пжлст

От лица Ким Тэхёна Библиотека для вип-студентов университета Хансоль пахнет старой бумагой, дорогой кожей переплётов и чужими деньгами. Здесь тихо настолько, что слышно, как пыль садится на корешки книг, а где-то на верхних этажах гудит система кондиционирования, прогоняя через себя воздух, которым дышали наследники трёх крупнейших корпораций страны. Обычно я люблю это место. За то, что сюда редко заходят альфы. Им скучно среди страниц. Им нужны клетки для боёв без правил, шумные коридоры, где можно меряться силой и рангом, а не стихи Бодлера в оригинале и старые диссертации по психологии подавления инстинктов. Сегодня моё убежище взрывается чужим присутствием за три метра до того, как я вообще вижу этого человека. Я чувствую его. Нет, не запах — блокаторы, чёрт бы их побрал, работают слишком хорошо, чтобы я мог различить что-то конкретное. Просто альфы его уровня занимают так много места в пространстве, что воздух начинает двигаться в другую сторону. Даже когда они молчат. Даже когда просто стоят и смотрят. А этот стоит и смотрит. Я знаю это спиной. Каждый волосок на моей шее встаёт дыбом, когда чужой взгляд скользит по затылку, спускается к плечам, задерживается на изгибе позвоночника. Так не смотрят на мебель. Так смотрят на добычу. Или на то, что хотят сломать. Или на то, что хотят заполучить. Разницы нет. Я не поднимаю головы от книги. Сижу в кожаном кресле с высокой спинкой, закинув ногу на ногу, и знаю, как выгляжу со стороны. Русые волосы, мягкие, слегка вьющиеся на концах, падают на глаза. Миловидное лицо с пухлыми губами и большими глазами, которые я специально делаю чуть шире, когда хочу казаться безобидным. Светлый объёмный свитер, бежевые брюки, чистые белые кроссовки. Ванильный омежка. Паинька. Тот, кого хочется укусить за щёку, погладить по голове и поставить на полочку под стеклянный колпак, чтобы никто не украл. Если бы вы знали, что у меня на языке. Если бы вы знали, о чём я думаю, когда смотрю на альф, которые пытаются прижать меня к стене своим авторитетом и гавкают что-то про «омежью долю». Мои мысли — яд. Мой голос — лезвие. И я давно научился им пользоваться. — Это моё место, — произносит голос. Низкий. Безэмоциональный. Холодный как лёд, которым здесь поливают шампанское на вечеринках для избранных. Даже не «здравствуй». Даже не «извини, что врываюсь». Даже не «можно присесть рядом?». Просто факт. Просто утверждение. Потому что он альфа. Потому что привык, что всё вокруг принадлежит ему по умолчанию. Пространство вокруг меня становится тесным. Воздух сгущается. Я слышу лёгкий скрип соседнего кресла — он сел. Или навис? Не знаю, потому что всё ещё не смотрю. Медленно переворачиваю страницу. Пусть подождёт. Я чувствую, как его взгляд впивается в мои пальцы. В то, как я держу книгу. В мои запястья — тонкие, омежьи, там, где кожа почти прозрачная и видны голубые ниточки вен. Он изучает меня. Оценивает. Ищет слабые места. Их нет. Я давно превратил свою слабость в оружие. — У тебя есть что-то, кроме твоей альфа-задницы, чтобы меня отсюда подвинуть? Я произношу это самым мягким, самым нежным голосом, на который способен. Почти ласково. Почти с улыбкой в голосе. Но слова — как хлыст. Тишина. Она длится слишком долго. Три секунды. Пять. Десять. Обычно после таких фраз в меня летит рык или угроза, или меня хватают за шкирку и вышвыривают вон, потому что «омеги не смеют». Обычно альфы взрываются. Они не умеют держать удар. Их гордость слишком хрупкая, чтобы проглотить оскорбление от того, кто ниже по статусу. Но этот молчит. И это страшнее. Потому что это значит — он не из тех, кто кидается на каждое слово. Он из тех, кто запоминает. Кто делает выводы. Кто бьёт тогда, когда ты не ждёшь. Ладно. Посмотрим на храбреца. Я поднимаю взгляд. И в первый раз за три года учёбы в Хансоле мне становится реально не по себе. Чон Чонгук. Я видел его на территории кампуса, конечно. Его