигарету из моих пальцев и затушил её о подоконник, — ты можешь носить моего ребёнка. И я не позволю тебе травить его этой дрянью. — Эй! — я возмущённо уставилась на него. — Это была последняя в портсигаре! — Закажу тебе новый, — он притянул меня к себе, игнорируя боль в боку. — Через девять месяцев. Или через месяц, если доктор скажет, что тревога ложная. — Ты не можешь указывать мне, что делать, Синнер. — Могу, — он поцеловал меня в лоб. — Потому что ты — моя. И всё, что касается тебя, касается меня. — Собственник и наглец, — пробормотала я. — Да, — он ничуть не смутился. — И ты это знаешь. В дверь постучали. Вошёл Валентайн, и по его лицу я сразу поняла — новости серьёзные. — Мы нашли их, — сказал он. — Моргана и Элеонора. Они в старом особняке Синнеров, у реки. Мои люди оцепили район, но внутрь не заходили. Ждали вас. — Правильно, — я потянулась за револьвером. — Синнер, ты уверен, что готов? — Я ждал этого пятнадцать лет, — он накинул сюртук, стараясь не тревожить раненый бок. — Я готов. Я бросила взгляд на портсигар, оставшийся на тумбочке. Малек перехватил его. — Даже не думай. — Я просто посмотрела! — Смотри на меня, — он усмехнулся. — Я красивее. — Самовлюблённый дурак. — Твой самовлюблённый дурак. Валентайн кашлянул, напоминая о своём присутствии. — Экипаж ждёт, — сказал он. — И да, Морган, я полностью согласен с лордом Синнером. Никаких сигарет. — Вы сговорились, — я всплеснула руками. — Просто замечательно. Мой начальник и мой мужчина объединились против меня. — Это называется забота, — Малек взял меня под руку. — Привыкай.

