А я вам плечи целовал

      Тихий теплый свет пробивался через тонкий шёлк занавесок, которые совсем не скрывали силуэт в комнате. Мэй Ханьсюэ завороженно смотрел в широкое окно, наблюдая, как тонкая тень хрупкой фигуры снимает слои дорогого наряда, обнажая тело, скрытое от его взгляда. Он мог рассмотреть тень достаточно хорошо не от своего ясного зрения. Человек специально стоял рядом с окном, словно желал удержать его взгляд. И это получалось восхитительно. Ханьсюэ чувствовал непреодолимое желание пробраться через сад тайком и скользнуть в покои хозяина павильона. Он бы загасил свечу, которая опаляла силуэт, делая его зримым. Он бы снял последний слой шёлка и целовал бы эти худые, очерченные плечи всю ночь. Чтобы исчезнуть наутро, как он делал это всегда. Ханьсюэ хотел увидеть, как изменится выражение этой тени, когда человек решит прочитать его письмо. Он ждал. И видел, как из волос постепенно вытаскивают шпильки, а волосы — он ясно мог представить их цвет вороного крыла и шёлковую мягкость — рассыпаются, скрывая от его взгляда эти плечи. А потом на них опустился новый слой ткани — халат? Из тонкого ли материала? Или обладатель острых плеч мёрзнет по вечерам и предпочитает что-то тёплое?       Изящное запястье подсветила свеча, когда в руке оказался отрезок бумаги. Письмо. Вот оно. Ханьсюэ почти пьяным взглядом глядел на это представление, вспоминая, что на этом запястье есть родинка, которой он мог коснуться, если поведёт себя неуважительно. Ему это будет простительно. Его репутация не пострадает от такого жеста. А пощёчина от этого человека будет достойной наградой. Особенно, если она поможет затащить его в постель…       Тонкие плечи изящной тени дрогнули и слегка приподнялись в напряжённом жесте. Ханьсюэ был достаточно проницательным, чтобы уловить чужие выражения только по одному этому жесту. Он быстро учился читать язык тела. К счастью или сожалению, сегодня у него было только это тело. Поэтому он знал, что это было не раздражение. Но человек в комнате не поддался его пылкому признанию. Его запястье изогнулось, опуская бумагу на свечу. Письмо полыхнуло в чужих руках, сгорая слишком быстро, чтобы Ханьсюэ мог почувствовать обиду. Тоска по изящной фигуре… захватывала его сознание. Он видел, как низко склонилась голова силуэта. Это не было отказом. Ханьсюэ надеялся, что это не отказ.       Новая их встреча была утром. Ханьсюэ был не просто гостем, он принёс стратегическое предложение от брата. При всём желании, хрупкий человек не мог отказать ему во встрече. Однако наедине остаться не пожелал: высокомерный юноша, подражающий во всём повадкам своего покровителя, однако не выражающий такого безусловного изящества, злобно поглядывал на Мэй Ханьсюэ. Досадно. Он думал быть ближе к нему. А этот мальчишка… сжимал руку своего приёмного отца. Не подпускал к нему, как бы ни старался Ханьсюэ подобраться к мужчине, словно вылитого изо льда. Дорогой наряд слоями ткани обнимал желанный силуэт, скрывая и остроту плеч, и хрупкость талии. Он не мог насладиться этим видом по-настоящему. Зачем столько одежды? Если бы этот человек замёрз, Ханьсюэ бы галантно одолжил свой плащ, подбитый мехом. На нём можно было бы и насладиться близостью.       Ему повезло лишь единожды. Господин, разводящий его своей недоступностью, медленно закинул ногу на ногу. Прежде, чем он одернул подол ханьфу, Ханьсюэ увидел его бледную кожу и худые щиколотки. Косточка выступала так соблазнительно элегантно, что он задумался о желании поцеловать и её. Если всё тело этого человека такое же острое, сопряжённое с соблазнительной мягкостью, Мэй Ханьсюэ понадобится много времени, прежде, чем он сможет насладиться им вдоволь. Пожалуй, продавая своё тело, этот человек смог бы заработать столько же, сколько зарабатывает на фармацевтике.       Он смог на несколько мгновений остаться наедине с хрупким мужчиной, надеясь объясниться перед уходом. Такая возможность была почти чудесной.       — Глава Цзян, я.. — Ханьсюэ специально выбрал тихий томный тон и аккуратно попытался сжать руку человека рядом с собой, но его прервали изящным жестом руки. Жёстким. Не терпящим возражений. Мэй Ханьсюэ почти болезненно поджал губы.       — Не надо, старший ученик Мэй. Отправляйтесь к брату и порадуйте его удачным торговым соглашением, — Цзян Си сделал шаг назад и коротко склонил голову в прощальном жесте, — Вы смогли добиться своего, — двусмысленность фразы была очевидна для Мэй Ханьсюэ, который так старался, чтобы его планы не помешали ненароком целям Тасюэ. Судя по влажному взгляду Цзян Еченя, от него просто откупались удачным контрактом.       Вот цена страсти.       Мэй Ханьсюэ уходил гордо, не оборачиваясь и не давая себе возможности обменяться обратно.       Стоила ли новая встреча этих событий? Никто не знал толком, что произошло тогда на острове Сюань У: ученики, успевшие сбежать на берега Янчжоу, все как один кричали о нападении и древнем проклятии. Удалось спасти всего ничего: самые старые рецепты, самые ценные травы. Распределением сокровищ между сектами кончилось торжество Гуюэ. Никто не смог спросить у могущественного главы Цзян, что произошло и почему он это допустил. Цзян Си исчез. Верно, умер, защищая свой клочок земли до последнего. Мэй Ханьсюэ казалось, что это было похоже на правду больше, чем его побег с острова и исчезновение. Цзян Си был ужасным человеком, но он имел малейшие представления о чести. Он пошёл ко дну вместе со своим кораблём, не было необходимости сомневаться в этом. Появление у Сюэ Мэна меча с изящным именем Сюэхуан, который Цзян Си ещё во времена битвы с Хуа Бинанем собирался передать ему, только подтвердило эти опасения. Сюэ Цзымин, однако, от божественного оружия не отказался. И меч нового хозяина признал.       На самом деле, не важно, умер Цзян Си или исчез. Для Мэй Ханьсюэ это было не более чем неудавшаяся интрижка. Он хотел человека, не смог получить его. А теперь этот человек умер. Было немного жаль: умер красивый, талантливый и богатый человек. Не настолько он был плох, чтобы умереть вот так. Но Мэй Ханьсюэ слишком хорошо помнил бездействие Цзян Си на пике Сышэн. Ни к чему тосковать.       — А это кто? — палец Ханьсюэ соскользнул на новое имя среди не самого богатого, но очень разнообразного списка проституток. Цена была приличная, хоть и не самая высокая. Неужели приобрели новую красавицу?       — Ох, старший ученик Мэй! Даже не тратьте на него своё время, — бордель-маман махнула рукой и слегка поморщилась. Она очевидно была недовольна недавним приобретением хозяина, что, однако, вызвало к Мэй Ханьсюэ только интерес, — Дикий какой-то. Дерётся, кусается, без боя никому не даётся… ещё и кровью кашляет и курит что-то. И выгнать бы его, раз денег не приносит, да нам его притащили и заплатили! Предоставляете, когда такое было, чтобы не с нас деньги брали, а, наоборот, давали!       К счастью, она всегда была болтливой. Значит, добровольно не хочет… Ханьсюэ такое не любит, но вполне готов потерпеть, чтобы удовлетворить любопытство. Тем более, что ему это напоминало кое-что… кое-кого.       — Хозяин говорит, что он заклинатель, но без сил… бесполезный, стало быть, — заговорческим шёпотом добавила тучная женщина, слегка наклоняясь к Мэй Ханьсюэ. Он всего на мгновение нахмурился, понимая, что это сильно меняет дело. В положительную для него сторону. Появился он тут явно после падения Гуюэ, бордель в южном городе, до моря можно и пешком дойти… вполне возможно, что этот бесполезный заклинатель из падшей секты.       Не обязательно Цзян Си. Но Мэй Ханьсюэ и не за ним пришёл. В конце концов, неплохо будет отомстить его приемному сыночку. А уговорить он сумеет. Не своим обаянием, так заклинанием.       — Его. На всю ночь, — он обворожительно улыбнулся, не давая возможности задать ему вопросы. Ханьсюэ знал, что в случае, если это окажется неинтересно, он всегда сможет попросить другую проститутку. Постоянным клиентам не отказывают. А если повезёт, то он заплатит крайне мало за любой из цветков Гуюэ. Если чутье его не подводит.       Он дошёл до комнаты быстрее, чем мог бы. Ускорился невольно, не дав самому себе растянуть мгновение. Ханьсюэ морщился от густого опиумного дыма: этот бордель не стеснялся использовать наркотики. Расслабление клиентов, смягчение особенно характерных девиц. Обычное дело.       Мэй Ханьсюэ замер на пороге, медленно закрытая за собой дверь. Картина… это была картина. Перед ним действительно сидел Цзян Си. Его поза выражала глубокое оцепенение: казалось, мужчина вовсе не заметил его появления. Взгляд был мутным, затуманенным, влага Цзяннаньского воздуха захватила их, вытеснив эмоции. Волосы распущены и даже несколько небрежно спутаны: видно, что этого человека никто не готовит к приему клиентов. Возможно, про него и вовсе забывают. Закрывают глаза на его существование. Но у Мэй Ханьсюэ всё внутри сжалось, когда он под тонким слоем ткани смог рассмотреть эти худые плечи. Цзян Си явно стал есть меньше… а может быть, старая болезнь истощила его до того состояния, когда уже тело само уничтожает себя.       Цзян Си курил. Не так, как курят проститутки, чтобы привлечь клиентов. Жадно, словно ядовитый дым был важнее, чем кислород. Ханьсюэ сначала было подумал, что ему настолько необходимо забыться в этом месте, что он не даёт своему сознанию фиксировать реальность. Но после принюхался, вспомнив, что эта же самая трубка была с Цзян Си и в Гуюэ. Это не был наркотик. Вернее, не только наркотик. Лекарство или то, что должно было заменять лекарство. Ханьсюэ не был целителем, но он вполне хорошо мог отличать запахи. И этот он помнил из Гуюэ.       Мужчина вдруг поднял на него взгляд, словно только теперь заметил.       — Мэй Ханьсюэ? — лицо Цзян Си вдруг изобразило эмоции. Он наклонил голову и нахмурился, изображая почти отвращение. Словно столкнулись реальности, которые встречаться не должны были. Тут же он моргнул, смотря на Мэй Ханьсюэ, как на мираж, — Ты здесь случайно, — заключил тут же мужчина, оглядывая его жёстким, таким же потерянным взглядом. Он словно пытался выдавить из себя прежнего главу Цзян, но это место разрушило гордость, которая могла бы защитить его от горя.       Ханьсюэ почувствовал надежду и неуверенность в голосе Цзян Си. Никто не искал его. Наверное, первое время этот человек ждал, что кто-то появится на пороге и поможет ему уйти. И спустя столько времени, он видит перед собой человека из прошлого. Ради чего?       — Я здесь случайно, — ответил он, вторя чужим словам и не ощущая за это даже вины. Мэй Ханьсюэ чувствовал, что Цзян Си уже был сломлен и это произошло задолго до его появления в этой комнате. Зная, какое сердце было у этого человека, он не верил, что оно дрогнет от такого признания.       Цзян Ечень отложил трубку и стало заметно, что его руки дрожат. Ханьсюэ проследил за этим жестом, смотря на тонкие запястья покрытые темными синяками. Веревка? Или его кожа настолько тонка, что малейшее давление вызывает такую реакцию тела? Он тут же вспомнил слова о том, что Цзян Си никому не даётся без боя. Сопротивляется… Мэй Ханьсюэ не мог понять те смешанные чувства, которые порождала эта мысль. Жалость и сочувствие? Он не любил насилие. Но почему-то испытывал возбуждение от него по отношению к Цзян Си, который уже однажды отказал ему.       Темные глаза с пеленой смотрели на него неподвижно. Казалось, Ечень хотел услышать продолжение его выражения, но не собирался говорить. А может, в полубреду и вовсе забыл, о чём они говорили. Ханьсюэ скользнул вглубь комнаты, приближаясь к мужчине, сидящему на кровати в этой жалкой позе. Цзян Си не шелохнулся.       — Отступись, — шепнули чужие сухие губы и Ечень поднял глаза, чтобы заглянуть в его лицо, — А лучше убей меня вовсе, — продолжил он своим уже совершенно нетвердым голосом. Теперь Мэй Ханьсюэ понимал, что его слова всё же укололи чужую душу, измученную жестокостью жизни в борделе. Он знал: если приласкать Цзян Си теперь, он распадётся в его руках на осколки. Ханьсюэ чувствовал движения чужого сердца лучше, чем иногда казалось. Он видел, как обнажаются чужие раны. Что не самом деле произошло? Почему непоколебимый глава Цзян лишился защиты черепахи Сюань У и золотого ядра? Что сломило его волю?       — Зачем? — Ханьсюэ подступил достаточно близко, чтобы скользнуть рукой по чужому лицу, мягко проводя большим пальцем по щеке, — Я уже пытался завоевать тебя, не так ли? — он мягко улыбнулся, ощущая, однако, какое-то глухое оцепенение внутри. Цзян Си начал дышать медленно, его грудь почти не вздымалась.       — Я не.. — Ечень попытался возразить, но Ханьсюэ опустил палец на его губы, слегка надавливая на них.       — Не отказывай мне сейчас, — он медленно напирал, заставляя Цзян Си отклоняться. Ханьсюэ опёрся ногой на ложе, чтобы возвышаться над чужой фигурой. Без горы шёлка и золота Ечень больше не казался таким сильным: совершенно обнажилась его болезненная худоба, по которой Мэй Ханьсюэ исстрадался несколько лет назад, — Я дам тебе почувствовать себя счастливым, — он не обманывал. Он не собирался освобождать Цзян Си. Это было бы бесполезно: у этого человека не осталось ничего, а его гордость и без того слишком сильно пострадала от нахождения в этом заведении. Ему некуда идти. Никто не придёт на помощь главе Цзян. А убить человека, который вызывал симпатию, который вызвал желание… Ханьсюэ не мог. Он и вовсе не хотел бы убивать человека, несмотря на то, что мог это сделать.       Цзян Си сдался: он упал на кровать, всё-таки сдаваясь чужому напору. Ханьсюэ поймал его руку, чтобы поцеловать хрупкое изувеченное запястье. Жалкое зрелище. Всё-таки, даже холодные и одинокие гордецы хотят ласки. Особенно оказавшись на дне. Что теперь осталось у Цзян Си? Он может только принять то, что предлагали прежнему главе Гуюэ. И наслаждаться этим, как подачками от Мэй Ханьсюэ.       Это было.       Ханьсюэ ожидал, что он испытает удовлетворение, как только получит возможность целовать хрупкие плечи Цзян Си, когда сможет прикупить запястье в области родинки, когда сможет приникнуть к мягкой коже и испить до дна удовольствие этого человека. Он хотел сломить волю Цзян Си, но этот человек достался ему уже сломленным. Чужая трепетная обнажённость выдала синяки на бедрах и выступающих косточках таза, которые Ханьсюэ хотел обласкать своим вниманием. Поэтому сначала он не испытал удовлетворения от предательского ощущения, что кто-то уже забрал его блаженство. Но Цзян Си ещё было, куда ломаться. Ласка, которую Ханьсюэ выплеснул на несчастного мужчину из глубокого чувства жалости и трепетной нежности к слабому, разбила ту скорлупу, которую не смогли разбить давление и жестокость. Ечень плакал, цепляясь за его плечи.       Это был странный опыт, по мнению Ханьсюэ. Он не хотел.. острой драматичности.       Но это заставило его ощутить что-то совершенно странное. Он не хотел уйти тут же, не хотел оставить чужое тело, использованное ради удовлетворения собственного жара, не чувствовал отвращения от близости, которое должно было последовать за развязкой. Цзян Си прерывисто дышал и то и дело срывался на кашель, пачкая кровью рукава тонкого халата. Он был истощён такой жизнью и вымотан Мэй Ханьсюэ до предела. Он жадно вдыхал дым из трубки, пока рука, на которую он опирался, дрожала от напряжения. Ханьсюэ притянул к себе это тело и уткнулся между лопаток, его ладонь, скользя по чужой руке, поддержала запястье Цзян Си. Всё его тело слилось с тем силуэтом, о котором он так страстно мечтал. Мэй Ханьсюэ скользил медленными поцелуями по лопаткам и шее, по уже истерзанным им же плечам, вслушиваясь в хриплое дыхание. Он позволил Цзян Си страдать в своих руках.       