пжлст

Я не из тех, кто ходит в художественные галереи по собственной воле. Честно говоря, я вообще не из тех, кто ходит куда-то по собственной воле, если это не связано с кофе, книгами или возможностью позлить кого-нибудь своим острым языком. Но Джин любит красивые вещи. Картины, статуи, инсталляции, особенно те, которые можно сфотографировать и выложить в Instagram с подписью «культура — это мой второй скин». Поэтому когда он сказал, что в галерее «Хансо» открылась выставка молодого фотографа, чьи работы «меняют представление о теле», я согласился поехать с ним только потому, что Джин обещал угостить меня ужином в том итальянском ресторане, куда я хотел попасть уже месяц. И ещё потому, что в тот вечер мне не хотелось сидеть дома, пялясь в потолок и перечитывая уведомление о том, что Чонгук подписался на меня в Instagram. Три дня прошло с того момента. Три дня я не подписывался в ответ, не заходил на его страницу, не искал его имени в поиске. Три дня я врал себе, что мне всё равно. Галерея «Хансо» находится в старом здании в районе Самчхон-дон, где узкие улочки петляют между традиционными корейскими домами ханок и современными арт-пространствами. Снаружи — кирпичная кладка, кованые фонари и вывеска, на которой серебряными буквами выведено название выставки: «Кожа. Границы. Иллюзия». Внутри — белые стены, бетонный пол и свет, который падает сверху так, будто ты находишься в храме, а не в галерее. Здесь тихо — только шёпот других посетителей, редкие шаги и иногда щелчок затвора фотокамеры. Я не люблю такие места за их вычурную пустоту. Джин в восторге: он ходит от одной работы к другой, останавливается перед каждым снимком, склоняет голову то вправо, то влево и издаёт одобрительные «ммм», которые действуют мне на нервы. Я плетусь за ним, засунув руки в карманы своего чёрного пальто, и делаю вид, что рассматриваю фотографии. На самом деле я думаю о другом. О том, что сегодня утром в университете я видел Чонгука издалека — он стоял у входа в главный корпус, окружённый своими друзьями-альфами, и слушал, что говорил ему высокий парень с ярко-рыжими волосами — кажется, Хосок, один из его приближённых. Я смотрел на них всего секунду, но Чонгук, будто почувствовал мой взгляд, поднял голову и посмотрел прямо на меня через всю площадь. Я отвернулся первым. Не потому что испугался — потому что понял: если наши взгляды встретятся ещё раз, он сделает что-то, что нарушит хрупкое равновесие, которое мы установили после того разговора в коридоре день назад, когда мы договорились не приближаться друг к другу «больше чем на шаг». Он уже подписался. Он уже сделал первый шаг. Теперь моя очередь — или нет? Я не знаю правил этой игры. Я не уверен, что хочу в неё играть. — Тэ, ты вообще смотришь? — голос Джина вырывает меня из размышлений. Он стоит перед большим чёрно-белым снимком: на нём — чья-то спина, татуировки, покрывающие лопатки, и свет, падающий так, что кожа кажется почти прозрачной. — Это потрясающе. Текстура, свет, этот контраст между мягкостью и грубостью... — Угу, — говорю я, даже не взглянув на снимок. Джин вздыхает. Он знает, что я здесь не ради искусства, но, к его чести, не давит. — Я пойду посмотрю следующий зал, — говорит он, поправляя воротник своего бежевого пальто. — Ты идёшь? — Иди, я догоню. Он уходит, оставляя меня одного в полутёмном зале. Я обхожу угол и оказываюсь в маленьком тупике — здесь всего одна фотография, висящая отдельно от других, на тёмно-серой стене, подсвеченная мягким верхним светом. На снимке — профиль человека, сидящего на полу в пустой комнате, прижавшего колени к груди и спрятавшего лицо в