пжлст

Новый год мы встретили на ковре перед ёлкой, с кольцами на пальцах и шёпотом вместо крика «горько». А на следующий день проснулись в спутанных простынях, и первое, что я увидел, — отблеск серебра на своей руке. Кольцо. Его кольцо. Я повернулся к Чонгуку — он уже не спал, смотрел на меня, и в его глазах было то самое, от чего у меня до сих пор замирало сердце. — Доброе утро, жених, — сказал он хрипло. — Доброе утро, — я потянулся к нему, поцеловал. — Ты не передумал? — А ты? — Нет, — я посмотрел на свою руку. — Никогда не был так уверен. Мы решили рассказать родителям сразу. Чонгук позвонил своим, я — своим. И оказалось, что они уже всё знали. Отец Чонгука сухо ответил: «Наконец-то», мать заплакала от счастья. Моя мама взвизгнула в трубку так, что я отодвинул телефон от уха. Отец взял трубку и сказал только: «Поздравляю, сын. Мы рады». — Вы знали? — спросил я. — То есть на метку мы должны были промолчать, а тут удивится? — усмехнулся отец. — И потом... он приезжал за пару дней до нового года. Просил благословения. Как в старых фильмах. Стоял на пороге, красный как рак, и просил руки. Я посмотрел на Чонгука. Он сделал вид, что изучает узор на обоях. — Ты просил у моего отца благословения? — Я уважаю традиции, — он пожал плечами, но уши у него горели. — Идиот, — я обнял его. — Самый лучший идиот. — И у своих тоже спросил, — сказал он в моё плечо. — Для меня это важно. Оказалось, что в курсе были не только родители. Юнги и Чимин признались, что помогали выбирать кольца. Чимин, конечно, предлагал что-то грандиозное — воздушный шар, Эверест, фейерверки в форме сердец. — Я говорил: «Чонгук, ты должен сделать это так, чтобы Тэхён упал в обморок от счастья», — рассказывал Чимин по видеозвонку, сияя. — А Юнги сказал: «Будь собой», — добавил Чонгук. — И это сработало, — я взял его за руку, показал кольцо в камеру. Чимин завизжал. Джин и Хосок, как выяснилось, нарядили нашу ёлку и подготовили квартиру к нашему приходу после ужина у родителей Чонгука. Джин выбрал гирлянду — золотую, тёплую. Хосок принёс шампанское и правильно подобрал музыку. — Вы всё знали? — я обвёл взглядом друзей, которые собрались у нас через неделю после нового года — отметить помолвку. — Все, — Джин поправил волосы. — Кроме тебя. Чонгук хотел, чтобы это был сюрприз. — И ты молчал? — я посмотрел на Чимина. — Он пригрозил, что отменит свадьбу, если я скажу, — Чимин сделал страшные глаза. — Не отменил бы, — Чонгук усмехнулся. — А вдруг? Мы пили вино, ели мясо, которое пожарил Хосок, и говорили о будущем. Весна. Свадьба. Решили играть весной — потому что омеги в один голос сказали: «Зимой жениться только по залёту». Чимин покраснел, Юнги кашлянул, я посмотрел на Чонгука. Он смотрел на меня. — Мы не спешим, — сказал он. — У нас всё впереди. — Да, — я налил себе ещё вина. — Всё впереди. Через пару дней я выложил в инстаграм фото — наши руки на белой простыне, кольца блестят в свете утреннего солнца. Подпись: «Согласился. Скоро свадьба. Не поздравляйте — от нас оторвёшься». Инстаграм взорвался. Уведомления сыпались как из рога изобилия — лайки, комментарии, репосты. «Омега с филфака выходит замуж за самого страшного альфу универа», «Они правда вместе?», «А я говорил!», «Свадьба весной, слышали?», «Они такие красивые». Я пролистывал сотни сообщений, и у меня кружилась голова — не от количества, а от того, что всё это происходит наяву. В универе нас встречали шёпотом. На парах я чувствовал взгляды — любопытные, завистливые, одобрительные. Кто-то подходил, пожимал руку, поздравлял. Кто-то отворачивался и делал вид, что не заметил кольца. Альфы с бизнес-факультета, которые раньше смотрели на меня с вызовом, теперь опускали глаза. Омеги шептались в коридорах, но без злобы — скорее с восхищением. — Свыклись? — спросил Чимин, когда мы пили кофе в столовой. — Похоже на то, — я откусил пирожное. — Или просто делают вид. — Какая разница, — Чимин пожал плечами. — Главное, что вы вместе. Юнги сидел рядом, читал что-то в телефоне, но я видел, как он украдкой смотрит на Чимина. Чонгук держал меня за руку под столом, и я чувствовал его кольцо на своих пальцах — холодное, гладкое, чужое. И своё — на его. Гравировка царапала кожу, когда я переплетал пальцы. Весна была уже близко. А с ней — наша свадьба.

