пжлст

Новый дом пах деревом, солнцем и чем-то неуловимо сладким — может, цветами с крыльца, может, нашими запахами, которые смешивались в каждом уголке. Дом был большим. Слишком большим для двоих. Гостиная с камином, кухня, где мы готовили завтраки и спорили о том, кто моет посуду, спальня с огромной кроватью и окнами на сад. И три детские комнаты. Три. Родители «совсем не намекали». — Посмотри, какие окна, — сказала мама Чонгука, когда мы впервые показывали ей дом. — Светло, уютно. Для малыша самое то. — И розовые стены, — добавила моя мать, поправляя штору. — Можно перекрасить, конечно, но розовый — это для девочки. — Мам, — я вздохнул. — Что? — она сделала невинные глаза. — Я просто говорю. Чонгук сжал мою руку под столом. Мы переглянулись — и оба усмехнулись. Детские пока пустовали. Мы не обсуждали детей. Слишком рано. Слишком много всего. Но комнаты были, и они ждали. Универ встретил нас шёпотом. Свадебные кольца блестели на солнце, наши фамилии в зачётках теперь были общими, и каждый взгляд, каждый поворот головы напоминал: мы — семья. Однокурсники уже не шушукались — привыкли. Кто-то поздравлял, кто-то завидовал, кто-то просто проходил мимо, но я видел, как они смотрят на наши кольца — золотые, массивные, «Булгари». Издалека видно. — Ты не устал? — спросил Чонгук, когда мы шли по коридору. — Устал, — я взял его за руку. — Но это приятная усталость. — Домой? — Домой. Дома ждали уютные вечера. Мы готовили ужин вместе, сидели на крыльце, смотрели, как заходит солнце. Иногда приезжали родители — то с пирогами, то с очередным «советом», как обустроить детскую. Мы кивали, улыбались, а потом, закрыв дверь, смеялись до слёз. — Они хотят внуков, — сказал Чонгук, когда мы в очередной раз провожали мою маму. — Они хотят, чтобы мы были счастливы, — я прижался к нему. — А мы счастливы? — Очень, — я поцеловал его в щёку. — Даже слишком. Лето приближалось. Солнце грело жарче, дни становились длиннее, и мы всё чаще говорили о свадебном путешествии — подарке моих родителей. Билеты лежали на столе: Барселона. Коста-Брава. Тёплое море, песок, пальмы, сангрия. — Ты был когда-нибудь в Испании? — спросил я, разглядывая карту. — Нет, — Чонгук обнял меня со спины. — Но теперь буду. — Ты читал про Барселону? Гауди, парк Гуэль, саграда фамилия? — Я читал про пляжи, — он поцеловал меня в шею. — И про то, что там круглый год можно ходить без одежды. — Это не круглый год. Это летом. — Значит, повезло, — он развернул меня к себе. — Мы едем летом. Мы стояли в кухне, обнявшись, и смотрели на карту. Барселона ждала. Море ждало. Свобода ждала. — Чонгук? — М? — Спасибо, что согласился. — На что? — Жить со мной. Строить дом. Ехать в Испанию. — Тэхён, — он погладил меня по щеке. — Я бы поехал с тобой даже в Антарктиду. — Там холодно. — Я согрею. Я улыбнулся. Он поцеловал меня. А в трёх пустых комнатах на втором этаже пахло краской и надеждой. И может, родители не так уж и ошибались. Может, однажды эти стены услышат детский смех. Но не сегодня. Не завтра. А пока — мы. Наше море. Наша Барселона.