сгибе локтя. Спина обнажена, вдоль позвоночника тянется татуировка — крупный цветок, кажется, пион, с лепестками, которые рассыпаются вниз, тают, превращаются в чёрные капли. Фотография называется «Один». В ней есть что-то такое, что останавливает дыхание. Невыдуманная боль. Тишина, которая кричит. Я стою перед ней, не в силах отвести взгляд, и не слышу, как кто-то подходит сзади, пока его тень не падает на стену рядом со мной. — Ты тоже думаешь, что это лучшая работа на выставке? Голос низкий, спокойный, без обычной холодной стали. Я медленно оборачиваюсь. Чон Чонгук стоит в двух шагах от меня. На нём чёрное пальто, расстёгнутое, под ним — простая серая футболка, которая обтягивает широкие плечи, и тёмные брюки. Волосы сегодня чуть длиннее обычного — он не зачёсывает их назад, они падают на лоб, делая его моложе и... не таким пугающим. В руках он держит маленькую чёрную книжечку — каталог выставки. Я не вижу его друзей. Он один. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. Голос получается острее, чем я планировал. — Смотрю выставку, — пожимает он плечами, и в его глазах мелькает что-то похожее на усмешку. — Удивительно, правда? Оказывается, альфы тоже могут интересоваться искусством. Не только ломать челюсти и пугать омег в библиотеках. Я не знаю, смеяться или беситься. — Я не это имел в виду, — цежу я сквозь зубы. — Что ты делаешь здесь. В этом зале. В это время. Рядом со мной. Это совпадение? — А если я скажу, что да? — его голос звучит мягко, почти лениво, но я вижу, как напряжены его плечи. — Не поверю, — отрезаю я. — Правильно, — он делает шаг ближе, и пространство между нами сжимается до одного метра. — Не поверишь. Потому что ты не из тех, кто верит в случайности. Ты из тех, кто всё контролирует. Но иногда, Тэхён, контроль — это иллюзия. Он говорит моё имя. Без «Ким», без «омега», без насмешки. Просто — Тэхён. Я чувствую, как мои щёки начинают гореть, и ненавижу себя за это. — Не учи меня жизни, Чонгук, — огрызаюсь я. — Ты меня не знаешь. — Знаю достаточно, — его взгляд скользит по моему лицу — медленно, почти нежно. — Ты краснеешь, когда злишься. Ты кусаешь губу, когда думаешь. И ты никогда не отступаешь первым. Даже когда надо бы. Я открываю рот, чтобы выдать что-то ядовитое, но в этот момент взгляд Чонгука падает на табличку рядом с фотографией. Маленькая белая карточка с надписью: «Один. Автор — Кан Соён. Цена — по запросу. Продаётся в единственном экземпляре». — Она продаётся, — тихо говорит он, и в его голосе появляется что-то новое. Решимость. — Я её покупаю. — Что? — я смотрю на него, не веря своим ушам. — Ты не можешь её купить. Я тоже хочу её купить. — Ты? — он поднимает бровь, и в его глазах снова появляется эта лёгкая усмешка. — Зачем тебе эта фотография? — А зачем тебе? — парирую я, скрещивая руки на груди. — Она красивая, — пожимает он плечами. — И напоминает мне кое о ком. — О ком? — спрашиваю я и ненавижу себя за то, что в моём голосе прозвучало любопытство. — Неважно, — он отворачивается и делает шаг в сторону выхода из тупика. — Я иду к стойке. — Нет, стой! Я хватаю его за рукав, и он замирает. Мои пальцы сжимают чёрную ткань его пальто, я чувствую тепло его руки через тонкую ткань рубашки. — Я сказал — я тоже хочу её купить. Мы оба смотрим на мою руку на его рукаве. Я не убираю её. — Ты всегда такой собственник? — спрашивает он тихо. — Только когда дело касается того, что мне действительно нужно. — А тебе действительно нужна эта фотография? — Да, — говорю я, хотя сам не до конца понимаю, почему. Но я чувствую, что не могу отдать ему этот снимок. Не могу позволить ему забрать частицу