Чужая слабость обнажилась слишком сильно. Ечень пытался было уйти от прикосновений, но Ханьсюэ оказался настойчивым настолько, чтобы не дать ему скрыться. Всё вылилось в этой близости. И Цзян Си заснул его объятиях. Разбитый и униженный, он больше не мог сопротивляться чему бы то ни было. Он не мог сопротивляться Мэй Ханьсюэ.       Чем дольше он держал в объятиях этого человека, тем больше ощущал, что дело было не в плечах, не в силуэте и не в болезненной худобе. Мэй Ханьсюэ не понимал самого себя, зачем-то продолжая сохранять близость. Цзян Си больше не нужен был ему: он вкусил этот запретный плод. И почему-то его даже не смутило, что на его яблоке были следы чужих зубов. На самом деле, Мэй Ханьсюэ чувствовал, словно этого не хватило.       Он так и не смог уснуть. И утром, покидая влажные простыни, он долго смотрел на спящего Цзян Си, который даже сквозь сон кашлял. Его дыхание было тяжёлым, и Ханьсюэ не знал, сколько на самом деле будет жить этот человек без золотого ядра. Что же произошло в тот раз в Гуюэе?       Ханьсюэ не разбудил Еченя и не попрощался. Он не оставил никакой маленькой записки и, рассчитывал, что эта ночь забудется как мимолётный сон. Никто бы не узнал об их связи, а смерть Цзян Си осталась бы загадкой. Ханьсюэ не собирался возвращаться к такому далёкому прошлому, чувствуя, будто вся его страсть обесценилась после этого секса. Он исчез так, как исчезал с любым другим любовником. Словно мимолётное видение, Мэй Ханьсюэ унёс с собой тепло и жар, а оставил яркое воспоминание и горячие поцелуи на худых плечах.       Но почему-то так не получилось. Ему не давали покоя жалкие стоны и всхлипы Цзян Си во снах. Тот просил вернуться или остаться, согреть или унять болезненный жар от лихорадки. Казалось, будто разрушенный и разбитый образ проститутки Цзян Си впечатался в его сознание ещё ярче, чем образ гордого и сурового главы Цзян Си. Мэй Ханьсюэ не знал, кто был более жалким во всей этой истории: Ечень, лишь тень самого себя из прошлого, или он сам, который зачем-то тянулся к этой тени. Его мучительно привлекал человек, которого даже с трудом можно было назвать живым или хотя бы существующим. Он не сказал ни брату, ни Сюэ Мэну. Почему-то сама мысль о том, что кто-то увидит Цзян Си таким, кроме него, казалась преступной.       И Ханьсюэ жил, словно ничего не произошло, постоянно возвращаясь мыслями к этой ночью. А потом вернулся по-настоящему.       — Я хочу тебя снова, — сказал он тогда, хлопнув дверью в маленькой комнате Цзян Си. Не прошло даже месяца, поэтому Ечень почти не изменился. Но, кажется, он был более трезвым. Ханьсюэ пришёл ещё до наступления вечера, так что, возможно, наркотик не успел подействовать.       Цзян Си вздрогнул от неожиданности, но сам поднялся с кровати, что казалось удивительным, учитывая, его болезнь. Он попытался вскинуть подбородок в высокомерном жесте и явно хотел отчитать Мэй Ханьсюэ… за что? За беспечность? За то что повторяет тот неуместный сон? За то что желает его почти до безумия, несмотря на всю губительность такой страсти.       Но Мэй Ханьсюэ не дал ему ничего сказать: рванул вперёд, двигаясь, словно безумный, и впился в губы Цзян Си с поцелуем, ещё более цепким и требовательным, чем в первый раз.       Жалобная разрушенность, всхлипы и слабость, которая взбудоражила всю сущность Мэй Ханьсюэ прошлой ночью отошла на второй план. Цзян Си сам отвечал. Сам тянулся к нему и льнул, будто в этой близости было что-то спасительное для него. Ханьсюэ мог бы предположить это, если бы у Еченя было золотое ядро, но… ничего особенного он не мог сделать. Но Цзян Си цеплялся за его руки, изгибаясь и всхлипывая от резких движений. Он хотел в ответ и это почти разрушало Ханьсюэ.       Он не заснул сразу после, но снова тлел в руках Мэй Ханьсюэ.       — Почему ты здесь на самом деле? — Цзян Си обернулся через плечо, и на его лице отразилась растерянность, словно он не знал, как отвечать на этот вопрос. Ханьсюэ прижался к этому плечу, словно оно было хрустальным и заглянул в его глаза.       — Проклятие, — послышался неясный ответ. Проклятие не уничтожает орден в одну ночь и уж точно не запирает его главу в борделе. Для этого нужна сила удивительных масштабов. Ханьсюэ не уверен, что такая была даже у Тасянь Цзюня. Гуюэе — не такая большая ставка, но божественное животное Сюань У — не то, что можно уничтожить проклятием.       Ханьсюэ выдержал паузу, и Цзян Си вздохнул, прежде, чем продолжить.       — Род Цзян от рода Чэнь… Это проклятие давно висело над нами, — он вдруг отстранился и сел, прямо смотря на Мэй Ханьсюэ. Вдруг в его глазах мелькнуло странное выражение, — Вы с братом должны защитить Сюэ Мэна. Не дайте тому понять, что он мой сын, — Цзян Си смотрел так пронзительно и даже трезво, что у Мэй Ханьсюэ не возникло сомнений в правдивости его слов. В конце концов, духовное оружие Цзян Си признало Сюэ Мэна хозяином… видимо, в этом было всё дело.       Ханьсюэ постарался не выразить своего удивления. Род Цзян, род Чэнь… бедный Сюэ Мэн, который не имел к этой истории никакого отношения. Беспокойство за друга вдруг соскользнула в пропасть, уступив место другой мысли. А был ли в чем-то виноват Цзян Си? Ханьсюэ хорошо знал, что глава Цзян — сирота. Прошлый глава был его наставником, а не родителем, так что наследственность проклятия была совершенно сомнительной. И, несмотря на собственную неосмотрительность, Ханьсюэ был уверен, что никогда не слышал о человеке с фамилией Чэнь. Цзян Си выносил все эти страдания, был разрушен и физически, и ментально… за это? Какой грех совершили его предки?       — Слышишь? Я убил своими руками своего приёмного сына, чтобы он не забрал его, — Цзян Си казался одержимым. На его лице застыло мучительное выражение тревоги и горя, — Если он придёт за Сюэ Мэном, убей его. Убей Сюэ Мэна, — он склонился к Ханьсюэ и сжал его руку. Этот монолог казался самым ясным, что Цзян Си мог выдавить из себя. Всё это время только обрывочные фразы и тихие стоны были его речью, а теперь он почти давал приказ.       — Хорошо, — Ханьсюэ облизнул губы, решив, что вопрос об убийстве Сюэ Мэна он не станет поднимать. А вот опасения Цзян Си надо обсудить… они должны позаботиться о Сюэ Мэне ради Сюэ Чжэнъюна и ради самого юноши. А он должен ради брата, который в своей любви вряд-ли сможет жить как раньше без птенца с пика Сышэн. Может ли Ханьсюэ убить его ради Цзян Си? Точно нет.       — Ты мог бы убить меня, — у Ханьсюэ возникло чувство дежавю, хотя он не помнил, говорили ли они об этом раньше. Пожалуй, это было бы милосердно: жизнь Цзян Си была хуже смерти. Заклинатель без сил, гордец без прав, целитель без лекарства. Он был словно отравленная птица в клетке, которую даже не пытались заставить петь. Только выщипывали красивые перья для нарядов.       Сколько таких перьев забрал сам Мэй Ханьсюэ?       Это продолжалось ещё долго. Ханьсюэ перестал считать, сколько раз он возвращался в это захолустье и покупал ночь с Цзян Си. Он глупо краснел перед братом, пытаясь объяснить, почему надо особенно следить за безопасностью Сюэ Мэна, поскольку не мог сказать про Цзян Си. Уже не только из-за собственного эгоизма, но и из понимания того, что Цзян Си это не нужно. Ханьсюэ чувствовал, что этот человек готовился умирать и как кот уходил от мира, чтобы никто не увидел этого увядания. То, что он видел, было роскошью и случайностью. И, более того, тайной. Ханьсюэ не замечал, как прихоть становится необходимостью. Как он стал срываться к Цзян Си чаще, чем раз в неделю. Это почти раздражало. Почти мешало функционировать. Цзян Ечень стал мигренью, зудящим рубцом и ангиной. Он постоянно требовал внимания, постоянно был в голове… Ханьсюэ не понимал, что с ним происходит.       