***

Тэхён упал на кровать в их номере отеля и не шевелился. Сессия выжала его сухим — ночи за учебниками, кофе литрами, редкие перерывы на сон и ещё более редкие на поцелуи. Чонгук был рядом, но казалось, что они виделись урывками: утром, когда он приносил кофе, вечером, когда падал рядом и засыпал мгновенно. — Я умер, — простонал Тэхён в подушку. — Не умер, — Чонгук стащил с него кроссовки, потом футболку. — Ты в Барселоне. На море. — Море подождёт. Я сейчас усну. — Поспи. Я разбужу. Чонгук укрыл его одеялом, поцеловал в макушку и ушёл в душ. Тэхён слышал шум воды, чувствовал запах лосьона после бритья, который Чонгук всегда брал с собой, и думал о том, как же ему повезло. Он не помнил, как уснул. Проснулся от того, что за окном светило солнце, в комнате пахло морем и завтраком. Чонгук сидел рядом, на тумбочке дымились две кружки кофе. — Доброе утро, — сказал он. — Мы в Барселоне? — Мы в Барселоне. — Ура. Дни потекли медленно, сладко, как мёд. Они просыпались поздно, шли на пляж — тёплый песок, голубая вода, чайки кричат, а он не шумит. Плавали, загорали, ели паэлью и пили сангрию. Чонгук купил смешную соломенную шляпу, Тэхён смеялся и фотографировал. Вечерами гуляли по Барселоне — смотрели на дома Гауди, блуждали по извилистым улочкам, терялись и находились снова. — Здесь хорошо, — сказал Тэхён, сидя на ступенях парка Гуэля. — Здесь хорошо, потому что ты рядом, — ответил Чонгук. Он был другим здесь. Не тем напряжённым альфой, который вечно кодит и разбирается с отчётами. Он был просто мужем. Тёплым, заботливым, немного глупым в этой соломенной шляпе. В одну из ночей они лежали на кровати, за окном шумело море, в комнате было душно, и Тэхён почти засыпал, чувствуя, как Чонгук гладит его по животу. — Тэхён, — тихо позвал он. — М? — Я хочу поговорить. Тэхён открыл глаза, повернулся к нему. Чонгук лежал на боку, подперев голову рукой. В его глазах не было привычной стальной серьёзности — только мягкость и что-то новое, чему Тэхён пока не знал названия. — О чём? — О малыше, — выдохнул Чонгук. Тэхён замер. Сердце пропустило удар. — О каком малыше? — О нашем, — Чонгук провёл пальцами по его животу. — Я хочу, чтобы мы сделали ребёнка. — Чонгук, мы только поженились... — Знаю. Но я думал. Долго, — он посмотрел Тэхёну в глаза. — У меня остался последний год учёбы. Я смогу работать удалённо, помогу тебе закончить. Ты не обязана уходить в академ. — Уходить в академ? — Родители помогут, — он погладил его по щеке. — Мои и твои. Они хотят внуков. Ты же видел, как они обставили те комнаты. — Я видел, — Тэхён усмехнулся. — Я не тороплю тебя, — Чонгук взял его за руку. — Я просто говорю, что мы готовы. Финансово, морально, во всех смыслах. У нас есть дом, есть поддержка, есть мы. Я хочу растить ребёнка с тобой. — А если я не смогу? — Сможешь, — Чонгук поцеловал его в лоб. — Ты сильный. Ты справишься со всем. А я буду рядом. Тэхён молчал. Смотрел на их сплетённые пальцы, на золотые кольца, на блеск луны за окном. — Ты правда этого хочешь? — Правда, — Чонгук кивнул. — Я хочу слышать его смех в нашем доме. Хочу видеть, как ты держишь его на руках. Хочу, чтобы у нас была семья. Не только мы с тобой. — А если я боюсь? — Я буду бояться за двоих, — он улыбнулся. — А потом перестану, когда увижу, что у тебя всё получается. Тэхён выдохнул. Медленно, шумно. — Ладно, — сказал он. — Давай попробуем. — Что? — Чонгук не поверил. — Давай сделаем ребёнка, — Тэхён сел на кровати, посмотрел на него. — Но если ты сейчас же не снимешь штаны, я передумаю. Чонгук рассмеялся — громко, счастливо — и повалил его на подушки. За окном шумело море. В комнате пахло клубникой, нигрони и началом новой жизни.