все видели. Его лицо мелькает в университетских чатах, в сплетнях на омежьем этаже общежития, в шепоте коридоров. Высокий — на голову выше меня. Широкие плечи, которые не скрывает даже свободная чёрная футболка. Квадратная челюсть, тяжёлый взгляд исподлобья. Тёмные волосы, падающие на глаза, и губы, которые никогда не улыбаются. На шее — тонкая серебряная цепочка, на пальцах — несколько колец. Ходят слухи, что он сломал челюсть альфе с экономического за одну фразу. Не проверял, но выглядит правдоподобно. От него исходит аура настолько плотная, что можно резать ножом. Аура хищника, который не играет в игры — он их выигрывает ещё до начала. Сейчас он сидит на подлокотнике соседнего кресла. Навис надо мной так, будто хочет раздавить. Одна нога на полу, другая согнута, рука расслабленно лежит на спинке. Но эта расслабленность — притворство. Я вижу, как напряжены его мышцы под тканью футболки. Как сжата его челюсть. Его взгляд скользит по моему лицу. Медленно. Нарочито медленно. Задерживается на моих губах — долгий, почти неприличный взгляд. Опускается к шее, туда, где бьётся пульс. Изучает. Оценивает. Пробует на вкус глазами. Я не отвожу взгляд. Омегам положено опускать глаза перед альфой. Это правило этикета, которое вдалбливают с детства: «Не смотри в глаза старшему по рангу», «Опусти ресницы, если альфа недоволен», «Не провоцируй». Мне плевать, что положено. Я смотрю ему прямо в глаза. И слегка приподнимаю бровь — мол, долго ещё будешь пялиться? И тут он делает вдох. Ноздри чуть расширяются. Я вижу это отчётливо — как его зрачки меняются. Секунда — и они становятся глубже, темнее, почти чёрными. Я не знаю, что он там чувствует. Блокаторы должны были заглушить всё. Но что-то всё-таки прорывается. Что-то, от чего его зрачки расширяются, а пальцы, лежащие на колене, сжимаются в кулак. На секунду на его лице проскальзывает удивление. Чистое. Неподдельное. Как будто он не ожидал того, что почувствовал. А потом — что-то другое. Что-то, от чего мурашки бегут по моему позвоночнику и скальп начинает зудеть. Мой запах. Нигрони. Тяжёлый. Плотный. Горьковато-древесный. Кофейная горечь свежеобжаренных зёрен, терпкость лесного ореха, тёмное дерево, которое хранят в подвалах десятилетиями. Так не пахнут омеги. Так пахнут мужские кабинеты, виски с табаком, леса после дождя, старые библиотеки и одиночество. Не ваниль. Не мёд. Не цветы. Не молочная пенка и не маршмеллоу. Я всегда знал, что мой запах — ошибка природы. Слишком сложный. Слишком мужской. Слишком доминантный для того, кто должен пахнуть нежно и призывно. Альфы морщат носы, когда чувствуют его. Я проверял. В первой же течке, когда блокаторы дали сбой, я вонял на всю комнату общежития так, что сосед-омежка переехал в другой блок. Альфы с моего потока подходили, нюхали воздух и отворачивались с выражением «фу, что это за дрянь?». Омеги отводили взгляды и делали вид, что ничего не случилось. Моя мать плакала, когда врач сказал, что мой запах «не соответствует омежьему стандарту». Она боялась, что меня никто не возьмёт в пару. Что я останусь один. Я тогда засмеялся ей в лицо и сказал: «Мама, я сам буду выбирать. Не меня — мне». Три года спустя я ни о чём не жалею. Мой запах — моё проклятие и моё благословение. Он отсеивает слабаков. Тех, кому нужна удобная, сладкая, послушная омега. Тех, кто ищет себе игрушку, а не партнёра. Но Чонгук не морщится. Он сидит и смотрит на меня так, будто я — загадка, которую он не может разгадать. Будто мой запах ударил его под дых и заставил сердце биться быстрее. Он молчит. Он дышит. Медленно. Глубоко. Втягивая воздух через нос, хотя я знаю — блокаторы должны были убить обоняние напрочь. Но он всё равно чувствует. Или ему кажется? Я не знаю. Но его зрачки сейчас размером с чёрную дыру. Пальцы сжаты в кулак. Кадык дёргается, когда он сглатывает. — Как тебя зовут, омежка с неправильным запахом? — его голос