этой боли, этого одиночества, которое я узнал на фото. Потому что это моё одиночество. Я знаю его слишком хорошо. Чонгук смотрит на меня долгим взглядом, потом переводит взгляд на фотографию, потом снова на меня. — Хорошо, — говорит он. — Пусть будет аукцион. — Что? — Аукцион, — повторяет он, и в его глазах загорается опасный огонь. — Подходим к стойке, спрашиваем цену, и кто предложит больше — тот и забирает. Без обид. — Ты серьёзно? — Я никогда не шучу, когда дело касается искусства. Или тебя. Я не успеваю спросить, что значит «или тебя», потому что он уже идёт к выходу из тупика. Я отпускаю его рукав и спешу следом. Мы идём быстро — почти бежим, лавируя между другими посетителями. Джин, которого я замечаю у дальней стены, провожает меня взглядом, раскрыв рот, но мне некогда объяснять. Я должен успеть первым. Должен. Стойка администратора находится в главном зале, у входа. За ней сидит девушка с длинными тёмными волосами и очками в тонкой оправе. Она поднимает голову, когда мы одновременно подходим к ней и практически в унисон говорим: — Мы хотим купить фотографию «Один». Девушка моргает, переводит взгляд с меня на Чонгука и обратно, потом улыбается той вежливой улыбкой, которую продавцы в дорогих местах тренируют годами. — Фотография «Один» продаётся за двести тысяч вон, — говорит она. — Это стартовая цена. — Триста, — говорю я, даже не думая. — Четыреста, — спокойно отвечает Чонгук. — Пятьсот, — я повышаю голос, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Шестьсот, — его голос ровный, как у человека, который не привык проигрывать. — Ты с ума сошёл? — шиплю я, поворачиваясь к нему. — Это просто фотография! — Тогда зачем ты её покупаешь? — его глаза смотрят на меня спокойно, даже мягко. — Отдай её мне. — Нет, — я сжимаю кулаки. — Семьсот. — Восемьсот, — он даже не моргает. Девушка за стойкой смотрит на нас с лёгким испугом, но не вмешивается. Сзади собираются зрители — кто-то из посетителей, привлечённый нашим спором, останавливается и наблюдает. Я слышу шёпот: «это тот самый Чонгук?», «а кто это с ним?», «какой красивый омежка». Мне плевать. — Миллион, — говорю я, и в голосе звучит отчаяние. Я не хочу отдавать ему это фото. Я не хочу, чтобы он побеждал. Не в этот раз. Чонгук замолкает. Он смотрит на меня долго, очень долго. В его глазах — что-то, чего я не могу прочитать. Удивление? Уважение? Или... нежность? — Два миллиона, — говорит он тихо. — Два миллиона и... — он делает паузу. — Я забираю её. Тэхён, отдай мне эту фотографию. Пожалуйста. Слово «пожалуйста» звучит так странно из его уст, что я застываю. Он говорит «пожалуйста». Чон Чонгук. Альфа, который сломал челюсть за одно слово. Альфа, который никогда никого ни о чём не просит. Просит меня. Я молчу. Я смотрю на его глаза — тёмные, глубокие, и в них нет торжества победителя. Только что-то тёплое. Что-то, от чего внутри разливается странная, непрошеная нежность. — Проклятье, — шепчу я, отворачиваясь. — Забирай. Фотография твоя. Девушка за стойкой выдыхает — кажется, она не дышала всё это время. Она начинает оформлять покупку, а Чонгук достаёт из кармана чёрную карту и протягивает её, не глядя на цену. Я стою в стороне, скрестив руки на груди, и чувствую себя полным идиотом. Я проиграл. Я, Ким Тэхён, который никогда не проигрывает в спорах, проиграл альфе, который сказал «пожалуйста». И это бесит меня больше всего. — Ты мог просто отдать её мне, — говорю я, когда он забирает упакованную фотографию. — Ты альфа, ты сильнее. Мог бы просто взять и уйти. — Мог, — он поворачивается ко мне, и его губы трогает лёгкая, почти неуловимая улыбка. — Но я не