***

Солнце давно уже поднялось, но в номере было прохладно — кондиционер работал на всю, а они лежали в спутанных простынях, мокрые, счастливые, обессиленные. Тэхён уткнулся носом в грудь Чонгука и не хотел шевелиться. Чонгук гладил его по голой спине, лениво, почти сонно. — Ещё раунд? — прошептал он. — Я труп, — ответил Тэхён в его кожу. — Похорони меня здесь. — Здесь дорого хоронить. — Тогда реанимируй. Чонгук усмехнулся, хотел что-то ответить, но телефон Тэхёна завибрировал — сначала тихо, потом настойчивее. Чимин. Видеозвонок. — Он знает, что мы в Испании? — Чонгук приподнял бровь. — Он звонит в любое время суток, — Тэхён потянулся к тумбочке. — Может, Юнги опять его бесит. Тэхён принял вызов. На экране возникло лицо Чимина — заплаканное, красное, с глазами, полными слёз и счастья. Он не мог говорить, только всхлипывал и улыбался. — Чимин? Ты чего? — спросил Тэхён. Чимин трясущейся рукой перевернул камеру. Тэхён увидел ванную, раковину, на которой лежал электронный тест. И в ту же секунду раздался писк — громкий, отчётливый, радостный. На экране загорелось: «беременен». — Он положительный, — прошептал Чимин, и голос его срывался. — Тэхён, он пищит. Слышишь? Он пищит от счастья! Камера дёрнулась, и Тэхён увидел Юнги. Тот стоял за спиной Чимина, в одних штанах, лохматый, заспанный, но с улыбкой, которую Тэхён не видел никогда — такой широкой, такой счастливой, такой тихой. — Мы беременны, — сказал Юнги. Голос дрожал, но он улыбался. — Мы беременны! — Чимин снова повернул камеру на себя, слёзы текли по его щекам, а он смеялся и плакал одновременно. — Я беременен, Тэхён! Ты слышишь? — Слышу, — Тэхён сел на кровати, забыв, что он голый. — Я слышу, Чимин. Поздравляю. — Ты будешь крёстным, — Чимин всхлипнул. — Обещай. — Обещаю, — Тэхён улыбнулся. — Но только если ты перестанешь плакать. — Я не могу перестать! — Чимин почти кричал. — У меня внутри человек! — Пока только клетки, — поправил Юнги из-за кадра. — Человек! — заорал Чимин, рыдая и смеясь одновременно. — Мой человек! Чонгук пододвинулся, обнял Тэхёна за плечи, заглянул в экран. — Поздравляю, — сказал он. — Вы будете хорошими родителями. — Ты тоже будешь крёстным, — Чимин ткнул пальцем в камеру. — Вы оба. — Мы согласны, — Чонгук кивнул. Юнги подошёл ближе, обнял Чимина со спины, положил подбородок ему на плечо. На экране было видно, как Чимин прижимается к нему, как его плечи всё ещё дрожат. — Мы не знаем, как сказать родителям, — сказал Юнги. — Но вы — первые. — Это честь, — Тэхён улыбнулся. — Привозите сувениры, — Чимин шмыгнул носом. — И обнимашки. — Привезём, — пообещал Тэхён. Чимин улыбнулся — сквозь слёзы, сквозь счастье, сквозь страх — и отключился. Тэхён опустил телефон, посмотрел на Чонгука. — Они будут родителями, — сказал он. — Мы будем дядями, — ответил Чонгук. — Самыми лучшими. — Самыми лучшими, — повторил Чонгук и поцеловал его в висок. За окном шумело море. В Испании был полдень, в Сеуле — вечер. А где-то там Чимин и Юнги праздновали начало новой жизни. Тэхён закрыл глаза и улыбнулся. Телефон погас. В комнате стало тихо — только море шумело за окном и их дыхание. Тэхён смотрел на экран, где ещё не погасла улыбка Чимина, его мокрые глаза, его счастье. Чонгук молчал. Тэхён чувствовал, как напряглись его плечи, как сжалась рука, которая лежала на его талии. — Чонгук? — позвал он. — Они обогнали нас, — глухо сказал Чонгук. — Что? — Чимин и Юнги. Они беременны, — он повернулся к Тэхёну, и в его глазах Тэхён увидел то, чего не видел никогда — не нежность, не страсть. Азарт. — А мы — нет. — Мы только начали пытаться... — Недостаточно, — Чонгук сел на кровати, провёл рукой по волосам. — Мы делали это для удовольствия. А они — для дела. — Ты серьёзно? — Тэхён