стал ниже. Хриплее. В нём появилась та самая альфа-нота, от которой у нормальных омег подкашиваются колени. Я не нормальный омега. — А ты заплатишь мне за знакомство? Я закрываю книгу. Медленно. Аккуратно. Даже не глядя закладываю страницу пальцем — там, где остановился. И поднимаю голову так, чтобы он видел мои глаза. В моём взгляде нет страха. Нет уважения. Нет даже интереса — только вежливое любопытство, с которым смотрят на насекомое, которое село на рукав. Он наклоняется ближе. Вторгается в моё личное пространство как в свою собственную территорию. Его лицо в полуметре от моего. Я чувствую тепло его тела. Вижу поры на коже. Слышу его дыхание — ровное, контролируемое, но какое-то слишком... горячее. И теперь я чувствую его. Не запах — блокаторы всё ещё работают, и я не различаю ни нот, ни оттенков. Но что-то глубже. Пульсацию в собственных висках, которая синхронизируется с его пульсом. Воздух, который становится слишком густым для одного вдоха. Кожу, которая покрывается мурашками, хотя в библиотеке тепло. Что за чертовщина? — Чонгук, — произносит он, почти касаясь губами моего уха. — Можешь не платить. Вот же наглый самоуверенный... Я улыбаюсь. Не той улыбкой, которую показывают всем. А особенной — самой невинной, самой ангельской улыбкой, на которую способен. Улыбкой, от которой у моих друзей-омег Чимина и Джина случается приступ умиления, а у парней — кратковременная потеря адекватности. Я выгляжу как херувим, сошедший с потолочной фрески в старом соборе. Потом я подаюсь вперёд. Медленно. Нарочито медленно. Так, чтобы он не отшатнулся, но почувствовал, как близко я могу подойти. Наши лица почти соприкасаются. Я вижу чёрные точки в его глазах. Вижу, как расширены его зрачки. Вижу отражение себя — светловолосого, розовощёкого, невинного — в его тёмных глубинах. И говорю. Одними губами. Почти без звука: — А я — тот, кто заставит тебя пожалеть, что ты ко мне подошёл, альфа. И встаю. Он не двигается с места. Даже когда я поправляю свитер — медленно, плавно, чувствуя на себе его взгляд. Даже когда закидываю сумку на плечо. Даже когда прохожу мимо него, специально не ускоряясь, специально не показывая, как сильно бьётся моё сердце. Я задеваю его плечо своим. Нагло. Вызывающе. Запрещённо для омеги — касаться альфы без разрешения. Его плечо твёрдое, как камень. Я чувствую это через ткань свитера. Чувствую, как он напрягается от моего прикосновения. Слышу, как его дыхание сбивается на долю секунды — прежде чем он снова берёт его под контроль. Я не оборачиваюсь. Иду к выходу. Каждый шаг — как по канату над пропастью. Я знаю, что он смотрит. Чувствую его взгляд на своей спине, на лопатках, на талии, на бёдрах. Взгляд, который раздевает. Оценивает. Желает. У самой двери я всё-таки оборачиваюсь. Потому что я — нарцисс. Потому что мне нужно увидеть его лицо. Потому что я хочу знать, выиграл ли этот раунд. Чонгук стоит там же, где я его оставил. Не преследует. Не окликает. Не рычит. Просто стоит. Смотрит. Но в его глазах нет злости. Нет обиды за дерзость. Нет желания отомстить. Там жадность. Голая. Первобытная. Альфачья жадность к тому, что не даётся в руки. К тому, кто не покоряется. К тому, кто пахнет неправильно, но почему-то заставляет его зрачки расширяться, а кулаки — сжиматься. Я выхожу в коридор. Дверь библиотеки закрывается за моей спиной с мягким щелчком. Прислоняюсь спиной к холодной стене. Выдыхаю. Всё тело трясёт. Пульс стучит в ушах так громко, что я слышу только этот звук. Ладони влажные. Голова кружится. Я только что спровоцировал Чон Чонгука. Человека, которого боятся альфы старше меня на десять лет. Того, кто сломал челюсть альфе с экономического за одну фразу. Того, чьё имя шепчут в коридорах, потому что вслух произносить страшно. И это было... Весело. Это было грёбано весело. Я закрываю глаза и чувствую, как уголки губ ползут вверх. Я влип. Но, боже, как же мне это нравится.

