У шамана губы на вкус как пряники и вино

      Шаман из Колтона был посредственный: они оба это знали. Если Винсент, как добропорядочный последователь Семисестринства, чтил Богоматерь и семерых её канонизированных дочерей, чтил, носил синюю сутану и золотую колоратку — всё, что положено приличному священнику, то Колтон был из малочисленной секты идолопоклонников, восхваляющих мужского единобога, но даже в этом преуспевал настолько ничтожно мало, что за последние три года с их знакомства не продвинулся в иерархии ни на шаг.       Колтон поил троих своих прихожан кровавым вином и давал им пряники вместо божьей плоти, и Винсент всерьёз был уверен, что те ходили на службы исключительно ради угощений, а никак не проповедей. Хотя Колтона, кажется, это не смущало. Даже наоборот — странным образом радовало.       Сам Колтон таскался на семисестринские проповеди с энтузиастом будущей семинаристки, строил глазки всем подряд, наблюдал за церковными кошками — иначе говоря, просиживал штаны под сводами чужой веры, и, видимо, за это и был очень нелюбим своим собственным богом.       Винсент его не винил. Он и сам пришёл к Семисестринству уже в зрелом возрасте, а до этого грешил напропалую, тратил деньги на выпивку и ктух, горькую курительную траву, заставляющую видеть небеса. Но теперь, уже шестой год, его помыслы были трезвенно-чисты, разум ясен, а единственной невозможной переменной в жизни был и оставался шаманишка Колтон, вздумавший терроризировать приходские кошачьи семейства.       Кошачьи семейства и терпение совсем не железного падре Винсента, который слишком долго был один, соблюдая заповедь о верности чистой любви.       Колтон таскался по городу в расстёгнутых рубашках и тонких ботинках и зимой, и летом, меняя только соломенную шляпу на хлипкую шерстяную кепку; плясал при полной луне на седьмую ночь наступившего года, завывая только одному ему известные гимны в ктуховом дыме; высекал ногтями искры, поджигающие рогозовый пух — и, кажется, был окончательно не от мира сего. Его даже свои единобожцы не уважали, принимая за дурачка, которого было проще игнорировать, чем поставить на путь истинный. Винсент в их дело не лез, хотя не единожды наблюдал, как два взрослых шамана всерьёз намеревались отвести его в лес и бросить там на единобожью волю: выживет, значит, так нужно было. Не выживет, соответственно, ушёл к праотцу, чтобы все остальные вздохнули с облегчением.       Шаманишка Колтон после такого даже обиделся и устроил полуночную мессу с горловым пением под их окнами, зачем-то пригласив для свидетельства падре Винсента, наблюдающего за действом и потом объясняющего пришедшим констеблям, что нарушение спокойствия — ни что иное как единобожья традиция чествования полнолуния, а истошный вой Колтона — это всего лишь сектантское пожелание благополучия.       Врал ли он? О, разумеется. Было ли ему стыдно? Под хохочущим взглядом шаманишки Колтона, заканчивающего свою проповедь, гремящую по уже неспящей улице: «Да будут чисты помыслы ваши, да не преуподобятся они дьявольским проклятиям» — конечно же нет.       Взаимопомощь ценилась церковью Семи Сестёр гораздо выше, чем истинность до последнего слова. И всего лишь на пару шагов меньше, чем ценилась любовь.       Но иногда Колтон творил и по-настоящему странные вещи, возвращающие падре Винсента с небес на землю: он мог часами рассказывать о некоем другом мире, где он когда-то был и где не было ни церкви Семисестрия, но почему-то была Божья матерь, где священники верили в единого старого и мудрого бога, как и он сейчас, почитали вино за кровь его, а хлеб — за плоть, носили чёрные сутаны и белые колоратки, и где любовь, любая кроме родительской и супружеской, считалась грехом. Где летали железные птицы, люди возносились за небеса и ныряли глубоко под воду. Колтон рисовал всё это, выводил незнакомые значки чужих алфавитов, пел дико звучащие, но всё ещё мелодичные песни, готовил своё кровавое вино и выглядел при этом таким печальным, что бедного сумасшедшего становилось по-настоящему жаль. А ещё иногда он принимался рассказывать о прошлом этого мира, которое он якобы видел, рассказывал, как строилась церковь Божьей матери и Семи Сестёр, в которой падре Винсент служил, и как сам Винсент, ещё не падре, шалил в детстве и разбил себе лицо.       Мог указать на практически сошедшие шрамы под глазом и у висков. Знал всех предков всего города по именам. Появлялся и исчезал по ночам. Горланил свои гимны.       Иногда падре Винсент сомневался, что шаманишка Колтон — на самом деле человек. Иногда думал, что тот совсем уж обкурился ктухом, которым от самого Колтона и не пахло.       Иногда падре Винсент думал, что пробравшееся в сердце тёплое чувство — всего лишь наваждение, которое рассеется как дым, стоит Колтону ещё что-нибудь учудить.       Поэтому когда Колтон однажды после вечерней мессы притянул его за сутану и поцеловал: разом глубоко и голодно, комкая в кулаках толстую ткань и словно бы заранее ожидая отказа — Винсент понял: вот он этот шанс. Оттолкни его сейчас, и всё закончится. Тёплый комок в груди сменится разочарованием, предательством, вынужденными виной и покоем.       Губы у Колтона были на вкус как его кровавое вино и пряники, и не покориться им было совершенно невозможно. Не под взглядами Божьей матери и Семи Сестёр, воспевающих, прежде всего, всепоглощающую и беззаветную любовь.       