приподнялся на локтях. — Серьёзнее не бывает, — он посмотрел на Тэхёна с вызовом. — Мы должны их догнать. — Чонгук, это не соревнование... — Это марафон, — перебил он. — И мы проигрываем. Тэхён хотел возразить, но Чонгук уже навис над ним, уже целовал — жадно, голодно, будто хотел выиграть эту гонку прямо сейчас. С того дня начался марафон. Они трахались везде. В кровати, в душе, на балконе, где их могли увидеть соседи — плевать. Чонгук заводился с полуслова, с полувзгляда, с того, как Тэхён пил утренний кофе. Тэхён не отставал — дразнил, провоцировал, сам просил. Они кончали друг в друга по несколько раз на дню, не считая. Сбились со счёта. Забыли, какой сегодня день. — Ещё, — шептал Чонгук, входя в него в шестой раз за утро. — Не могу, — выдыхал Тэхён, но ноги уже обвивали его талию. — Можешь, — Чонгук целовал метку на его шее. — Мы должны. — Должны? — Должны. К вечеру они падали без сил. Но утром всё начиналось заново. Через неделю Тэхён не выдержал. — Чонгук, — сказал он, когда они лежали в спутанных простынях, и тело его ныло от перегрузки. — Ты не боишься, что у нас ничего не получится? — Не говори так, — Чонгук прижал его крепче. — Я просто спрашиваю. Мы делаем это каждый день. Несколько раз в день. А результата нет. — Он будет, — упрямо сказал Чонгук. — Я знаю. — Откуда? — Потому что я чувствую, — он положил руку на живот Тэхёна. — Там уже есть что-то. Просто ещё маленькое. — Ты не можешь этого чувствовать. — Могу, — Чонгук поцеловал его в пупок. — Я всё чувствую, что касается тебя. Тэхён хотел сказать, что это самообман, но не стал. Потому что, может быть, Чонгук и прав. Может быть, внутри него уже росла жизнь. Или нет. Или они просто сходили с ума. Но это было неважно. Важно было то, что они — вместе. И что этот безумный марафон не прекратится, пока они не добьются своего. — Сегодня ещё раз, — прошептал Чонгук ему в ухо. — Ты меня убьёшь. — Но ребёнок будет. Тэхён засмеялся. Чонгук засмеялся. И они снова забыли, какой сегодня день.

***

Солнце Испании осталось позади, но его тепло еще жило под кожей, когда они вернулись в Сеул. Тэхён открыл дверь их дома и вдохнул знакомый запах — дерево, чистота, немного пыли от того, что две недели никто не открывал окна. Дом ждал их. И дом ждал гостей. Чимин и Юнги приехали первыми. Тэхён открыл дверь, и Чимин набросился на него с объятиями, так крепко, что стало трудно дышать. — Ты задушишь меня, — прохрипел Тэхён, но обнял в ответ, чувствуя, как Чимин дрожит. — Я соскучился, — сказал Чимин в его плечо. — Ты пропал на две недели, даже сторис не выкладывал. — Я отдыхал от тебя, — усмехнулся Тэхён, но отстранился и посмотрел на друга. Чимин светился. Нет, не так — он сиял. Как будто внутри него горел маленький, тёплый огонь, который освещал его лицо изнутри. Тэхён перевёл взгляд на Юнги. Тот стоял позади Чимина, с сумкой, с букетом цветов и смотрел на Чимина так, будто тот был сделан из хрусталя. — Не бегай, — тихо сказал Юнги, когда Чимин сделал шаг назад. — Я не бегаю, — огрызнулся Чимин. — Ты сделал два шага за секунду, — Юнги подошёл, положил руку ему на поясницу. — Малыш не любит тряску. — Ему две недели, — Чимин закатил глаза, но послушно замер. — Ему плевать. Джин и Хосок прибыли следом. Джин с шампанским, Хосок с тортом. — Где виновники торжества? — крикнул Джин с порога. — Мы тут, — Чонгук вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. — Вы что, готовили? — удивился Хосок. — Я готовил, — поправил Чонгук. — Тэхён мешал. — Я помогал! — возмутился Тэхён из глубины кухни. — Ты поджигал салфетки. Все засмеялись. Юнги даже улыбнулся, но его рука всё ещё лежала на пояснице Чимина, и он не убирал её, даже когда Чимин тянулся за печеньем. Они сели за стол. Тэхён