***

Столовая университета Хансоль в часы пик напоминает растревоженный улей — здесь всегда шумно, тесно и пахнет двадцатью разными блюдами одновременно. В воздухе смешиваются ароматы жареного мяса, свежей выпечки, травяного чая и дорогого парфюма, которым студенты поливают себя так щедро, будто собираются на светский раут, а не на пары по высшей математике. Официантки в безупречных белых фартуках лавируют между столиками с профессиональной грацией, их подносы заставлены тарелками, чашками и бокалами из толстого стекла. По периметру зала — от пола до потолка — тянутся панорамные окна, за которыми медленно желтеют кроны старых деревьев, и солнечный свет, проходя сквозь листву, ложится на мраморные столешницы золотистыми пятнами. Здесь, как и везде в Хансоле, царит негласная иерархия: альфы занимают центр зала — самые большие столы, лучший обзор, максимум шума и смеха; беты жмутся к окнам по правой стороне, их голоса тише, движения осторожнее — они серая масса, золотая середина, те, кто никогда не будет ни на вершине, ни внизу; омеги же прячутся у дальней стены, где можно сидеть спиной к стене и видеть всех входящих — так безопаснее, так спокойнее, так диктуют инстинкты, которые никуда не деваются даже под действием блокаторов и дорогого образования. Наш с Чимином столик — у самого окна, но с таким расчётом, чтобы солнце не светило в глаза. Я не люблю щуриться, когда ем, и не выношу, когда кто-то подходит сзади — поэтому сижу лицом к залу, спиной к стене, и контролирую каждую дверь, каждый вход, каждую группу альф, которые громко смеются где-то в центре. Чимин уже занял место, когда я захожу. Он сидит, подперев щёку ладонью, и крутит в пальцах соломинку от давно допитого сока. Перед ним пустая тарелка из-под салата — огурцы, помидоры, листья аругулы и козья брынза, его вечный заказ, — полчашки зелёного чая, который успел остыть, и телефон, экран которого давно погас. Чимин вообще не смотрит в телефон. Он смотрит на дверь, через которую я должен войти, и замечает меня за секунду до того, как я переступаю порог. У нас так уже три года. Чимин — моя полная противоположность, и, наверное, именно поэтому мы так хорошо ладим. Если я русый, мягкий и миловидный настолько, что меня можно принять за ангелочка с рождественской открытки, то Чимин — тёмноволосый, с острыми чертами лица, маленьким ртом и глазами-полумесяцами, которые сужаются в щёлочки, когда он улыбается. Он невысокий, почти на полголовы ниже меня, и в нём нет той нарочитой хрупкости, которую многие омеги культивируют в себе — он просто маленький, лёгкий, быстрый в движениях, как воробей. Но главное в Чимине — не его внешность, а его запах. Пахнет он цветущей сакурой — нежно, сладко, воздушно, с лёгкой горчинкой в самом конце, будто ты стоишь под деревом, с которого только что осыпались лепестки. Это идеальный омежий запах: успокаивающий, притягательный, такой, от которого у альф подкашиваются колени. Альфы с его потока дерутся за право сидеть рядом с ним на лекциях, а один из старшекурсников даже вызывал его «на арену» — правда, Чимин тогда так вежливо и холодно ему отказал, что бедный альфа две недели ходил сам не свой. Я бы восхитился, если бы сам не проделывал подобные фокусы сотни раз. Чимин — настоящий омега, тот, кто пахнет правильно, выглядит правильно, ведёт себя правильно. Но при этом он мой лучший друг. Потому что Чимин — единственный человек в этом университете, кто знает, какая сталь скрывается под моей ванильной обёрткой, и не бежит. Более того — он единственный, кому я рассказал о том, что случилось в библиотеке. В тот же день. Сразу после того, как вышел оттуда с трясущимися руками и бешеным пульсом. Я тогда нашёл его в пустой аудитории на третьем этаже, где он готовился к семинару, и вывалил всё: про альфу, про место, про запах, про взгляд, про то, как его зрачки расширились. Чимин слушал молча, а потом сказал: «Ты влип, Тэ. Но, если честно, я давно ждал, что ты влипнешь в кого-то, кто не будет бояться твоего языка». Тогда я не понял, что он имел в виду. Сейчас — кажется, начинаю понимать. — Ты опоздал на двадцать минут, — говорит Чимин, даже не поднимая головы. Его голос звучит ровно, без упрёка, но с лёгкой усталостью человека, который ждал дольше, чем