хотел, чтобы ты думал, что я тебя боюсь. — Что? — я не понимаю. — Ты думаешь, я тебя боюсь? Чонгук, да я... — Ты красиво проигрываешь, Тэхён, — перебивает он меня, и его голос становится мягче. — Знаешь это? Твои щёки краснеют, когда ты злишься, но ты не кричишь. Ты не кидаешься на людей. Ты просто... замолкаешь. И сжимаешь кулаки. И я вижу, как ты борешься сам с собой. И это... красиво. Я теряю дар речи. Это новый удар — неожиданный, точный, в самое сердце. Он не смеётся надо мной. Он говорит комплимент. Странный, неуклюжий, но искренний. — Ты... — начинаю я, но не знаю, что сказать. — Ты точно красиво проигрываешь, — продолжает он, и его улыбка становится чуть шире. — Но ты ещё не проиграл. Фотография у меня, но... — он делает паузу. — я мог бы иногда показывать её тебе. Если ты, конечно, захочешь на неё посмотреть. — Ты что, приглашаешь меня в гости? — я прищуриваюсь, пытаясь вернуть свою обычную колкость. — Просто предлагаю, — пожимает он плечами. — Без обязательств. Без подтекста. Просто... мы оба хотим на неё смотреть. Можем делать это вместе. Я смотрю на него. На этого странного, опасного, нежного альфу, который только что выложил два миллиона за фотографию чужой боли, а потом позвал меня смотреть на неё вместе. И я не знаю, что сказать. Мой острый язык, который никогда не подводил меня, отказывается работать. Потому что подвоха нет. Он не насмехается. Он не играет. Он просто... предлагает. — Я подумаю, — говорю я наконец, и это самое слабое «нет» в моей жизни. — Подумай, — кивает он. — Я не тороплюсь. И он уходит. С фотографией «Один» под мышкой. С широкими плечами и ровной спиной. С той странной мягкостью, которую я никогда не ожидал увидеть в альфе. Я стою посреди галереи. Мои щёки горят. Джин подходит ко мне минуту спустя. — Это был Чон Чонгук? — спрашивает он, и его голос дрожит от любопытства. — Да, — говорю я. — И он только что купил фотографию, которую ты хотел? — Да. — И ты позволил? — Джин округляет глаза. — Ты? Ким Тэхён? Позволил альфе забрать то, что ты хотел? — Он сказал «пожалуйста», — отвечаю я и сам не верю, что говорю это вслух. Джин молчит. Потом медленно улыбается — той улыбкой, которая означает «я всё понял, но ничего не скажу». — Пойдём в ресторан, — говорит он, беря меня под руку. — Тебе нужно поесть. И подумать. — Подумать о чём? — О том, почему ты позволил ему выиграть, — Джин смотрит на меня с той мягкой насмешкой, которая выводит меня из себя. — Я не позволял, — огрызаюсь я. — У него просто больше денег. — Конечно, — кивает Джин. — Конечно, Тэ. Я иду к выходу, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Потому что дело не в деньгах. И не в фотографии. Дело в том, что Чон Чонгук сказал «пожалуйста». И я не смог отказать. Впервые в жизни я не смог отказать альфе. И это пугает меня больше, чем любой его кулак. — Ты думаешь, он специально это сделал? — спрашиваю я у Джина, когда мы выходим на улицу. — Что именно? — Купил фотографию. Чтобы позвать меня смотреть на неё вместе. Джин останавливается, смотрит на меня, и его глаза становятся серьёзными. — Тэ, — говорит он. — Я не знаю, что у него в голове. Но я знаю одно. Если альфа тратит два миллиона на фото, чтобы потом пригласить омегу посмотреть на него — это не просто так. Это не игра. — А что это? — Не знаю, — Джин пожимает плечами и снова берёт меня под руку. — Но тебе стоит узнать. Я молчу. Потому что он прав. Потому что я тоже хочу узнать. Потому что Чон Чонгук — загадка, которую я не могу разгадать, и это сводит меня с ума. Ужин с Джином протекает так же, как и всё, что мы делаем вместе — шумно, вкусно и с лёгким налётом абсурда.