рассказывал про Барселону — про Саграду Фамилию, про парк Гуэля, про то, как Чонгук потерял паспорт, а потом нашёл его в стиральной машине. — Ты не рассказывал про стиральную машину! — Хосок давился смехом. — Потому что это позор, — Чонгук посмотрел на Тэхёна беззлобно. — Ты обещал молчать. — Я вру, — Тэхён подмигнул. — Ты всегда врёшь, — вздохнул Чонгук. — Поэтому ты меня и любишь. — Мой тоже врёт, — Чимин кивнул на Юнги. — Сказал, что не волнуется. А сам купил книгу «Всё о беременности». — Я читаю, — невозмутимо ответил Юнги. — Ты перечитываешь одну страницу по десять раз, — Чимин усмехнулся. — Потому что там важно, — Юнги налил ему ещё сока. После ужина, когда все пили чай с тортом, Джин задумчиво произнёс: — У Чонгука день рождения через неделю. — Точно, — Хосок хлопнул себя по лбу. — Я забыл. — Ты всё забываешь, — Джин вздохнул. — Что будем дарить? — А что он хочет? — спросил Юнги, глядя на Чонгука. Чонгук пожал плечами. — У меня всё есть. — Неправда, — Тэхён взял его за руку. — У тебя нет кофеварки, которая варит капучино. — Ты хочешь кофеварку, — понял Чимин. — Я хочу, чтобы он перестал воровать мой кофе по утрам, — ответил Тэхён. — Кофеварка — это компромисс. Все засмеялись. Джин записал в телефон: «кофеварка». Хосок предложил подарить сертификат на массаж. Чонгук посмотрел на него с подозрением, но не возразил. Юнги пообещал что-то «надёжное и практичное». Чимин сказал, что подарит то, что Тэхён захочет, потому что они теперь команда. — А хотите, — вдруг предложил Тэхён, — соберёмся тут же? На заднем дворе. Шашлыки, пиво для непьющих — сок, и просто посидим. — Отличная идея, — кивнул Джин. — Я займусь музыкой. — Я — мясом, — Хосок потёр руки. — Я — соком, — Юнги посмотрел на Чимина. — Я — собой, — Чимин улыбнулся и погладил живот. — И малышом. Все замолчали, глядя на его руку. Потом Джин поднял бокал. — За день рождения. За семью. За то, что мы все здесь. — За нас, — добавил Чонгук, глядя на Тэхёна. — За нас, — повторил Тэхён, сжимая его руку.

***

Я взялся за подготовку за неделю. Составил список, переписал три раза, вычеркнул половину, добавил новое. Торт заказал в той кондитерской, где мы брали пирожные на годовщину знакомства — шоколадный, с маскарпоне и ягодами. Чонгук любит ягоды. Украшения купил в маленьком магазинчике на окраине — гирлянды, бумажные фонарики, свечи. Джин сказал, что это выглядит как «свадьба в стиле прованс», я не понял, но согласился. Задний двор преобразился за два дня. Я развесил гирлянды на деревьях, расставил фонарики по дорожкам, накрыл стол льняной скатертью — той самой, которую мама подарила на новоселье. Чонгук ничего не замечал. Он был занят работой, приезжал поздно, уезжал рано. Я не жаловался — так даже лучше, сюрприз удастся. В пятницу, за день до праздника, я поехал за подарком. Джин и Чимин ждали меня у торгового центра. Чимин уже успел выпить два сока и съесть пирожное «за компанию» с малышом. — Долго, — сказал Чимин, когда я подошёл. — Долго, — согласился Джин. — Пробки, — отмахнулся я. — Пойдёмте, мне нужен подарок. Мы ходили по магазинам три часа. Джин предлагал парфюм, Чимин — одежду, я отказывался. Парфюм у Чонгука есть, одежду он покупает сам и не доверяет никому. — Что он любит? — спросил Джин, когда мы вышли из десятого магазина. — Он любит меня, — ответил я. — Но я не хочу дарить себя. — Скромно, — усмехнулся Чимин. — Я серьёзно, — я остановился у витрины с техникой. — Может, наушники? Его старые сломались. — Точно, — обрадовался Джин. — Наушники — это практично. Мы зашли в магазин. Чимин сел на диванчик, уставший, держался за поясницу. Юнги звонил каждые двадцать минут, Чимин отключал звонки, но я видел, как он улыбается, глядя на экран. — Он переживает, — сказал