планировал. — Я уже хотел написать Джину, чтобы он начал поиски. Джин сказал, что если ты не появишься в ближайшие десять минут, он приедет сюда и устроит сцену. Ты же знаешь, как он умеет. — У меня была пара по экономике, — я бросаю поднос на стол, и столовые приборы звонко ударяются о фарфор. Сажусь напротив Чимина, отодвигаю стул с таким скрежетом, что пара бет за соседним столиком оборачивается. Пусть смотрят. Я не собираюсь подстраиваться под чужой слух. — Препод решил, что мы все должны выслушать его теорию о том, почему омеги не умеют обращаться с деньгами. Сорок минут, Чимин. Сорок минут я слушал про «эмоциональные траты» и «неспособность к стратегическому планированию». При этом его собственный инвестиционный портфель в прошлом году просел на восемь процентов, и вся кафедра об этом знает. — И ты промолчал? — Чимин поднимает голову. В его глазах уже загорается тот самый огонёк — смесь ужаса и предвкушения. Он знает меня достаточно хорошо, чтобы понимать: я не умею молчать. — Я сказал, что, судя по его прошлогоднему отчёту о грантах, он не умеет обращаться даже с чужими деньгами, а значит, его лекция по финансовой грамотности — как уроки плавания от утопающего, — я наматываю пасту на вилку, даже не глядя на тарелку. — Не слишком громко. Но так, чтобы ассистент услышал. — Ты это сказал преподавателю? — Я это сказал его ассистенту, — поправляю я. — Преподаватель был увлечён собственным голосом и не расслышал. Ассистент, бедняга, подавился кофе и потом пол-лекции не мог откашляться, ловил на себе укоризненные взгляды декана. Зато было весело. Чимин качает головой, но я вижу, как уголки его губ подрагивают в улыбке. Он привык к моему языку. За три года дружбы он видел, как я разносил в пух и прах альф, которые пытались меня строить — один из них до сих пор переходит на другую сторону коридора, когда видит меня издалека, — бет, которые лезли с непрошеными советами про «омежью долю», и даже одного декана, который посмел сказать, что «омеги должны быть благодарны за любые предложения руки и сердца». Тот декан обходит меня стороной уже полтора года, и я считаю это своим маленьким достижением. Рядом с нашим столиком проходят две девушки-беты — высокая брюнетка в дорогом платье и её подруга с рыжими волосами, собранными в высокий хвост. Они несут подносы с салатами и минералкой, и брюнетка бросает на меня быстрый взгляд — оценивающий, привычный. Я встречаю его ровно на секунду и отворачиваюсь. Беты не представляют для меня интереса. Они проходят мимо, садятся через два столика от нас, и я слышу, как рыжая шепчет: «Это тот самый светленький омега с филфака, который...» — дальше я не слушаю. Я знаю, что говорят про меня. «Тот, у кого язык как бритва». «Тот, кто не боится альф». «Тот, кто пахнет неправильно, но почему-то все на него смотрят». Пусть шепчутся. Мне плевать. Чимин дожидается, пока девушки сядут, и потом наклоняется ко мне через стол. Его тёмные волосы падают на лоб, пальцы теребят край скатерти — он волнуется, хотя старается этого не показывать. — Ты сегодня какой-то странный, — говорит он, прищурившись. Его глаза-полумесяцы становятся почти невидимыми, только тёмные щёлочки, в которых блестит влага. — Взвинченный, что ли. Или... не знаю. Ты краснеешь. — Я нормальный, — отрезаю я, но голос звучит чуть выше, чем обычно. — Нормальный ты не краснеешь за едой, — Чимин тычет в меня своей соломинкой, как указкой. — Щёки, Тэ. Как пионы в июне. Я уже два дня это вижу. Сначала думал, аллергия. Потом думал, ты температуришь. Но нет — ты краснеешь, когда кто-то говорит про альф. Или когда ты думаешь, что никто не видит. — Это жара. — Тэ, здесь кондиционер работает на полную, — Чимин обводит рукой зал, и правда — воздух прохладный, почти холодный, и у официантки в углу даже нос покраснел от холода. — У меня руки ледяные. У тебя нос нормальный, а щёки горят. Хочешь, сними свитер? Если тебе правда жарко — сними. — Отвали, Чимин, — я сжимаю вилку чуть крепче, чем следовало бы, и чувствую, как металл врезается в кожу. — Вот, — Чимин щёлкает пальцами, и звук получается звонким, почти театральным. — Когда ты говоришь «отвали» спокойно — это просто слова. А когда у тебя уши красные и ты сжимаешь вилку так, будто хочешь её согнуть пополам — это