***

Апрельское солнце лезло в окна моей старой комнаты — той самой, где я прятался от родителей, где впервые гуглил «истинные пары», где лежал на кровати и смотрел в потолок, не в силах уснуть от мыслей о нём. Сейчас здесь было душно, жарко и тесно от людей. Мать носилась с веником, хотя пол и так блестел. Чимин сидел на кровати, сжимая мой букет — пионы, белые, пышные, с едва заметной розовой каймой на кончиках лепестков. Джин стоял у зеркала, перебирал кисти. — Не дёргайся, — цыкнул он, когда я повернул голову. — Я только что тебе стрелки вывел. — Мне чешется, — пожаловался я. — Это от счастья, — Джин усмехнулся. — Терпи. Мать остановилась посреди комнаты, посмотрела на меня — в костюме, белоснежном, с кружевными вставками на груди и рукавах. Я впервые видел её такой растерянной. — Ты мой сын, — сказала она. — Сегодня ты женишься. — Мам, мы это обсуждали уже... — Я знаю, — она всхлипнула. — Я просто... ты такой красивый. Чонгуку повезло. — Это мне повезло, — я взял её за руку. Чимин закатил глаза, но Джин шикнул на него, и он сделал вид, что поправляет букет. В комнате пахло духами, лаком для волос и весной — той самой, за окном, где уже цвели деревья и солнце пекло по-летнему. — Жарко, — я провёл пальцем по воротнику. — Не трогай, — Джин дёрнул меня за руку. — Кружево помнётся. — Я задохнусь. — Потерпишь. Ради красоты. В дверь постучали. Мать открыла — в комнату заглянула Чимина мать, с подносом, уставленным пирожными. — Ой, Тэхён, — ахнула она, увидев меня. — Какой вы сегодня... — Свадебный, — закончил я. Все засмеялись. Я взял пирожное, откусил. Джин охнул, но промолчал — видимо, решил, что свадебный стресс важнее крошек на белом костюме. — Чимин, — я позвал друга. — М? — Ты взял кольца? — Да, — он похлопал по карману пиджака — кремовый, в тон моему костюму. — Здесь, только анальные, — слишком глупо для Чимина, видимо стресс. — Ты про обручальные не забудь, — Джин нахмурился. — Они у меня, в бархатной коробке. Отдам, когда приедем. Я выдохнул. Обручальные кольца мы выбрали вместе, долго мучились, но остановились на золотых «Булгари» — массивных, широких, с гравировкой. «Ты меня видишь», «Я тебя слышу». Чонгук хотел, чтобы было видно издалека. Я не спорил — он был прав. Мы и так слишком долго прятались. — А где отец? — спросила мать. — Внизу, — я кивнул. — Ждёт. Волнуется. — Все волнуются, — Джин нанёс на мои губы последний слой блеска. — Главное — не разреветься по дороге. — Я не реву, — я посмотрел в зеркало. — А Чонгук? Он уже в загсе? — Чонгук с Юнги и Хосоком выехали полчаса назад, — Чимин сверился с телефоном. — Они, наверное, уже там. Готовятся. — К чему готовиться? — К тому, чтобы не разреветься, — усмехнулся он. Джин отступил на шаг, осмотрел меня — с ног до головы, как генерал перед парадом. — Готов, — сказал он. — Благословляю. Мать подошла, поправила мне воротник — хотя он не сбился, просто надо было что-то сделать руками. — Ты счастлив? — спросила она тихо. — Да, мам, — я взял её за руки. — Очень. — Тогда поехали, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Чонгук ждёт. Мы вышли из комнаты. Я спускался по лестнице — белый костюм, кружево, кольцо на пальце. Внизу ждал отец. Он посмотрел на меня, кивнул, протянул руку. — Я горжусь тобой, — сказал он. — Я знаю, — я взял его под локоть. Мы вышли на улицу. Солнце ударило в глаза — апрельское, горячее, почти летнее. Машина с белыми лентами на крыше ждала у ворот. Чимин и Джин сели сзади, я по середине, мать и отец — впереди. Я смотрел в окно на город, который знал с детства, и чувствовал, как внутри разливается странное, щемящее спокойствие. Скоро — загс. Скоро — Чонгук. Скоро — «да».