я, когда Чимин сбросил очередной звонок. — Он параноик, — ответил Чимин, но улыбка не сходила с его лица. Наушники выбрали быстро — чёрные, дорогие, с шумоподавлением. Джин одобрил, Чимин кивнул. Я расплатился, спрятал коробку в пакет. — Может, кофе? — предложил Джин. — Я устал ходить. — Я тоже, — Чимин погладил живот. — Малыш хочет есть. — Малышу две недели, — я закатил глаза. — Малышу всё равно, он хочет, — Чимин встал. Мы зашли в кафе на первом этаже. Заказали кофе, пирожные, сок для Чимина. Я смотрел в окно, думал о завтрашнем дне. Всё ли готово? Не забыл ли купить лёд? Хватит ли стульев? — Тэ, — позвал Джин. — Ты где? — Здесь, — я вернулся к реальности. — Задумался. — О чём? — спросил Чимин, жуя пирожное. — О завтрашнем дне. И о… — я замолчал. — О чём? — Джин насторожился. Я вздохнул. — О ребёнке. Мы с Чонгуком пытаемся. Уже несколько недель. Каждый день. А ничего не получается. Чимин перестал жевать. Джин поставил чашку. — Несколько недель — это не срок, — осторожно сказал Джин. — Мы начали в Испании. И продолжаем здесь. Уже больше месяца. Я перестал пить, принимаю витамины, мы делаем это… часто, — я покраснел. — А результата нет. Чимин и Джин переглянулись. — Ты делал тест? — спросил Чимин. — Нет. Я жду задержку. Но цикл нестабильный… — Сделай тест, — перебил Чимин. — Вдруг ты беременен без токсикоза? Бывает же. — Не бывает, — сказал Джин. — Бывает, — настаивал Чимин. — Моя мама говорила, что выносила меня без единой тошноты. — Твоя мама легенда, — Джин вздохнул. — Всё равно сделай, — Чимин посмотрел на меня. — Прямо сейчас. — Здесь? — я округлил глаза. — В туалете. Джин, купи тест. Джин встал, вышел из кафе, вернулся через пять минут с маленькой коробочкой. — Электронный, — сказал он. — Самый точный. Я взял коробку, пошёл в туалет. Сердце колотилось где-то в горле. Открыл упаковку, прочитал инструкцию, сделал всё, как написано. Положил тест на край раковины. Ждал. Три минуты. Пять. Одна полоска. Не беременен. Я смотрел на экран, на чёткую, одинокую полоску, и не чувствовал ничего. Пустота. Ни разочарования, ни облегчения. — Ну что? — спросил Чимин, когда я вернулся за столик. — Отрицательный, — сказал я. — Электронный тупит? — Электронные тупят, — убеждённо сказал Чимин. — Надо обычный. Джин, купи обычный. — Чимин, — начал Джин. — Купи, — Чимин посмотрел на него так, что Джин не стал спорить. Джин сходил в аптеку, принёс обычный тест — две штуки, на всякий случай. Я спрятал их в пакет, не глядя. — Сделаешь дома, — сказал Чимин. — Наверняка. А там посмотрим. — Посмотрим, — безразлично повторил я. Дома было тихо. Чонгук ещё не вернулся — задержался на работе. Я прошёл в ванную, достал обычный тест, сделал всё по инструкции. Положил на край раковины. Рядом с электронным. Одна полоска. И на втором. Одна. Я смотрел на два теста, на их одинокие полоски, и не знал, что чувствовать. Радость? Мы ещё не готовы, ещё молоды, ещё успеется. Грусть? Мы так старались. Облегчение? Страх беременности прошёл, но появился новый — а вдруг у нас никогда не получится? Я оставил тесты на краю раковины. Не выбросил. Просто оставил. Выключил свет, прошёл в спальню, сел на кровать. Сегодня день рождения мужа. Скоро двенадцать. Надо готовиться. Я встал, пошёл на кухню, достал торт из холодильника. Поставил на стол, зажёг свечи. Одиннадцать. Можно задуть. Никто не увидит. Я задул свечи. Загадал желание. — Пожалуйста, — прошептал я в пустоту. Кому — не знал. Но пусть тот, кто там наверху, услышит. Он вернулся ровно в двенадцать. Я слышал, как загудел двигатель его машины, как хлопнула дверца, как ключи звякнули в замке. Я стоял в прихожей с тортом в руках — свечи уже горели, воск капал на глазурь, и я молился, чтобы он не заметил, что