симптом. Ты краснеешь уже второй день, Тэ. Ты стал тише на три децибела — не шутишь, не огрызаешься на каждом шагу. Ты дважды назвал Джина «красивым» вчера. Без иронии. И ты не огрызнулся сегодня утром на альфу с юридического, который задел тебя плечом в коридоре. Я видел. — Не заметил того альфу, — пожимаю я плечами, но чувствую, как кожа на скулах горит ещё сильнее. — Ты всегда замечаешь, — Чимин понижает голос, хотя вокруг нас — гул голосов, звон посуды, чей-то громкий смех из центра зала, где альфы обсуждают вчерашнюю вечеринку. Нас никто не слышит. У омежьей стены свои законы: здесь никто не лезет в чужие разговоры, потому что каждый хранит свои секреты. — Ты помешан на личном пространстве. Ты помнишь каждого, кто к тебе прикасался без разрешения. Ты ведёшь список обид, и я знаю, что ты его ведёшь, потому что однажды я видел твой блокнот. И вдруг — пропустил. Не заметил. Позволил себя задеть. Я молчу. Потому что он прав. Потому что я заметил того альфу — высокого брюнета из параллельного потока, который вечно ходит с важным видом и пахнет дешёвым табаком. Я заметил его плечо, его намерение, его глупую попытку показать свою силу. Но я промолчал. Я просто отошёл в сторону и продолжил идти, даже не обернувшись. И сейчас, когда Чимин напоминает мне об этом, я понимаю, почему. После той встречи в библиотеке все остальные альфы кажутся мне картонными. Ненастоящими. Слишком громкими или слишком трусливыми. Слишком предсказуемыми. Только один застрял в голове — и я не могу его выковырять, как занозу, которая сидит глубже, чем кажется. — Он тебя достал, — тихо говорит Чимин. Это не вопрос. Это утверждение. — Тот альфа из библиотеки. Чон Чонгук. Тот, из-за кого ты краснеешь уже второй день. Тот, кто смотрел на тебя так, что ты до сих пор не можешь забыть. Тот, кому ты рассказал о нём в тот же день, как выбежал из библиотеки, помнишь? Ты прибежал ко мне в аудиторию, белый как мел, и полчаса не мог остановиться. А потом сказал: «Чимин, я никогда так не дрожал». — Я не краснею из-за него, — огрызаюсь я, но звучит жалко даже для меня самой. Потому что это ложь, и мы оба это знаем. Чимин не отвечает сразу. Он смотрит на меня своими тёмными, внимательными глазами, и в воздухе между нами плывёт сладкий запах цветущей сакуры — успокаивающий, тёплый, тот, который всегда действовал на меня как мягкое одеяло. Но сейчас даже сакура не помогает. Внутри всё горит. — Ты можешь мне сказать, — наконец произносит он, и его голос становится тем самым — мягким, почти вкрадчивым, каким он говорит только со мной и Джином. — Ты уже рассказал, что случилось. В тот же день. Я всё помню. Но ты не рассказал, что ты чувствуешь сейчас. Через два дня. Я поднимаю голову. Смотрю на Чимина — его кукольное лицо, острый подбородок, маленькие губы, которые сейчас сжаты в тонкую линию. Он ждёт. Он не давит. Он просто сидит и смотрит на меня, и в его взгляде нет ни капли жалости — только тёплая, спокойная готовность слушать. Пахнет от него сакурой, свежей, весенней, и этот запах почему-то не раздражает меня сегодня, хотя обычно я не люблю сладкие ароматы. Наверное, потому что Чимин — исключение из всех правил. — Он понюхал меня, — говорю я. Голос почти не дрожит — я контролирую его, я умею это делать, я годами тренировался держать лицо при любых обстоятельствах. — В библиотеке. Он сделал вдох — специально, я видел, как работают его ноздри, — и его зрачки расширились. Стали чёрными, Чимин. Как будто он что-то почувствовал. Но это невозможно. У него блокаторы. У всех альф здесь блокаторы. Он не мог учуять мой запах. Нигрони. Тяжёлый, мужской, неправильный. Тот, от которого все морщатся. Чимин не перебивает. Он просто смотрит и слушает. — Его пальцы сжались в кулак, — продолжаю я, и слова льются уже легче, потому что я говорил это уже сто раз — себе в зеркало, в подушку, в потолок ночью, когда не мог уснуть. — Я видел. Он смотрел на меня так, будто я — проблема, которую надо решить. Или... будто я — что-то, что он хочет. Я не знаю. Но он не морщился. Ты понимаешь? Он не сморщился, как все остальные. Он не спросил, почему я так пахну. Он не сказал, что я ошибка природы. Он просто... дышал. И смотрел. Чимин молчит. Секунду. Две. Три. Потом откидывается на спинку стула и смотрит в