***

Итальянский ресторан, куда он меня привёл, оказался тем самым местом, где пахнет трюфелями и деньгами. Белые скатерти, свечи в высоких подсвечниках, официанты, которые двигаются бесшумно и кланяются каждый раз, когда ставят тарелку. Джин чувствует себя здесь как рыба в воде — он заказывает пасту с морепродуктами, белую лозу и десерт, даже не глядя в меню. Я сижу напротив, ковыряю вилкой ризотто и пытаюсь делать вид, что слушаю его рассказ о том, как однажды его не пустили в клуб из-за того, что «он слишком красив и это отвлекает охрану». — Ты вообще меня слушаешь? — Джин отодвигает свой бокал и смотрит на меня поверх него. — Да, — вру я. — Тебя не пустили в клуб. Слишком красивый. Ужасная трагедия. — Тэ, — он вздыхает, и его лицо становится серьёзным. На секунду. Потому что Джин не умеет быть серьёзным дольше минуты. — Ты думаешь о нём. — О ком? — О том, кто купил фотографию, которую ты хотел, а ты позволил ему это сделать. О том, кто сказал «пожалуйста», и ты растаял. — Я не растаял, — огрызаюсь я. — Я просто... не захотел спорить. Устал. День был тяжёлый. — Конечно, — Джин поднимает бокал и делает глоток. — Ты, Ким Тэхён, который спорит с преподавателями, деканами и даже со мной, когда я говорю, что розовый — мой цвет, устал спорить с альфой, который тебе нравится. — Он мне не нравится! — Он тебя нервирует, — Джин улыбается своей широкой, лисьей улыбкой. — А это то же самое, просто в другой упаковке. Я не отвечаю. Потому что, чёрт возьми, он, кажется, прав. Мы доедаем ужин в тишине — Джин рассказывает о своих планах на выходные, я киваю и вставляю колкие замечания о том, что его вечные фотосессии — это побег от реальности, а он парирует, что моя вечная колкость — это защитный механизм. Мы оба правы, и мы оба смеёмся. Джин платит за ужин (он обещал, я не настаиваю) и вызывают такси. — Подбросить тебя? — спрашивает он, когда машина останавливается у входа в ресторан. — Нет, — качаю я головой. — Мой водитель уже ждёт. — Ты и твои родительские деньги, — Джин качает головой, но без злости. — Ладно. Тогда напиши, когда доедешь. — Напишу, мамочка, — фыркаю я и захлопываю дверцу такси. Дорога до дома занимает двадцать минут. Я смотрю в окно на огни Сеула — жёлтые, оранжевые, белые — и думаю. О нём. О том, как он сказал «пожалуйста». О том, как смотрел на фотографию. О том, каким мягким был его голос в конце. «Я мог бы иногда показывать её тебе». Что это было? Игра? Правда? Или что-то среднее, чего я пока не понимаю? Я не знаю. Но я хочу узнать. И это самое страшное.

***

Дом встречает меня тишиной. Родители ещё не вернулись — наверное, у отца переговоры, у матери — очередная благотворительная выставка. Прислуга уже разошлась по своим комнатам. Я захожу в свою спальню, скидываю пальто на кресло, кроссовки — к стене. Падаю на кровать и смотрю в потолок. Телефон в руке. Я открываю Instagram. Уведомлений много — лайки, комментарии, подписчики. Обычный вечер. Но я не смотрю на них. Я ищу одно имя. Его имя. Чонгук_97. Я не подписан на него. Но его страницу можно посмотреть. Я нажимаю. Там мало фото. Чёрно-белые. Тени, здания, закаты. Ни одного селфи. Ни одного лица. Только его руки на одной из фотографий — крупный план, татуировки, кольца на пальцах. И одна — та самая, которую он купил. «Один». Он уже выложил её? Нет. Просто отметил фотографа. Я смотрю на его подписки. Тысячи имён. Но меня интересуют не все. Я ищу тех, кого я знаю. Чимин. Подписан. Джин. Подписан. Я замираю. Он подписался на моих лучших друзей. На моих самых близких, самых важных людей. Он лезет в мою жизнь с чёрного хода. Через Чимина. Через Джина. Через тех, кто мне дорог. Мы даже не знакомы. Мы просто пару раз случайно оказались в одном месте. И он уже ведёт себя так, будто имеет право на это. — Какого чёрта? — шепчу я в пустоту. Пальцы дрожат. Я не знаю, что чувствовать — злость, страх, или... что-то другое. Тёплое. Потому