я задул их час назад и зажёг снова. — С днём рождения, — сказал я, когда он вошёл. Чонгук остановился на пороге. Посмотрел на меня, на торт, на гирлянды, которые я развесил по всему дому. На столе в гостиной стояли тарелки, вилки, бокалы. Я накрыл на двоих, потому что остальные придут завтра. Сегодня был только он. Только мы. — Ты... — он не договорил. — Задувай, — я протянул торт. — А то свечи опять растают. Он шагнул ко мне, вдохнул — и задул все свечи с одного выдоха. Поцеловал меня — коротко, по-домашнему, в губы. Пах от него кофе, потом и немного усталостью. — Я сейчас, — сказал он. — Переоденусь и приду. Чай? — Чай есть, — я кивнул. — Торт шоколадный, с ягодами. — Ты мой любимый человек, — он уже шёл в спальню, стягивая пиджак. Я остался на кухне. Достал нож, разрезал торт — аккуратно, чтобы не развалить. Разлил чай по кружкам. Поставил всё на поднос, чтобы отнести в гостиную. Я не слышал, как он вернулся. Только почувствовал — воздух стал другим. Я обернулся, и замер. Чонгук стоял на коленях. Прямо на кухонном полу, в домашних штанах и растянутой футболке, и смотрел на меня снизу вверх. Его глаза блестели. Я никогда не видел его таким. — Чонгук? — я поставил нож. — Что случилось? Ты упал? — Спасибо, — сказал он. — За торт? Не стоит на коленях... — Спасибо, — повторил он. — Спасибо. Спасибо. Спасибо. Он говорил это снова и снова, как мантру. Я опустился перед ним, взял за плечи. — Чонгук, ты меня пугаешь. Что произошло? Он протянул руку. На его ладони лежал тест. Обычный, белый, с двумя полосками. Вторая была бледная, почти прозрачная, но она была. Я смотрел на эти полоски и не понимал. — Я выбросил его, — сказал я. — Там была одна. Я ждал пять минут. Я видел одну. — Вторая проявилась позже, — голос Чонгука дрожал. — Я зашёл в ванную переодеться. Увидел тест в мусорном ведре. Он лежал сверху, полосками вниз. Я перевернул его и... Он не договорил. Я взял тест из его рук, поднёс к свету. Вторая полоска была слабой, почти незаметной, но она была. Я перевёл взгляд на Чонгука. Он смотрел на меня — и в его глазах были слёзы. Не слёзы. Слёзы. — Ты беременен, — сказал он. — Не может быть, — я покачал головой. — Я же сделал тест. Я ждал. Я всё правильно сделал. — Это бывает, — Чонгук взял мои руки в свои. — Позднее проявление. Я читал. — Ты читал про тесты? — Я читал всё, что связано с беременностью, — он усмехнулся сквозь слёзы. — С того дня, как мы начали пытаться. Я смотрел на него, на тест, на его мокрое лицо. И внутри меня — там, где была пустота, — начинало что-то теплеть. Маленькое, робкое, почти невесомое. — Ты уверен? — спросил я. — Сделай ещё один, — он кивнул. — У нас есть. Я купил про запас. Я встал, пошёл в ванную. Чонгук за мной. Достал новый тест, распечатал, сделал всё, как в прошлый раз. Положил на край раковины. Ждали вместе. Смотрели на белую полоску, которая не хотела становиться двумя. — Пожалуйста, — прошептал я. — Пожалуйста, — повторил Чонгук. И вторая полоска начала проявляться. Сначала бледная, серая, почти прозрачная. Потом розовая. Потом яркая, чёткая, не оставляющая сомнений. — Беременен, — прочитал я. — Беременен, — повторил он, и его голос сорвался. Я повернулся к нему. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и плакал. Не стесняясь, не вытирая слёзы, просто плакал. — Ты будешь папой, — сказал я. — Мы будем родителями, — он шагнул ко мне, обнял, прижал к себе так крепко, что стало трудно дышать. — Торт остывает, — прошептал я в его плечо. — К чёрту торт, — он поцеловал меня в макушку. — У нас будет ребёнок. Я засмеялся. Он засмеялся. Мы стояли в ванной, обнявшись, с тестом в руке, и не могли поверить. Сегодня был день рождения Чонгука. А теперь — день рождения нашей новой жизни.