потолок, где медленно крутятся лопасти вентилятора, и солнечные блики пляшут на его лице. — Ты испугался? — спрашивает он наконец. Я усмехаюсь. В этой усмешке — всё моё естество. Я не отступаю. Я никогда не отступаю. Я — тот, кто заставил плакать декана (почти), кто разбил сердце трём альфам, не моргнув глазом, кто говорит то, что думает, даже если за это можно получить по лицу. — Я спровоцировал его, — говорю я. — Я сказал, что заставлю его пожалеть, что он ко мне подошёл. А потом, когда уходил, задел плечом. Специально. Пусть знает, что я не боюсь. — Ты псих, — выдыхает Чимин. В его голосе нет ужаса — только усталая нежность человека, который давно смирился с тем, что его лучший друг не умеет держать язык за зубами. — Ты мог умереть, Тэ. Это Чон Чонгук. Ты знаешь, что он сделал с тем альфой с экономического? — Сломал челюсть. Ты уже сто раз рассказывал. — А ты знаешь, что он сделал с бетой-парнем с юридического? Тот пытался его подкараулить у раздевалки. Никто не знает, что именно произошло — но парень перевёлся на следующий день. Говорят, Чонгук просто посмотрел на него. Просто посмотрел. — Я не боюсь взглядов, — пожимаю я плечами, возвращаясь к пасте, которая уже почти остыла. — И челюсть мне пока никто не ломал. Не испытывай судьбу, — Чимин качает головой, но в его глазах уже не ужас, а что-то другое. Уважение, наверное. Или обречённость человека, который давно понял, что меня не переделать. Справа от нас за столик садятся три омеги с младшего курса — я их не знаю, но они бросают на меня быстрые, любопытные взгляды. Одна из них — с длинными светлыми волосами — шепчет что-то подруге, и та хихикает. Я не обращаю внимания. Пусть шепчутся. Пусть обсуждают. Я привык быть центром чужих сплетен. Ещё одна официантка проносится мимо с подносом, полным чашек зелёного чая и маленьких пирожных, и я на секунду отвлекаюсь на запах свежей выпечки — он смешивается с ароматом сакуры от Чимина и с моим собственным нигрони, который я чувствую только когда блокаторы начинают слабеть. — В общем, я в порядке, — подвожу я итог, хотя ни капли в это не верю. — Это было просто... странно. Он странный. И я не хочу думать о нём. — Но ты думаешь, — Чимин не спрашивает, он утверждает. И смотрит на мои щёки, которые так и не перестали розоветь, несмотря на холодный воздух кондиционера и стакан ледяной воды, который я машинально допиваю до дна. — Я думаю о том, что мне нужно сдать зачёт по психологии, — вру я. Мы оба знаем, что я вру. Потому что последние два дня я думаю только о чёрных глазах, широких плечах и том, как кадык дёрнулся на его шее, когда он сглатывал. Чимин вздыхает, но не давит. Он знает меня слишком хорошо, чтобы лезть в душу, когда я не готов открываться. Он уже получил свой кусок правды в тот день, в аудитории, когда я прибежал к нему с трясущимися руками. Остальное придёт позже — или не придёт никогда. — Ладно, — говорит он, тянется к моему пирожному и откусывает половину. Малиновая начинка пачкает его губы, и он вытирает их тыльной стороной ладони — небрежно, по-детски. — Не хочешь говорить — не говори. Но если ты ещё раз покраснеешь при мне, я вызову скорую. Решу, что у тебя сердечный приступ от переизбытка эмоций. — Иди ты, — беззлобно огрызаюсь я, и это звучит почти как ласковое «отстань». Чимин смеётся — звонко, заразительно, так, что пара бет за соседним столом оборачивается и улыбается. Я тоже улыбаюсь, но не так, как обычно. Не той колючей улыбкой, которая отпугивает людей и заставляет альф нервничать. А другой — настоящей, той, что Чимин видит, только когда мы остаёмся вдвоём. В углу столовой кто-то громко смеётся — компания альф празднует день рождения, судя по торту в центре стола и громким тостам, которые они произносят каждый раз, когда кто-то поднимает бокал. В другом конце зала официантка роняет поднос, и звон посуды перекрывает все разговоры на несколько секунд — кто-то охает, кто-то смеётся, жизнь идёт своим чередом. Студенты едят, пьют, смеются, ссорятся, мирятся. А я сижу и смотрю в окно, где медленно кружатся жёлтые листья, и думаю о том, что Чимин прав. Я краснею уже второй день. И я не могу перестать думать о нём. Чёрт бы побрал этого Чон Чонгука с его чёрными глазами и странным, необъяснимым вниманием к моему запаху.