что он не просто смотрит на меня. Он смотрит на тех, кто меня окружает. Это уже не случайность. Это система. Я уже собираюсь написать Чимину, предупредить, как вдруг — новое уведомление. Сообщение в директ. От Чонгук_97. Я не нажимаю на него. Я смотрю на иконку сообщения, как загипнотизированный. Мои пальцы ледяные. Сердце колотится где-то в горле. Открываю. Фотография. Он скинул мне снимок — «Один». Но не тот, что был на выставке. А тот, который он повесил у себя. Я вижу стену — тёмно-серую, почти чёрную — и на ней ту самую фотографию. В раме. Под мягким светом. Под снимком — текст. Чонгук_97: Смотри. Она уже на стене. Я смотрю на экран. Читаю. Перечитываю. И чувствую, как уголки моих губ предательски ползут вверх. Нет. Не смей улыбаться. Он вторгся в твою жизнь. Он подписался на твоих друзей. Он купил фотографию, которую хотел ты. Вы даже не знакомы. У него нет права писать тебе ночью. Тэхён_taetae: Мы не знакомы. Зачем ты мне это прислал? Отправляю. Сразу. Не думая. Ответ приходит через несколько секунд. Чонгук_97: Чтобы ты знал, что она не пропала. Что ты всегда можешь на неё посмотреть. Тэхён_taetae: Это не твоя забота. Ты меня не знаешь. Чонгук_97: Я хочу узнать. Я закатываю глаза, но внутри всё сжимается. Он говорит это так просто. Так прямо. Без игры. Тэхён_taetae: Зачем ты подписался на Чимина и Джина? Пауза. Он печатает. Стирает. Печатает снова. Чонгук_97: Я хочу знать, кто тебя окружает. Тэхён_taetae: Это называется «слежка», Чонгук. И мы даже не знакомы. Ты не имеешь права. Чонгук_97: Тогда давай познакомимся. Я замираю. Тэхён_taetae: Что? Чонгук_97: Ты сказал, мы не знакомы. Давай это исправим. Не через подписки и не через случайные встречи. А по-нормальному. Я смотрю на экран, и мои пальцы застывают над клавиатурой. Он предлагает знакомство. Обычное, человеческое знакомство. Не альфа-омега, не игра в кошки-мышки. Просто — «давай познакомимся». Но мы оба знаем, что это не будет просто. Тэхён_taetae: Ты странный. Чонгук_97: Я знаю. Тэхён_taetae: И навязчивый. Чонгук_97: Это тоже. Тэхён_taetae: И у тебя нет чувства меры. Чонгук_97: Перечисли всё, что тебе во мне не нравится. Я подожду. Я смотрю на экран, и слова застревают в горле. Потому что я не могу перечислить. Потому что он... нравится мне. Несмотря на всё. Вторжение. Подписки. Фотографию. Несмотря на то, что мы не знакомы, а он уже ведёт себя так, будто мы — нет, не так. Будто я — его. И это бесит меня больше всего. Тэхён_taetae: Фотография красиво висит. Чонгук_97: Я знал, что тебе понравится. Тэхён_taetae: Я не сказал, что понравилось. Я сказал, что красиво висит. Это разные вещи. Чонгук_97: Угу. Спокойной ночи, Тэхён. Я смотрю на сообщение. Оно такое простое. Такое... мягкое. Никаких «омега», никаких подколов. Просто — спокойной ночи. Мы не знакомы. Но он желает мне спокойной ночи. Тэхён_taetae: Подпишешься ещё на кого-то из моих друзей — я тебя заблокирую. Чонгук_97: Не заблокируешь. Тэхён_taetae: А вот и заблокирую. Мы не знакомы, Чонгук. У тебя нет прав на моих друзей. Пауза. Чонгук_97: Тогда дай мне право. Познакомься со мной. Я не отвечаю. Кидаю телефон на подушку, закрываю глаза и чувствую, как внутри всё дрожит — от злости, от смеха, от странного, тёплого чувства, которое я не могу назвать. Он подписался на Чимина и Джина. Он следит за мной. Он купил мою фотографию (не мою — ту, которую я хотел). Он прислал её мне ночью. Он сказал «давай познакомимся». И он сказал «спокойной ночи» так, будто имеет на это право. А у него нет прав. Мы не знакомы. ...Правда ведь? Я беру телефон и ставлю ему лайк на сообщение с фотографией. Просто лайк. Без слов. Пусть знает, что я видел. Пусть знает, что мне... всё равно. (Не всё равно.) Через минуту приходит уведомление. Чонгук_97: Спокойной ночи. Просто. Без подписей. Без ссылок на фото. Я закрываю телефон, прячу лицо в подушку. Мы не знакомы — но он уже часть моей ночи.