***

Торт уже съели, шампанское для непьющих и сок для Чимина давно были открыты, и все наконец уселись за длинный стол, который мы с Чонгуком накрыли на заднем дворе. Гирлянды горели мягким жёлтым светом, фонарики покачивались на ветру. Было тепло, пахло летом. После того как все выпили за именинника, мама Чонгука вдруг поднялась и сказала: — Пусть муж говорит первый тост. Чонгук посмотрел на меня, я кивнул. Он встал, поднял бокал, и я встал следом. Все заметили, что у меня в бокале не розовое вино, которое я любил, а яблочный сок. Чимин переглянулся с Юнги. Джин приподнял бровь. Хосок уставился на мой бокал, но никто ничего не сказал. Даже родители промолчали — только мамы переглянулись, но промолчали. — Я не умею говорить красиво, — начал Чонгук, и я почувствовал, как его голос дрожит. — Ты это знаешь. Но я скажу. Тэхён — лучший муж, лучший человек, лучший... всё. Я не знаю, что бы я делал без него. Спал бы в пустой квартире, пил бы чёрный кофе без карамели, и никто не воровал бы мои носки. Все засмеялись. Чонгук посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то, что видел уже много раз, но каждый раз замирал. — Я люблю тебя, — сказал он. — С днём рождения меня. Мы чокнулись. Я пил сок, он — шампанское. Мамы уже вытирали глаза — моя и его. Потом наступила моя очередь. — Я хочу сказать, — начал я, и голос вдруг сорвался. Я кашлянул, сделал глоток сока. — Чонгук — самый лучший муж. Мама Чонгука всхлипнула. Моя достала платок. — Он терпит меня, когда я кричу, когда я молчу, когда я говорю «мы не знакомы», хотя мы уже женаты. Он покупает мне карамельный кофе по утрам и не жалуется, когда я бросаю свои носки на его подушку. — Ты их не бросаешь, — тихо сказал Чонгук. — Бросаю, — я посмотрел на него. — Ты просто не замечаешь. За столом засмеялись. Я взял паузу. Посмотрел на родителей — на маму, которая уже не вытирала слёзы, а просто плакала, на отца, который сжимал её руку. Посмотрел на Чимина — он замер, держась за живот, на Юнги, который смотрел на меня с напряжённым вниманием. На Джина, который уже догадался, и на Хосока, который ещё нет. — И ещё я хочу сказать, — я перевёл взгляд на Чонгука. — Ты станешь лучшим папой. Тишина стала такой плотной, что я услышал, как фонарики скрипят на ветру. — Для моего малыша, — я положил руку на живот, где ещё ничего не было видно, но уже всё было. — Который сейчас у меня в животе. Стол взорвался. Мама Чонгука закричала. Моя мама зарыдала в голос. Чимин заплакал, прижимая руки к лицу. Джин улыбался и хлопал в ладоши. Хосок свистел. Юнги поднял бокал, но никто не чокаться — все бросились обниматься. — Ты беременен! — закричала моя мама, бросаясь ко мне. — Ты будешь дедушкой! — рыдала мама Чонгука, обнимая своего мужа. Отец Чонгука растерянно улыбался. Мой отец сжимал руку матери и смотрел на меня с гордостью. Чимин подскочил, обнял меня, уткнулся в плечо. — Мы будем рожать вместе, — прошептал он. — Вместе, — я гладил его по спине. — Только не одновременно. — Почему? — Потому что Юнги упадёт в обморок. — Он уже падал, — Чимин всхлипнул. — Когда тест увидел. Я посмотрел на Юнги. Тот стоял в стороне, сжимая руку Чимина, и улыбался. Чонгук подошёл ко мне, взял за руку. — Ты мог сказать мне первому, — тихо сказал он. — Я сказал тебе первому, — я посмотрел на него. — Вчера. В ванной. — Я про при всех. — А я люблю делать сюрпризы. Он усмехнулся, поцеловал меня — при всех, не стесняясь. Мамы заахали, Чимин захлопал, Хосок засвистел громче. — За малыша! — крикнул Джин. — За малыша! — подхватили все. Бокалы звякнули. Мы пили — кто шампанское, кто сок. За столом уже не утихали разговоры — когда, как, кто будет няней, кто купит коляску. Мамы обсуждали имена, папы кивали, Чимин и Юнги строили планы, Джин и Хосок спорили, кто будет крёстным. Я смотрел на всё это — на гирлянды, на горящие фонарики, на наших любимых, таких шумных, таких родных, — и не мог поверить. Внутри меня росла жизнь. Часть меня, часть Чонгука. Наша. — Ты как? — спросил Чонгук, обнимая меня со спины. — Счастлив, — я прижался к нему. — Очень. — Я тебя люблю. — Я знаю. Я тебя тоже. За столом кто-то крикнул «горько», и мы поцеловались — долго, нежно, обещая. Всё только начиналось.