***

Дом, в котором я живу с родителями, находится в самом престижном районе Сеула — Ханнам-донг, где за каждым забором прячется особняк стоимостью в несколько миллиардов вон, а по улицам разъезжают машины, которые стоят дороже, чем квартиры большинства моих однокурсников. Трёхэтажное здание из серого камня, с широкими окнами от пола до потолка, аккуратно подстриженным садом и фонтаном посреди подъездной аллеи — мой отец любит симметрию и порядок, поэтому газоны здесь всегда идеальны, а дорожки посыпаны мелкой белой крошкой, которая хрустит под подошвами, когда я иду от калитки до входной двери. Внутри — мраморные полы, хрустальные люстры, картины в массивных рамах и тишина, которая давит на уши, потому что родители редко бывают дома одновременно, а прислуга обучена передвигаться бесшумно. Я вырос в этом холоде и научился не замечать его. Дом — это просто место, где я сплю, храню свои вещи и иногда ем, если повар готовит что-то, что я люблю. Уюта здесь нет, и никогда не было. Зато есть высокоскоростной интернет, огромная кровать с ортопедическим матрасом и дверь, которую можно запереть изнутри. Сегодня я захожу в дом позже обычного — после пары со статистикой я задержался в библиотеке, чтобы доделать домашнее задание, а потом долго бродил по коридорам, пытаясь выветрить из головы разговор с Чонгуком. Не выветрил. Он застрял там, как заноза: его голос, его слова, его взгляд, когда он сказал «я хочу посмотреть, как ты будешь стоять на своих». Что, чёрт возьми, это должно было значить? Угроза? Вызов? Альфачья игра, в которой я — пешка? Или что-то другое, чему у меня пока нет названия? Я не знаю. Но думаю об этом всю дорогу от университета до дома — пока водитель отца везёт меня на чёрном «Мерседесе» через весь город, пока я смотрю в окно на огни, которые зажигаются в сумерках, пока мы въезжаем в ворота и паркуемся у входа. Водитель открывает мне дверь, я киваю ему и захожу в дом, даже не разуваясь — прохожу через холл, поднимаюсь по широкой лестнице на второй этаж и сворачиваю налево, в своё крыло. Моя комната — это моя территория. Здесь никто не командует. Здесь я могу быть собой — острым на язык, дерзким, уставшим от бесконечного притворства. Стены выкрашены в тёмно-синий цвет, на потолке светодиодные ленты, которые я могу менять с пульта — сегодня они горят тёплым жёлтым, потому что я хочу хоть немного уюта. Шкафы с одеждой занимают целую стену, напротив — огромная кровать, застеленная серым постельным бельём, на подоконнике — несколько книг и пустая чашка из-под кофе, которую я забыл унести на кухню уже три дня назад. Я бросаю рюкзак на пол, скидываю кроссовки и падаю на кровать лицом в подушку, чтобы минуту просто не видеть никого и ничего. В доме тихо. Где-то внизу, на первом этаже, горничная пылесосит гостиную — я слышу приглушённый гул мотора. Повар гремит кастрюлями на кухне, готовит ужин, который я, скорее всего, не буду есть, потому что нет аппетита. Родители, как обычно, на работе. Я один. Снова. Я лежу так минуту, две, пять. Потом переворачиваюсь на спину, достаю телефон из кармана брюк и разблокирую его. Экран заливает светом потолок — десятки уведомлений из университетских чатов, два сообщения от Чимина (смайлик и «Ты как?»), одно от Джина (фото его ужина с подписью «вот как выглядят калории, которые я не буду считать») и куча уведомлений из Instagram. Лайки, комментарии, новые подписчики — обычный вечер для человека, чей профиль считается одним из самых популярных среди омег Хансоля. Я пролистываю всё это без интереса, отвечаю Чимину коротким «жив», ставлю сердечко на фото Джина и уже собираюсь отложить телефон в сторону, чтобы принять душ и забыть этот день, как вдруг — одно уведомление. Свежее. Всего несколько секунд назад. «Чонгук_97 подписался на вас». Я замираю. Телефон замирает в моей руке, и я смотрю на экран, как загипнотизированный, перечитывая эту короткую строчку снова и снова. Чонгук_97. Чон Чонгук. Тот, кто сказал мне «ты пахнешь неправильно». Тот, кто смотрел на меня в библиотеке так, будто я — единственная загадка в комнате. Он нашёл меня. Он нашёл мой профиль. И он подписался. Я не подписан на него. Я даже не искал его — принципиально, потому что не хочу давать ему ни малейшего повода думать, что он меня заинтересовал. Но он сам пришёл. Нашёл. Нажал кнопку. Теперь он будет видеть мои фотографии, мои сторис, мою жизнь за пределами университета. Он будет знать, где я бываю, что я ем, какую музыку слушаю, с кем встречаюсь. И эта мысль — одновременно ужасающая и... почему-то волнующая. — Чёрт, — шепчу я в пустоту комнаты. Мой палец зависает над экраном. Что делать? Подписаться в ответ? Это будет выглядеть как слабость. Игнорировать? Тогда он подумает, что я боюсь. Заблокировать? Слишком радикально. Слишком... заметно. Я не хочу, чтобы он знал, как сильно меня это задело. Я выбираю четвёртый вариант: ничего не делаю. Не подписываюсь, не блокирую, не пишу в директ. Просто смотрю на его аватарку — тёмное фото, где он стоит спиной к камере на фоне заката, широкие плечи, татуировки на руках — и читаю его username, запоминая каждую букву. Потом откладываю телефон на тумбочку, закрываю глаза и слушаю, как бьётся моё сердце — слишком громко, слишком быстро. Он подписался.