***

Старый особняк Синнеров встретил нас тишиной. Чёрный, покосившийся, с выбитыми окнами — он выглядел так же, как в прошлый раз, но теперь в воздухе висело что-то ещё. Что-то тёмное. Что-то, от чего волоски на руках вставали дыбом. — Она там, — тихо сказал Малек. — Я чувствую. — Мы пойдём через подземный ход, — я указала на лодочную станцию. — Валентайн, ждите здесь с людьми. Если мы не выйдем через час... — Я знаю, — он кивнул. — Вызывать подкрепление. Но, Морган... — Инспектор, — я положила руку на его плечо. — В прошлый раз я обещала вернуться. И я вернулась. Обещаю снова. — Я запомню, — он слабо улыбнулся. — Удачи вам обоим. Мы спустились в туннель. Темнота обступила нас со всех сторон, но мы шли уверенно — этот путь был нам знаком. Малек держал фонарь, я — револьвер. Тишину нарушали только звук наших шагов и капающая где-то вода. — Когда всё закончится, — вдруг сказал он, — я хочу кое-что изменить. — Что именно? — Блэкторн-холл. Я хочу снести эту проклятую оранжерею. — И что поставишь на её месте? — Не знаю, — он помолчал. — Может быть, детскую. Я споткнулась на ровном месте. — Детскую? — переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Если доктор подтвердит, — он повернулся ко мне, и в свете фонаря его глаза блеснули. — Я хочу, чтобы наш ребёнок рос не в мавзолее, а в доме. В настоящем доме. С садом. С солнечным светом. — Ты так уверен, что это случится? — Я уверен, что мы победим, — он сжал мою руку. — Потому что я не для того ждал тебя пятнадцать лет, чтобы потерять сейчас. Мы вышли в подвал. Тот самый, где еще недавно Моргана пыталась принести меня в жертву. Алтарь был на месте. Свечи горели. Запах ладана смешивался с запахом сырости и крови. И она ждала нас. Моргана Синнер стояла у алтаря — высокая, прямая, в чёрном плаще. Рядом с ней, привязанная к стулу, сидела Элеонора Блэквуд. Во рту у неё был кляп, глаза расширены от ужаса. — Здравствуй, сын, — произнесла Моргана. — Я знала, что ты придёшь. И её привёл. Детектива. — Отпусти Элеонору, — Малек шагнул вперёд. — Она тебе не нужна. — О, ты ошибаешься, — Моргана усмехнулась. — Она — шестая душа. Я уже принесла в жертву пятерых. Лорд Эштон, Блэквелл, те глупые женщины... Их кровь здесь, — она указала на алтарь. — Осталась только шестая. И седьмая. — Седьмой нет, — я вскинула револьвер. — Я не беременна. Моргана замерла. Затем рассмеялась — холодно, безумно. — Ты лжёшь. — Доктор сказал, что пока рано утверждать, — я смотрела ей прямо в глаза. — Возможно, никакого ребёнка нет. Твой ритуал может никогда не завершиться. — Неважно, — она пожала плечами. — Если ты не носишь наследника, я просто убью тебя. И тогда мой сын найдёт другую женщину. Или я осеменю его сама, с помощью Тьмы. Синнеры будут жить вечно. — Ты больна, — прошептал Малек. — Я — провидица! — она вскинула руки. — Я — та, кто завершит дело Арчибальда! Я дам нашему роду то, о чём он мечтал! Бессмертие! Власть! А ты... ты просто глупый мальчишка, который выбрал любовь вместо судьбы! — Тогда я выбираю любовь, — он шагнул к ней. — И я остановлю тебя. — Попробуй. Она выхватила ритуальный нож и бросилась на него. Я выстрелила — но Моргана была быстрее. Она метнулась в сторону, и пуля разбила одну из свечей. Малек перехватил её руку с ножом. Они закружились по подвалу — мать и сын, связанные кровью и проклятием. Я бросилась к Элеоноре, развязала её и вытащила кляп. — Спасибо, — выдохнула она. — Я... я думала, она меня убьёт. — Ещё не вечер, — я сунула ей в руки свой револьвер. — Держите. Если она приблизится — стреляйте. Я повернулась к дерущимся. Малек, несмотря на рану, был сильнее. Он прижимал Моргану к алтарю, пытаясь вырвать нож. Но она сопротивлялась с яростью безумной. — Ты не убьёшь меня, — шипела она. — Ты не сможешь. Я — твоя мать. — Ты — не мать, — прорычал он. — Ты — чудовище. — Я — твоя кровь! Убьёшь меня — и проклятие падёт! Но цена — моя жизнь. Ты готов заплатить её, сын? Он замер. Нож застыл в дюйме от её горла. — Не слушай её! — крикнула я. — Она манипулирует тобой! — Я говорю правду, — Моргана усмехнулась. — Чтобы снять проклятие, Синнер должен умереть. Или убить Синнера. Это замкнёт круг. Это завершит ритуал. Убей меня — и ты освободишься. Но станешь убийцей. Как я. — Малек, — я подошла ближе. — Посмотри на меня. Он повернул голову. В его глазах была мука. — Она права, — прошептал он. — Если я убью её, я стану таким же чудовищем. — Нет, — я покачала головой. — Ты станешь чудовищем, только если позволишь ей жить. Если позволишь ей продолжать убивать. Ты — не она. Ты — не твой прадед. Ты — Малек Синнер. Человек, который любит. Человек, который защищает. Человек, который выбрал жизнь. Он долго смотрел на меня. Затем перевёл взгляд на мать. — Я выбираю жизнь, — сказал он. — Но не твою. Он отшвырнул нож в сторону. И в этот момент я увидела, как Моргана тянется к потайному карману. Я выстрелила, не целясь. Пуля ударила её в плечо, и она, вскрикнув, выронила маленький пузырёк с чёрной жидкостью. Пузырёк разбился о камни, и Тьма, заточённая в нём, вырвалась наружу — чёрным облаком, которое заметалось по подвалу, завывая, как раненый зверь. — Что это?! — крикнула я. — Души, — прошептала Элеонора. — Души жертв. Она хранила их. Облако взметнулось к потолку, а затем — с оглушительным воем — устремилось к алтарю. Символ Уробороса на каменной плите вспыхнул алым. Затем — белым. А затем алтарь раскололся пополам с таким грохотом, что с потолка посыпались камни. — Уходим! — Малек схватил меня за руку. — Сейчас же! Мы бросились к выходу. Элеонора — за нами. Позади рушился подвал. Позади оставалась Моргана — раненная, погребённая под обломками. Когда мы выбрались на поверхность, небо над Лондоном было алым от рассвета. Я стояла, тяжело дыша, и смотрела, как старый особняк Синнеров оседает, словно карточный домик. — Проклятие, — прошептал Малек. — Оно... ушло. — Что? — я повернулась к нему. — Я чувствую, — он прижал руку к груди. — Здесь больше нет Тьмы. Впервые за всю мою жизнь... ничего. Пустота. Свобода. Я обняла его. Он прижал меня к себе, и мы стояли так — двое выживших в мире, который только что изменился. — Мы сделали это, — прошептала я. — Мы сделали это, — он поцеловал меня в макушку. — Ты и я. — И Валентайн, — я усмехнулась. — Не забудь Валентайна. — К чёрту Валентайна, — он засмеялся — впервые за всё время, что я его знала. Настоящим, живым смехом. — То есть... я благодарен ему. Но сейчас я хочу думать только о тебе. Он взял моё лицо в ладони и поцеловал. Долго. Нежно. Так, словно у нас было всё время мира. И теперь — было.

***

В Блэкторн-холл мы вернулись к полудню. Элеонору отправили в больницу — её рана оказалась несерьёзной, но она нуждалась в покое. Валентайн остался в городе разбирать завалы и оформлять бумаги — много бумаг, учитывая, что старый особняк Синнеров превратился в груду камней. Малек стоял у окна своей спальни и смотрел на парк. Солнце, впервые за много дней, заливало землю золотом. Птицы пели. Где-то вдалеке смеялись дети садовника. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я впервые не боюсь. — Чего? — Всего. Раньше каждое утро я просыпался с мыслью, что сегодня могу потерять кого-то. Сегодня я проснулся — и впервые за пятнадцать лет не чувствую Тьмы. — Привыкай, — я подошла и обняла его со спины. — Теперь у тебя другая жизнь. — Наша жизнь, — он повернулся и взял меня за руки. — Ты ведь останешься? — Я уже говорила — да. — Нет, я имею в виду... навсегда. Даже если доктор скажет, что никакого ребёнка нет. Даже если мы никогда не поженимся. Просто... будь со мной. Здесь. В этом доме. Который мы сделаем домом. Я посмотрела ему в глаза. В них больше не было холода. Только тепло. Только любовь. — Да, Синнер, — я улыбнулась. — Я останусь. — Тогда у меня есть одно условие, — он вдруг стал серьёзным. — Какое? — Никаких сигарет. По крайней мере, пока доктор не подтвердит, что ты не... — О, заткнись, — я рассмеялась и поцеловала его. — Договорились. Он прижал меня к себе, и мы стояли так, обнявшись, в солнечном свете, который наконец-то проник в Блэкторн-холл. Проклятие пало. Моргана Синнер была погребена под руинами старого особняка. И впервые за долгое, очень долгое время всё было правильно.