Несмотря на это, он покидал Цзян Си рано утром. Уходил до того, как он проснется, равнодушно глядел сквозь пальцы на синяки на чужой коже и не собирался ничего менять. Кашель Цзян Си становился хуже, но Мэй Ханьсюэ лишь приносил травы по его рецепту. Даже его скромных познаний в медицине хватало, чтобы понять, что эти травы ничем не помогали. Слишком дешёвые, слишком простые. Если бы Цзян Си можно было вылечить так легко, мужчина бы не кашлял кровью, сотрясаясь от боли.       На самом деле, Мэй Ханьсюэ надеялся, что всё это пойдет как-нибудь само. Он не был тем человеком, который долго лелеял привязанности к людям. Весь его мир составляли случайности, брат и Сюэ Мэн.       Не Цзян Си.       Но почему-то сердце тянулось к этому человеку, вопреки всем уверениям разума и совести. Он спотыкался по дороге в бордель, нервничал, а иногда и вовсе замечал, как трясутся руки от желания скорее прикоснуться к Цзян Си.       Это была болезнь. Кашель оказался заразным.       В дверях борделя Ханьсюэ столкнулся со странным мужчиной с лицом, закрытым маской. Фигура и походка выдавали не только заклинателя, но почти царственную особу. Худой, острый, резкий, он шёл быстро и бормотал что-то, озираясь по сторонам. Этот человек врезался в Мэй Ханьсюэ, и он ощутил холод и почти паническое напряжение от этого соприкосновения. Внутри всё сжалось от той демонической и яростной энергии, которая горела в теле мужчины. Ханьсюэ отступил назад, вслушиваясь в след, который оставляет его ядро. Если это действительно было ядро. Вода запомнит след. Ничего не могло бы заставить Мэй Ханьсюэ самостоятельно выступить против незнакомца, даже если бы он не торопился. Ему хватило и того, что он не узнал в нём никого из призраков прошлых битв. Возможно, его мнение могло быть ошибочным. В конце концов, в древних записях существовали заклинатели, практикующие темные практики ради благих целей. А по смутным воспоминаниям с детства, в его народе считали, что вся энергия исходит от единого начала.       Мэй Ханьсюэ не обязан жертвовать собой сейчас. Он расскажет брату. Если будет такая необходимость, они найдут этого человека.       Но тревога, которая зародилась в душе ещё этим утром и заставляла Ханьсюэ переживать из-за совершенных мелочей, только обострилась. Поэтому он ускорил шаг. Он хотел к Цзян Си и…       — Цзян Си, — он не поздоровался, сразу указывая на имя в списке, который успел пополниться за всё это время. Даже несмотря на то, что там были другие иероглифы — псевдоним, он всё равно продолжал называть Цзян Си настоящим именем, — Я хочу выкупить его.       Ханьсюэ сжал руками дерево столешницы, чувствуя, как от собственных слов к горлу подступает тошнота. Он знал, насколько это решение неразумно: это не нужно Цзян Си и не сделает его собственную жизнь проще. Но вся история этой странной страсти сгубила его ни за что. Ханьсюэ хотел хранить хрупкость Цзян Си в более безопасном месте. Он хотел стереть след болезненности с его красивого лица, даже если ради этого надо было пожертвовать своим комфортом. Он объяснит это брату как-нибудь потом. Он не станет говорить об этом Сюэ Мэну. Только бы Цзян Си…       — Кто? — незнакомая ему женщина заглянула на список. Недавно поставили, видимо. Она проследила за пальцем Ханьсюэ и громко цокнула, покачав головой, — Нет такого. Умер. Кашлял постоянно и, поди, кровью захлебнулся.       Ханьсюэ покачнулся и резко обернулся на странный стук. В резной клетке позади него упала с жёрдочки птица. Соловей, который, наверное, не так давно радовал клиентов. Он сделал несколько шагов к клетке, чтобы взглянуть на него. Птичка дёрнула крыльями и обмякла.

И ни за что меня сгубили,

В платье синем вы ходили

По домам публичным.

Дымом вы дышали.

Проходимцы так терзали вас,

Но птицы принесли мне весточку

О вашей смерти.