***

Чонгук смотрел в зеркало и не узнавал себя. Не потому, что костюм сидел плохо — наоборот, идеально. Чёрный, строгий, с тонкой белой полоской на лацканах. Рубашка белоснежная, запонки — серебряные, с гравировкой, которую Тэхён выбрал сам: две переплетённые буквы «Ч» и «Т». В зеркале отражался человек, который был готов жениться. Но внутри всё дрожало как у школьника на первом свидании. — Ты чего застыл? — подал голос Юнги. Он развалился на диване в нашей спальне, в рубашке, но без пиджака, и лениво листал телефон. — Костюм нормальный. Никто не заметит, что у тебя коленки трясутся. — У меня не трясутся, — соврал Чонгук. — Трясутся, — Хосок вышел из ванной, поправляя галстук. — Я слышу, как зубы стучат. Ты бы успокоился, а то Тэхён подумает, что ты передумал. — Я не передумал, — Чонгук поправил запонки. — Я просто... волнуюсь. — Ого, — Юнги поднял бровь. — Чон Чонгук признаётся в волнении. Это исторический момент. Хосок, запиши. — Уже, — Хосок поднял телефон, щёлкнул фото. — Убери, — Чонгук швырнул в него подушкой. Хосок ловко уклонился, подушка приземлилась на Юнги. — Всё, — Юнги отложил телефон. — С тобой всё ясно. Ты влюблён. Ты женишься. Ты счастлив. А теперь прекрати трястись и дай мне доесть бутерброд. Чонгук посмотрел на часы. Час до выезда. Родители должны были заехать за ними через двадцать минут — мама настояла, чтобы ехать в загс вместе. «Ты мой сын, и я хочу быть рядом в этот день», — сказала она по телефону накануне, и Чонгук не спорил. Он вообще перестал спорить с ней, когда она узнала о Тэхёне и, вместо скандала, спросила: «Он тебя кормит нормально?» — Надень пиджак, — скомандовал Хосок. — И галстук поправь. Ты что, в зеркало не смотрелся? — Смотрелся, — Чонгук накинул пиджак. — Всё нормально? Юнги поднял голову, осмотрел его долгим, ленивым взглядом. — Нормально, — сказал он. — Тэхён не убежит, если ты костюм надел. — А если убежит? — Чонгук напрягся. — Тогда мы с Хосоком его догоним, — Юнги усмехнулся. — Ты же нас за этим позвал? Чонгук выдохнул. — За этим, — признался он. В дверь позвонили. Чонгук посмотрел на друзей. Хосок поправил галстук, Юнги нехотя поднялся с дивана. — Идём, — Юнги хлопнул Чонгука по плечу. — Встречать твою маму. На пороге стояли они. Мать — в длинном синем платье, с волосами, уложенными в высокую причёску, с глазами, которые уже блестели. Отец — в строгом костюме, с букетом белых роз для невестки. Он никогда не приносил цветы. Никогда. — Сынок, — мать обняла Чонгука, и он почувствовал, как она дрожит. — Ты такой красивый. — Мам, я всегда красивый. — Не умничай, — она отстранилась, осмотрела его с ног до головы. — Юнги, Хосок, вы молодцы. Присмотрели за ним? — Не дышали, — Хосок улыбнулся. — Боялись, что сбежит. — Не сбежал бы, — отец протянул Чонгуку букет. — Передашь Тэхёну. Мы с мамой... мы рады. Чонгук взял цветы. Розы. Белые. Огромные. Пахли так, что кружилась голова. — Спасибо, — сказал он тихо. — Поехали, — мать взяла его под руку. — Нельзя опаздывать на собственную свадьбу. В лифте все молчали. Юнги смотрел в потолок, Хосок поправлял галстук — уже в двадцатый раз. Чонгук сжимал букет и чувствовал, как ладони потеют. Пальцы скользили по кольцу — помолвочному, серебряному, с гравировкой «спасибо». Сегодня они поменяют его на золотое, массивное, «Булгари». Чтобы все видели. Чтобы никто не сомневался. — Чонгук, — позвал Юнги. — Что? — Ты не забыл, что надо говорить? — спросил Юнги. — Что? — «Да», — Хосок рассмеялся. — Главное, не ляпни «нет». — Я не ляпну. — А если ляпнешь, мы с Юнги тебя убьём. — А потом Тэхён, — добавил Юнги. Хосок задумался. — Слушай, Юнги, — сказал он. — А ты в курсе, что свидетели — это ты и Чимин? — И что? — Есть такая примета: чтобы брак был крепким, свидетели должны переспать. Юнги медленно повернул голову к Хосоку. — Я каждую ночь сплю с Чимином, — сказал он спокойно. — Это считается? — Считается, — Хосок кивнул. — Но вы уверены, что не надо ещё раз? — Чимин убьёт меня, — Юнги вздохнул. — Он не любит, когда его будят. Чонгук посмотрел