В спальне у падре Винсента было тихо, голо и пусто, но Колтон одним своим присутствием выместил всё старое, заполнив его собой. Своим дыханием, шагами, руками, губами, выводящими по шее святого отца немыслимые узоры. Шаман шептал ему что-то на ухо, смеясь и обещая все мировые блага за каждое прожитое так мгновение. Кровать под ними двумя почти не скрипела.       Падре Винсент расстёгивал бесчисленные крючки сутаны, пламенея в одежде, пока Колтон выцеловывал его лицо и запястья. Колтон, этот городской сумасшедший, терял последний разум, падая на колени и развязывая дрожащими руками завязки чужих брюк, чтобы потом одним слитным движением освободить горячее Винсентовое естество, поцеловать головку и взять в рот почти до половины.       Колтон глядел в глаза так счастливо и преданно, причмокивая и пробуя падре на вкус так, как никто ещё не делал — не с таким вовлечением так точно. Шаман двигал головой, то выпуская член изо рта и принимая целовать его, то снова пропуская почти до горла. Помогал себе руками, утыкаясь носом в лобковые волосы, чуть ли не урчал, как приходской кот, дорвавшийся до свежей сметаны.       Падре Винсент, разом теряющий с остатками самообладания и всё полученное за годы жизни здравомыслие, сдавленно промычал, сдерживая себя из последних сил, а потом, по чьей угодно воле, только не по своей, поднял руку и положил её Колтону на макушку, не придвигая и не отстраняя от себя, а только впутываясь пальцами в спутанные шамановы пряди.       Колтон в этот момент вобравший естество падре так глубоко, как только смог, застонал, и Винсент сорвался в этот стон вместе с ним. Божья матерь и Семь Сестёр воспевали любовь. Так почему он не может вторить им этой самой чистой из любовных нот?       Когда Колтон снова выпустил член изо рта, чтобы отдышаться, Винсент дёрнул его на себя и поцеловал, не обращая внимания ни на мокрый от слюны подбородок, ни на собственный привкус на чужом языке. Они рухнули спиной на постель, и та всё же отозвалась протяжным скрипом. Колтон усмехнулся в поцелуй и дёрнул с плеч падре расстёгнутую сутану, чтобы прикоснуться горячими шершавыми ладонями к бокам, пробежаться пальцами по рёбрам и слегка ущипнуть соски. Винсент в отместку укусил его в перекат плеча, тут же зацеловывая краснеющую кожу — церковь Семисестрия учила его быть милосердным ко всем. Даже к тому сумасшедшему шаману, что сейчас позволил себе отстранить свои возносящие на небеса и обрушивающие в бездну руки, чтобы расстегнуть и свою одежду.       Винсент обхватил ладонью его возбуждение, чувствуя, как где-то внутри плавится и урчит звериная мысль: «Это всё из-за меня. Только для меня». Двинул пальцами вверх-вниз, ловя губами чужие нетерпеливые вздохи. В глазах Колтона обожание мешалось со странным неверием, и падре второй рукой надавил ему на поясницу в простом, как дыхание, жесте: двигайся.       Колтон плюхнулся ему почти на бёдра, прижимая к постели, и обхватил их обоих, тут же задавая быстрый темп. Ему не терпелось. Очевидно, хотелось большего, к чему они оба были ещё не готовы, но согласен он был на гораздо меньшее: всё ещё быть там, на полу, доставляя удовольствие только падре Винсенту и никому больше, в своеобразном акте поклонения. Но сам падре Винсент решил иначе и накрыл его ладонь своей, а второй — притянул к себе для поцелуя.       Глаза у Колтона замерцали золотом в полумраке спальни, а из спины и предплечий полезли вдруг крохотные белые крылышки. Винсент всхлипнул и уткнулся ему в плечо, чтобы не видеть, не думать, да только так и раствориться в этом сладком моменте перед тем, как вселенная схлопнулась.       Когда он открыл глаза, Колтон лежал у него на груди и смотрел на приходящего в себя падре сытым и довольным взглядом. Его глаза мерно светились жёлтым, а крылышки, торчащие по плечам и загривку, белыми лепестками поблёскивали в полутьме.       — Как вы, святой отец? — только и спросил шаман, когда тяжёлая рука падре накрыла его спину, поглаживая вдоль позвоночника. Обе ладони уже были чистыми — когда только успел?..       — Не называй меня по сану, когда лежишь голым в моей постели, — Винсент притворно скривился и ущипнул чужой бок. — Но я — хорошо.       — И я хорошо, — Колтон притёрся ближе и притянул на них сбитое к коленям одеяло. — И тебя не испугало… всё это. Это тоже хорошо.       — Ты ведь ангел, да? Иномирный, чужестранный ангел?       — Не совсем, но можно и так сказать. Я не могу летать и творить чудеса, ну, почти никогда, но я не умираю… и вполне могу быть почти человеком.       — У тебя получается, — резюмировал Винсент и клюнул его в макушку. — Но, если ты решишь повторить что-то подобное, предупреди меня заранее, хорошо?       — Чтобы ты успел досрочно замолить грехи?       — Чтобы я снял своё облачение, иноверец несчастный. Из-за тебя почти половину крючков придётся чинить.       Колтон засмеялся, и Винсент почувствовал, что улыбается тоже.

***

      — Умоляю тебя, уйди. Или я…       — Или вы? — Колтон приподнял брови и улыбнулся той самой своей улыбкой, которая ввергала во грехи той же монетой, какой обещала манну небесную. Более того, в его случае это было буквально одно и то же.       — Или я нажалуюсь на тебя отцу Николасу. Иди.       — Все кары египетские за такую малость. Вы жестоки, падре Винсент. Но я уйду, — шаман притворно потупил взгляд и даже свёл мыски ботинок. А когда падре отошел, вскинулся и практически прокричал: — Но вечером же все в силе?       Винсент только ухмыльнулся.