Лисья петля

      Большой зал поместья Кудзё сиял огнями. Летний приём по случаю победы в турнире Тэнсюкаку собрал весь цвет Инадзумы: чиновники, генералы, жрецы, иностранные гости. Камисато Аято стоял у колонны в дальнем конце зала, потягивая сакэ, и мысленно прикидывал, через сколько минут можно будет уйти, не нарушив этикет. Он не любил такие сборища — слишком много шума, слишком мало смысла.       Аято лишь надеялся, что сегодня не встретит эту женщину. Эту хитрую лисицу, которую он не переносит на дух ещё с момента вступления на должность комиссара. Он помнил этот день. Ему едва исполнилось 18, горесть от утраты родителей ещё никуда не испарилась. Помнит, как переживал за сестрёнку, которая рыдала ночами напролёт. И вот он, совсем ещё юный и далёкий от политики, зачитывает присягу перед членами других комиссий. А в самом конце зала стояла она. В серебристом кимоно с открытыми плечами, розовые волосы словно стекали водопадом по её плечам. На банкетной части она весело общалась со всеми гостями, а после подошла и к новоиспечённому комиссару.       — Давно у нас не было таких красивых государственных служащих. Вы даже переплюнули своего отца, а уж он то…       Он тогда не дал ей закончить фразу. Аято поднял на неё недоумевающий и тяжелый взгляд. Та лишь улыбнулась, прикрывая веером лицо, пробормотала что-то и удалилась.       С того самого дня, уже на протяжении почти 10 лет она продолжала своё общение с ним в таком ключе. Яэ могла сказать ему двусмысленный комплимент, или прямо сказать о том, что видит его насквозь. Аято никогда особо не реагировал на её выпады, потому что знал одно. Яэ Мико просто такая. Такой у неё характер. Она хихикала над собственными книжками, могла выпить лишнего сакэ и рассказывать, что она «вообще-то может переписать целые вселенные и менять будущее». Все её слова Аято практически не слушал. Лишь изредка, когда она приносила книги ему в кабинет как цензору, чтобы получить нужную подпись. В такие моменты он аккуратно и медленно выдыхал, зная, какие именно книжки Яэ любит выпускать чаще всего. Но в последнее время книги от её издательства были довольно невинны: кулинарная книга местной кухни, путеводитель по местам расцвета сакуры, пару романов о путешественниках и что-то около фантастичное.       Аято знал, что Яэ Мико, госпожа Гудзи, Великая Жрица ни за что не упустит момент заявиться на мероприятие. Даже если она и не была приглашена. Яэ знала, что ей можно. Ей не нужно чьё-то разрешение. И тем не менее, Аято надеялся, что сегодня пойдёт дождь, с грозой, с сильным ветром, чтобы она даже не показала носа из святилища. Надеялся, что лисы что-нибудь нашепчут ей, чтобы сегодня она тут не появлялась. Он не любил такие мероприятия, но, если она придёт — Аято возненавидит их чуточку больше. Ну а если все Архонты Тейвата сжалятся над ним и сделают так, что хотя бы один день за последние 10 лет он не услышит её противного голоска — Камисато даже позволит себе один лишний бокал.       — Ах, комиссар Ясиро!       Легка на помине. Голос раздался за спиной, и он мгновенно узнал его. Тягучий, как патока, с лёгкой насмешливой интонацией. Он обернулся. Яэ Мико стояла в двух шагах, в алом кимоно с таким глубоким вырезом, что несколько чиновников по соседству забыли, о чём говорили. В руке — неизменный веер с алыми клёнами. На губах — та самая улыбка.       — Мадам Гудзи, — он склонил голову ровно настолько, насколько требовали приличия.       — Вы сегодня такая же живая достопримечательность, как и всегда, — она подошла ближе, и запах сакуры окутал его. — Стоите в углу, как статуя. Вам не скучно?       — Я наслаждаюсь вечером в своём темпе.       — В своём темпе? — она рассмеялась, и несколько гостей обернулись. — Знаете, ходят слухи, что вы разговариваете с бумагами чаще, чем с людьми. Это правда?       — Слухи часто преувеличивают.       — Ах, то есть с людьми вы всё-таки разговариваете? — она приложила веер к подбородку. — Тогда, может быть, скажете что-нибудь интересное? А то гости жалуются, что комиссар Ясиро нем как рыба.       Он почувствовал, как вокруг них начинает собираться публика. Чиновники, которые только что обсуждали свои дела, теперь прислушивались к разговору. Яэ Мико заметила это — и её улыбка стала шире.       — Что ж, — произнёс он, — не хочу разочаровывать гостей. Что именно вы хотите услышать?       — О, что-нибудь личное. Например, правда ли, что у вас нет любовницы? — она понизила голос, но ровно настолько, чтобы слышали все вокруг. — Весь город гадает, кого же предпочтёт наш ледяной комиссар.       — Я предпочитаю не обсуждать личную жизнь на публике.       — Значит, личная жизнь всё-таки есть? — она ахнула, прикрывая веером рот. — Господа, вы слышали? Комиссар Камисато только что признался, что у него есть личная жизнь!       