на них — на этих двух идиотов, которые обсуждали чужой секс за полчаса до его свадьбы — и вдруг рассмеялся. Впервые за сегодня. Искренне, громко, от души. — Вы ненормальные, — сказал он. — Мы твои друзья, — Хосок хлопнул его по плечу. — Ненормальность входит в комплектацию. Чонгук посмотрел на них — на этих двух идиотов, которые были с ним и в горе, и в радости, и в утро перед свадьбой, когда коленки трясутся, а в глазах — слёзы. Не от страха. От счастья. — Спасибо, — сказал он. — За что? — спросил Хосок. — Что вы здесь. — А куда мы денемся? — Юнги усмехнулся. — Ты нас нанял за обед. Лифт открылся. Они вышли на улицу. Солнце ударило в глаза, апрельское, горячее, почти летнее. У подъезда ждали две машины — белый «Мерседес» для родителей и чёрный «Порше» для Чонгука, на котором он повезёт Тэхёна после загса. — Ты ведёшь? — спросил отец. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Сегодня пусть кто-то другой. Он сел на заднее сиденье «Мерседеса», рядом с матерью. Юнги и Хосок устроились впереди. Машина тронулась. Город проплывал за окном — знакомый, родной, такой же, как всегда. Но сегодня всё было другим. Сегодня был день, который изменит всё. — Чонгук? — мать взяла его за руку. — М? — Ты счастлив? Он посмотрел в окно. Там, вдали, виднелся загс — белое здание с колоннами, где его уже ждал Тэхён. В кружевном костюме, с пионами в руках, с улыбкой, от которой у Чонгука до сих пор замирало сердце. — Да, мам, — сказал он. — Очень. — Тогда поехали, — она улыбнулась сквозь слёзы. И они поехали — навстречу самой важной минуте в их жизни. Навстречу «да». Навстречу друг другу. Чонгук приехал первым. Машина остановилась у белых колонн загса, солнце ударило в окна так, что пришлось зажмуриться. Он вышел, поправил пиджак — хотя он и не сбился, просто нужно было занять руки. Юнги и Хосок вышли следом, молчали — даже они понимали, что сейчас не до шуток. В холле было прохладно, пахло цветами и старым деревом. Чонгук огляделся — высокие потолки, люстры, мраморный пол. Его родители уже ждали у входа в зал церемоний. Мать — в синем платье, с лёгким макияжем и влажными глазами. Отец — прямой, строгий, но Чонгук видел, как он сжимает край пиджака. — Ты первый, — сказала мать, обнимая его. — Он скоро будет, — Чонгук кивнул. Он отдал букет ей — белые розы, огромные, пахнущие так, что кружилась голова. «Подарите сами», — попросил он вчера вечером. Мать расплакалась, отец отвернулся к окну. Теперь она сжимала цветы и смотрела на дверь, как на сцену, где вот-вот начнётся главный спектакль её жизни. — Мам, — Чонгук взял её за руку. — Не плачь. — Я не плачу, — всхлипнула она. — Ты плачешь. — Это от счастья, — она вытерла глаза. — Иди, стой у двери. Твой жених уже едет. Чонгук встал у массивных дверей зала. Дерево, резное, тёмное, с бронзовыми ручками. За ними — его будущее. Секунды, минуты, годы. Он смотрел на часы, на дверь, на часы, на дверь. Юнги и Хосок замерли в двух шагах, не мешали. А потом дверь холла открылась. Сначала Чонгук увидел маму Тэхёна — она шла первой, в светлом платье, с улыбкой, которая говорила: «Я всё знаю, я всё одобряю, я счастлива». За ней — отец, прямой, как всегда, но в его глазах Чонгук прочитал то, что не видел никогда: гордость. А потом — он. Тэхён. Чонгук перестал дышать. Костюм белоснежный, с кружевными вставками на груди и рукавах — такие тонкие, что казались паутиной. Волосы уложены, но одна прядь упала на лоб — непослушная, живая. В руках — пионы. Белые, с розовой каймой, огромные, пышные. Они пахли на весь холл — нежно, сладко, весной. Тэхён шёл медленно, не торопясь, но Чонгук чувствовал каждое его движение, каждый шаг, каждый взгляд. Их взгляды встретились. Чонгук забыл, как дышать. Забыл, где он, какой сегодня день, кто эти люди вокруг. Он видел только его. Своего. Наконец-то. После двух дней разлуки — самых долгих дней в его жизни, когда они готовились порознь, не виделись, не целовались, только переписывались по ночам короткими «скучаю» и «скоро». Два дня. Вечность. Тэхён улыбнулся — той улыбкой, от которой у Чонгука подкашивались колени. И Чонгук понял, что сейчас, на глазах у родителей, у друзей, у всего мира, он готов разреветься. Как ребёнок. Как дурак. Как счастливый человек. — Красивый, — прошептал Хосок за спиной. — Заткнись, — так же тихо ответил Юнги. Чонгук не слышал их. Он смотрел на Тэхёна, который подошёл к нему, остановился в шаге, и между ними было только тепло, запах пионов и тишина, в которой умещалась целая жизнь. — Привет, — сказал Тэхён. Голос чуть дрожал. — Привет, — ответил Чонгук. Его голос не дрожал — он вообще не был похож на голос. Скорее на выдох. — Ты плачешь? — Нет. У меня аллергия на цветы. — Врёшь. — Вру, — Чонгук сделал шаг вперёд, взял его за руку. Пальцы Тэхёна были холодными, но он не отпустил. — Ты такой... — он не договорил, потому что слов не было. — Какой, — поправил Тэхён. — Какой, — послушно повторил Чонгук. — Ты такой красивый, что я забыл все слова. — Ты и так их мало знаешь, — Тэхён усмехнулся, но в его глазах блестели слёзы. — Хватит болтать, — раздался голос чиновницы, которая вышла из зала. — Вы готовы? Чонгук посмотрел на Тэхёна. Тэхён на Чонгука. — Да, — сказали они почти одновременно. Чиновница улыбнулась, открыла массивные двери. Оттуда пахло деревом и торжеством. Внутри играла тихая музыка — та самая, которую они выбрали вместе, лёгкая, струнная, как утренний ветер. Чонгук сжал руку Тэхёна. — Идём? — спросил он. — Идём, — ответил Тэхён. И они вошли.

***

Двери открылись. Я сделал вдох — и замер. Оттуда, из глубины зала, лился свет. Апрельский, золотой, он струился сквозь высокие окна, падал на белый мрамор, на цветы — пионы, целое море пионов, белых с розовой каймой, — на лица наших близких, которые смотрели на нас с надеждой и любовью. И на него. Чонгук стоял у постамента, в чёрном костюме, с белой розой в петлице, и смотрел на меня. Только на меня. Чонгук шагнул ко мне. Первым. Нарушил все правила, все ритуалы, все «как принято». Он просто подошёл и взял меня за руку. — Вместе, — сказал он. Не спросил. Не предложил. Сказал. — Вместе, — ответил я. Мы повернулись к залу. Мои родители — справа, его — слева. Друзья — Чимин, Джин, Юнги, Хосок — замерли в первом ряду, и я видел, как у Чимина уже блестят глаза, как Джин поправляет ему воротник, но смотрит на нас. Юнги положил руку на плечо Чимина — просто так, чтобы он знал, что он рядом. — Пошли? — спросил Чонгук. — Пошли, — я сжал его ладонь. Мы шагнули. С одной ноги. Левой. Не знаю, почему левой — может, так надо, может, сердце подсказало. Музыка — струнная, нежная, как утренний ветер — обняла нас, понесла вперёд. Я не смотрел под ноги. Я смотрел на него. Чонгук шёл ровно, спокойно. Но я чувствовал, как дрожит его рука. Тот, кто никогда не дрожал — ни в библиотеке, ни в галерее, ни на парковке, ни когда входил в меня без защиты, — сейчас дрожал. И от этой дрожи у меня внутри всё переворачивалось. Каждый шаг отдавался в сердце. Каждый удар — как обещание. Я вспоминал: библиотека, его голос «это моё место». Галерея, «я куплю её». Вечеринка, балкон, «я хочу, чтобы ты был счастлив». Заправка, кофе, его красные глаза. Чеджу, бассейн, звёзды. Ёлка, колено, кольцо. Всё это вело сюда. К этому шагу. К этому залу. К нему. Мы остановились у постамента. Чонгук отпустил мою руку, но только чтобы взять за обе — сжать пальцы, провести большими пальцами по костяшкам, по кольцу — помолвочному, серебряному, с гравировкой «пжлст». — Ты... — начал он и замолчал. — Какой, — подбодрил я. — Такой, — он не договорил. Просто смотрел. В его глазах было что-то, чему я не знал названия. Не любовь — она всегда была. Не нежность — она приходила и уходила. Благоговение. Он смотрел на меня так, будто я был не человеком. Явлением. Чудом. Единственным чудом в его жизни. — Дыши, — я провёл пальцем по его ладони. — Не могу, — он выдохнул. — Ты слишком... — Что? — Слишком, — он качнул головой. — Слишком красивый, слишком мой, слишком. Чиновница в строгом костюме улыбнулась — я заметил это краем глаза. Она начала говорить что-то о любви, о верности, о том, что брак — это труд и счастье. Я не слушал. Я смотрел на его губы, на его скулы, на тень ресниц на щеках. На кольцо на его пальце — серебряное, с гравировкой «спасибо». Сегодня мы поменяем их на золотые, массивные, «Булгари». Чтобы все видели. Чтобы никто не сомневался. — Слово для клятв, — объявила чиновница. Чонгук шагнул ко мне. Совсем близко. Я чувствовал его дыхание, запах — клубнику, смешанную с хвоей и апрельской свежестью. Его пальцы сжали мои. — Тэхён, — начал он, и его голос дрогнул впервые за сегодня. — Я не умею говорить красиво. Ты знаешь. Я кивнул. — Я не обещаю тебе вечного счастья, потому что счастье — это не вечность. Это моменты. Я обещаю быть в каждом из них. Я обещаю просыпаться раньше тебя, чтобы смотреть, как ты спишь. Я обещаю спорить с тобой, даже когда знаю, что ты прав, потому что твои глаза, когда ты злишься, — это лучшее, что я видел. Я обещаю держать тебя за руку в толпе, чтобы ты не потерялся. Я обещаю помнить, что ты не любишь, когда трогают твои волосы, но всё равно буду их трогать, потому что не могу иначе. Я обещаю любить тебя. Не потому, что мы истинные. Не потому, что судьба. А потому что я выбираю тебя. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. У меня перехватило дыхание. Слёзы подступили к глазам, я моргнул — и одна упала. Чонгук поймал её пальцем, покачал головой. — Не плачь, — шепнул он. — Ты меня разрыдаешь. — Ты первый начал, — я шмыгнул носом. — Я не плачу, — он улыбнулся. — У меня аллергия на цветы. — Врёшь. — Вру, — он сжал мои руки. — Говори свою клятву. Я жду. Я выдохнул. Посмотрел на него — на его мокрые глаза, на счастливую улыбку, на то, как он сжимает мои пальцы, будто боится, что я исчезну. — Чонгук, — начал я, и мой голос — дрожащий, почти детский — разнёсся по залу. — Я не обещаю, что стану тише. Он усмехнулся. — Я не обещаю, что перестану от тебя сбегать, потому что ты всё равно догонишь. Я не обещаю, что перестану говорить «мы не знакомы», когда мне страшно, потому что ты знаешь — это просто слова. Я обещаю, что буду рядом, даже когда буду делать вид, что ухожу. Я обещаю, что научусь говорить «я люблю тебя» не только глазами. Я обещаю, что никогда не перестану удивляться тому, как ты на меня смотришь — как будто я — всё, что тебе нужно. Я выбираю тебя, Чонгук. Не потому, что мы истинные. Не потому, что судьба. А потому что без тебя я просто существую. А с тобой — живу. Чимин всхлипнул где-то сзади. Джин прошептал: «Держись». Хосок шмыгнул носом. Юнги молчал, но я чувствовал его взгляд — тёплый, одобряющий. — Кольца, — напомнила чиновница. Чимин подошёл с бархатной подушечкой. Золото. «Булгари». Массивные, широкие, с гравировкой — «Ты меня видишь», «Я тебя слышу». Чонгук взял моё кольцо. Я — его. — Ты меня видишь? — спросил он, надевая кольцо мне на палец. — Всегда, — ответил я, надевая кольцо ему. — Я тебя слышу, — он поднёс мою руку к губам, поцеловал кольцо. — Слышу тебя, — я погладил его пальцы. — Объявляю вас мужем и мужем, — сказала чиновница. — Вы можете поцеловаться. Чонгук взял меня за талию, притянул к себе. Я обхватил его шею. Поцелуй был долгим, нежным, обещающим. Без спешки. Без страсти. Только мы, только этот миг, который уже не закончится никогда. Я чувствовал, как он улыбается в мои губы, как его ресницы щекочут мои щёки, как его руки сжимают мою талию — бережно, как самое дорогое. Гости захлопали. Чимин рыдал в голос. Джин гладил его по спине. Хосок свистел — громко, на весь зал. Юнги улыбался. Наши родители обнимались, плакали, смеялись. Я отстранился, посмотрел на Чонгука. На его мокрые глаза, на счастливую улыбку, на золотое кольцо на его пальце. — Поженились, — сказал я. — Поженились, — он поцеловал мои пальцы. — Ты мой. — Твой, — я провёл ладонью по его щеке, вытирая слезу. — Навсегда. За окном светило солнце. В зале пахло пионами и вечностью. А мы стояли у алтаря, смотрели друг на друга, и в наших глазах было всё — прошлое, настоящее и то бесконечное будущее, которое мы только начали писать.

***

Церемония закончилась, но праздник только начинался. Мы вышли из зала под аплодисменты, и я впервые за несколько часов вдохнул полной грудью. Не пахло пионами и старым деревом — пахло весной, солнцем и свободой. Чонгук всё ещё держал меня за руку, и я не собирался её отпускать. Может, никогда. Ресторан, куда мы пригласили гостей, находился в получасе езды от загса — старинный особняк с садом, где уже цвели яблони. Гостей было немного: родители с обеих сторон, Чимин, Джин, Юнги, Хосок. И всё. Никаких дальних тётушек, никаких «ну мы же коллеги», никаких лишних людей. Только те, кто действительно был с нами всё это время. — Всё прошло идеально, — шепнул Чонгук, пока мы ждали у входа, пока гости рассаживались. — Почти, — я поправил ему воротник. — Ты чуть не разревелся. — Не разревелся. — Заревел бы — ничего страшного. — Я не реву, — он посмотрел на меня с вызовом. — Я мужественный альфа. — Ты мой муж, — я поцеловал его в щёку. — И можешь плакать, сколько хочешь. Он хотел что-то ответить, но не успел — нас позвали за стол. Ужин прошёл в тёплой, почти семейной атмосфере. Хосок рассказывал анекдоты, Джин комментировал каждое блюдо, Чимин фотографировал всё подряд, включая тарелки. Родители Чонгука — серьёзные, немногословные — сегодня улыбались и даже смеялись над шутками Хосока. Мои родители — мама с влажными глазами, папа с гордой улыбкой — смотрели на нас так, будто мы были главным их достижением. После второго тоста отец Чонгука поднялся. — Мы с мамой, — начал он, и его голос дрогнул — впервые за всё время, что я его знал, — хотим сделать вам подарок. Дом. Недалеко от нашего. Небольшой, но свой. Я смотрел на Чонгука. Он смотрел на меня. — Пап... — начал он. — Не перебивай, — отец поднял руку. — Дом давно куплен. Ждал своего часа. Мы хотели отдать его, когда ты закончишь университет. Но вы... вы быстрее. Мать Чонгука кивнула, утирая слёзы. — Теперь это ваш дом, — сказала она. — Живите. Радуйтесь. Приглашайте нас в гости. Чонгук сжал мою руку под столом. Я сжал в ответ. — Спасибо, — сказал он. — Спасибо, — повторил я. Мои родители переглянулись. — Наш подарок скромнее, — улыбнулась мама. — Но вы же знаете, мы любим путешествия. Свадебное путешествие. На летних каникулах. Куда захотите. Всё включено. — Мам, — я не знал, что сказать. — Вы заслужили, — отец кивнул. — Отдыхайте. А мы пока присмотрим за домом. Чимин снова заплакал. Джин протянул ему салфетку. — Сейчас букет будут бросать, — напомнил Хосок. — Ты должен поймать, Чимин. Традиция. — Какая традиция? — Чимин шмыгнул носом. — Такая. Кто поймает, тот следующим женится. — На ком? — На Юнги, конечно, — Хосок хлопнул друга по плечу. Юнги, который в этот момент пил вино, поперхнулся. Чимин покраснел. Мы вышли в сад. Солнце уже садилось, яблони розовели в закатных лучах, воздух был тёплым и сладким. Я встал спиной к незамужним гостям — хотя какая незамужняя, все здесь были парами или почти парами. — Готов? — крикнул Чимин. — Да, — я кинул букет. Пионы взлетели в воздух, сверкнули на солнце — и упали прямо в руки Чимина. Он смотрел на цветы, потом на меня, потом на Юнги. — Я... — начал он. — Поздравляю, — Юнги подошёл, взял букет из его рук, поднес к лицу, вдохнул аромат. — Красивые. — Ты... ты что? — Чимин не понимал. — Ничего, — Юнги отдал букет обратно. — Просто смотрю. — Юнги, — Чимин покраснел до корней волос. — Не сейчас, — Юнги взял его за руку. — Вечером. Обсудим. Хосок засвистел. Джин захлопал. Родители улыбались. Я смотрел на Чонгука. Он смотрел на меня. — А мы хорошую компанию собрали, — сказал он. — Лучшую, — я поцеловал его. — И дом нам подарили, — он усмехнулся. — И путешествие. — И Чимин, кажется, женится. — Кажется, — я посмотрел на Юнги, который всё ещё держал Чимина за руку, и на Чимина, который не собирался её выдёргивать. — Или не женится. Но явно что-то будет. — Их проблемы, — Чонгук притянул меня к себе. — У нас медовый месяц. — Пока только планируется. — Я уже планирую, — он поцеловал меня в висок. — Каждую минуту. Мы стояли в саду, под яблонями, среди цветов и счастливых лиц. Сзади кто-то крикнул «горько», и мы поцеловались — долго, сладко, не стесняясь. Чонгук пах клубникой и счастьем. Я — нигрони и весной. Закат догорал. Праздник продолжался. А впереди была целая жизнь.

***

Машина остановилась у калитки. Дом оказался небольшим, светлым, с деревянными ставнями и крыльцом, на котором уже стояла кадка с цветами — мама Чонгука постаралась. Луна висела низко, жёлтая, как спелый лимон, и освещала дорожку к входной двери. Я смотрел на этот дом, на Чонгука, на кольцо на своём пальце — золотое, массивное, «Булгари», — и не мог поверить, что всё это наше. — Выходи, — Чонгук открыл дверь, протянул руку. — Ты меня нести обещал, — я не сдвинулся с места. — Ты что, ребёнок? — Я твой муж, — я скрестил руки. — Неси. Чонгук вздохнул, но наклонился, подхватил меня под спину и под колени, прижал к груди. Я обхватил его шею, прижался щекой к его щеке — щетина кололась, пахло вином и клубникой. — В новый дом, — сказал он, переступая порог. — В новую жизнь, — добавил я. Он занёс меня в гостиную. Там было темно, пахло краской и деревом, но мы не стали осматриваться. Не до того. Чонгук понёс меня дальше — по коридору, мимо лестницы, в спальню. Дверь была открыта, кровать застелена белым бельём, на подушках — лепестки роз. Тоже мама. — Потом поблагодарим, — прошептал я. — Потом, — он опустил меня на кровать, навис сверху. В комнате было тихо. Луна светила в окно, серебрила его волосы, его плечи, его руки, которые уже расстёгивали мой пиджак. Я помогал ему — нетерпеливо, путаясь в пуговицах. Белый кружевной костюм, в котором я был похож на жертвенного ангела, полетел на пол. Я стянул с Чонгука пиджак, рубашку, дрожащими пальцами расстегнул ремень. — Не торопись, — он перехватил мои руки, поцеловал запястья. — Вся ночь впереди. — Я не хочу ждать, — я потянул его на себя. Он вошёл медленно. Не спеша, не торопясь, так, чтобы я чувствовал каждое движение, каждый миллиметр. Я выгнулся, впиваясь пальцами в его плечи, зажмурился. Было больно? Нет. Было полно. До краёв. До звёзд в глазах. — Смотри на меня, — попросил он. Я открыл глаза. В его зрачках, расширенных, чёрных, отражалась луна. И я. — Я люблю тебя, — сказал он. — Докажи, — ответил я. И он доказывал. Всю ночь. В этом доме, который ещё пах чужими людьми, но уже становился нашим. Он целовал каждый сантиметр моего тела — ключицы, живот, бёдра, пальцы на ногах. Я не знал, что можно быть таким нежным и таким жёстким одновременно. Он входил в меня, выходил, переворачивал, снова входил. Я кричал — громко, не стесняясь, потому что в новом доме не было соседей. Только мы. Только эта ночь. — Ещё, — просил я. — Не боишься, что я сломаю тебя? — Ломай, — я сжал его бёдра ногами. — Потом починишь. Он кончил в меня — горячо, пульсируя, и я кончил следом, без рук, только от его пульсаций. Мы лежали, мокрые, сплетённые, счастливые. — Не отодвигайся, — сказал я, когда он попытался выйти. — Узел? — его голос был хриплым. — Да, — я провёл пальцами по его спине. — Пусть будет. Так надо. — Ты можешь забеременеть. — Могу, — я поцеловал его в шею. — Но сегодня — наша ночь. Не думай об этом. — Я не думаю, — он уткнулся носом в мою метку. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я буду рад. Если случится. — Знаю, — я погладил его по волосам. — Поэтому и не боюсь. Узел держал нас ещё долго. Мы лежали в темноте, слушали, как за окном шумит ветер, как где-то далеко лает собака, как бьются наши сердца. Не в ритм — в унисон. — Чонгук? — М? — Спасибо, что украл меня из библиотеки. — Это ты меня украл, — он поднял голову, посмотрел на меня. — Ты зашел, и я пропал. — Зашёл, — он улыбнулся. — И я пропал. Навсегда. — Навсегда, — я поцеловал его. За окном серел рассвет. Мы всё ещё были в новом доме, в новой жизни, в новой ночи, которая не кончалась. А впереди было утро, и завтрак, и разговоры о том, кто будет выносить мусор. Но это — потом. Сейчас — только мы. Только кольца. Только любовь.