Зал взорвался смехом. Аято стоял с каменным лицом, но пальцы, сжимавшие чашку, побелели. Она невыносима. Берет домыслы из воздуха. Яэ знала, что всё сходит ей с рук — она играла со всеми и всегда. Все эти чиновники десятки раз попадались на её уловки, даже сами не понимая как. Играть с мужчинами — её увлечения, отнюдь не тайное. Все относились к выпадам со стороны Яэ уже как к должному. Все знали, что она никогда и ни за что не упустит момента кольнуть комиссара комиссии Ясиро. Все знали, что Аято на это наплевать. Он никогда не давал ей того, чего он так хотела получить — внимание. Камисато холодно отвечал на её выпады, иногда и вовсе оставлял без ответа. Его забавляла мысль, что столь могущественная женщина, прожившая 500 лет, 200 лет управляя издательством, могла вести себя как дурочка.       Яэ уже было хотела задать ещё какой-то вопрос, но Аято спокойно поставил бокал с шампанским обратно на стол и пошёл к выходу.       — До встречи, комиссар! Я уже скучаю! — крикнула Яэ ему в спину, но он даже не обернулся.       Знал, что она только этого и ждёт. Но Аято не доставит ей такого удовольствия. Ему иногда хотелось быть слепым или глухим, чтобы не видеть и не слышать её. Яэ бесила его всегда одним своим присутствием. Потому что она не могла промолчать. Она всегда скажет что-то колкое, провокационное, двусмысленное. Вокруг всеми смешно, все считали Яэ очаровательной и остроумной. Камисато не смеялся. Это казалось смешным в первые разы — когда он только-только начал исполнять обязанности главы клана. Был неопытен, не знал кто как и к кому относится. Тогда, изредка, её шутки и подтексты могли выглядеть более безобидными. Но спустя 10 лет ничего, кроме усталости, всё это не вызывало.       Аято считал, что она упивается его реакцией, а точнее её отсутствием. Яэ, своими шутками, будто выставляла себя в разы выше Камисато. После пары лет откровенного раздражения, он пришел к смирению и безразличию. У него была безупречная репутация, так что ни одна глупая лисица не сможет её разрушить своими колкостями.       Их очередная встреча произошла через неделю.       Аяке нездоровилось. С самого детства у них с Аято сложилась негласная традиция во время её недугов. Он всегда приносил ей новые книжки. Она читала любые книги: от романов до биографий. Аято в такие моменты откладывал все свои бумаги, дела, заседания. Отправлялся к ней в покои, интересуясь какую книгу Аяка хотела бы в этот раз. Её слегка хриплый смех от кашля разносился по комнате и произносилась вполне привычная фраза:       — На твоё усмотрение, братец.       Яэ оказалась там же — просматривала свежие романы. Увидев его, она просияла так, будто встретила старого друга.       — Господин Камисато! Какая неожиданность. Вы тоже любите книги? Или только уставы?       — Уставы тоже книги.       — О, разумеется. Особенно те, что вы пишете сами. Говорят, ваши циркуляры — лучшее снотворное в Инадзуме. Я подумываю издать их отдельным сборником. Назовём «Колыбельные для чиновников».       Продавец за прилавком прыснул. Яэ Мико взяла с полки какой-то роман в розовой обложке и, не глядя, протянула ему.       — Вот, попробуйте. Это из моего издательства. Очень… познавательно. Особенно для тех, кто интересуется чувствами, а не только цифрами.       — Я воздержусь.       — А зря. — Она понизила голос, но ровно настолько, чтобы слышали покупатели у соседнего стеллажа. — Кстати, я хотела извиниться за ту ночь. Я была несдержанна. Вы ушли так внезапно… Надеюсь, я вас не обидела?       В лавке повисла тишина. Аято медленно повернулся к ней и выдохнул. В очередной раз она играет с ним, не стесняясь ни публики, ни его статуса, ни его положения. Все карты у неё на руках, о чём он прекрасно знал. Аято счёл нужным не отвечать ей. Может, ей однажды надоест этот цирк?       — О, простите, — она прикрыла рот веером, — я, кажется, перепутала. Их было так много…       Аято видел всю эту театральщину в её репликах и жестах. Как её взгляд будто говорил «неужели я рассказала это всем? Какая неожиданность!». Камисато чувствовал её очередную победную ухмылку даже если она была скрыта веером. Знал, что она до невозможности довольна тем, что в очередной раз его кольнула. Видел, как аккуратно подрагивают лисьи уши, а кончики хвостов слегка дрожат.       Она выплыла из лавки, игриво помахав ему рукой. Аято остался стоять под взглядами посетителей. Кто-то уже шептался. Кто-то прятал улыбку. Он купил книгу из хитов продаж и вышел, не проронив ни слова.       По дороге в поместье мысленно считал от одного до ста, а затем в обратном порядке. Это помогала ему собрать мысли в единое целое. И тем не менее, он ненавидел тот день, когда Аяка заболела. Камисато предпочел бы провести сегодняшний день за какими-нибудь таблицами и отчетами.       Вернувшись, мужчина отдал книгу Аяке. Он даже не знал о чём книга, его мало интересовала любовная литература. Но младшая сестра, увидев книгу, заметно оживилась.       — Как? Уже вышла? Я так ждала продолжения. Спасибо! — всё также хрипло вскрикивает Аяка и сразу же принимается за чтение.       Остаток своего вечера Аято проводит в тишине, окружив себя благовониями и чаем. Хотелось спокойствия, умиротворения, безопасности. Хотел вытравить все воспоминания об этой гадкой кицунэ из своих мыслей.       Глава клана наверняка знал одно — на людях он должен быть с ней предельно вежлив. Должен не допускать слухов или же выходить с Яэ на публичный конфликт. Всё это могло навредить репутации не только самого Аято, но и всей комиссии. Поэтому чаще всего он выбирал вариант с игнорированием. Но если же мадам Гудзи всё же собирала каких-то зрителей вокруг себя — он отвечал. Сдержанно, холодно, аккуратно. Ровно так, как и рекомендуют все нормы приличия.       Все приближенные к клану Камисато знали, что тот её терпит просто потому, что она близка к самой Райден. Не было бы Райден — давно бы щёлкнул пальцами и след этой лисички давно бы исчез. Многие его боялись и, пожалуй, небезосновательно. Стоит только вспомнить ту историю, которую обсуждала вся Инадзума каких-то полгода назад. Молодой парнишка решил, что имеет полное право следить за госпожой Аякой во всех местах и делать её фото. Вот младшая из семейства Камисато прогуливается по саду, здесь пьёт чай в любимом кафе, вот тут несет чай для брата, вот был сильный ветер и платье задралось до неприличия высоко. До Аято вести о слежке дошли очень быстро. С того дня, молодого парнишку из детективного бюро никто не видел. Все знали, что произошло. Все знали методы Камисато-старшего. Но все молчали. Всем было страшно.       Он потушил легкий светильник у стола, когда благовония догорели, а чай ужасно остыл. Ложась на кровать, он шумно выдохнул. Этот день позади. А завтра будет новый. И он вновь взывает мысленно ко всем высшим силами, чтобы завтра она не попалась ему на глаза.       Конец месяца выходил безумно сложным, ровно как ему и положено. Все отчеты, бумаги, таблицы и стопки документов требовали подписи или печатей. Аято был готов к этому, как и всегда. Вставал рано ложился поздно. Среди вереницы бумаг видел знакомое имя. В такие моменты ему хотелось эти бумаги скомкать и бросить в ближайшую жаровню, потому что одно только упоминание её имени в спокойные дни невероятно бесило. Он сразу же вспоминал как она общается с ним, играет на публику. Но потом Аято встряхивает головой и понимает, что бизнес необходимо отделять от личных войн. Издательство Яэ приносило неплохую выручку, соответственно, государство получало хорошие налоги. Лишь это спасало его от порыва разорвать с ней все контракты.       И вот его руки вновь натыкаются на уже привычную папку с нежно розовой лентой и аккуратным тиснением в виде серебряной лисички, которая уснула на книгах. Внутри стандартная документация, отчеты о продажах, просьба о продлении льгот. Аято нехотя подписывает каждую бумагу, особенно последнюю. На самом дне папки лежал ближайший план продаж. Он пробежался по списку литературы, вычеркнул пару названий, которые счёл провокационными. Книги были или на политическую тематику, или были откровенно порочащие страну. Пометил их авторов как объекты для проверки и отложил папку.       Весь оставшийся день бумаги словно слились в один длинный свиток. Через две недели конец месяца и, уже ставший традицией, светский приём всех трёх комиссий. Это своеобразный праздник, который был посвящен хорошим отчетам и прочему.       Весь остаток месяца они виделись каждый день и Яэ никогда не упускала момента сделать Аято комплимент или пустить в ход флирт.       — Вы сегодня такой напряженный, Комиссар. Хотите, я сделаю вам массаж? Говорят, у меня есть скрытый талант. — сказала она, когда пришла подписывать очередное разрешение на выпуск книги.       О том, что он был рождён, чтобы с него писали картины, Яэ упомянула ещё через 3 дня. Через день о том, что «он бледно выглядит и, видимо, плохо спит». Уходя, сказала ему, что у неё есть неплохое средство для лечения бессонницы и пригласила в святилище, чтобы наконец-то выспаться.       Иногда он видел Мико, когда она проходила мимо поместья или когда выходил купить себе любимый чай в обед. И эта хитрая лисица никогда не упускала возможности встретиться с ним взглядом, игриво помахать рукой, а затем скрыть свою улыбку за веером.       Аято не отвечал ей. Сейчас даже не потому, что она ему надоела или бесила. Все мысли в голове были лишь о той стопке бумаг, что воцарилась у него на столе. Он прогуливался по городу вечером лишь чтобы проветрить мысли, но получалось скверно. Взгляд скользил от здания к зданию, в голове шёл анализ того, кто прислал документы, кто нет. Работа не покидала его мысли, кабинет и даже личные покои. Впервые за все свои годы службы ему безумно захотелось выпить. Вишнёвого сакэ, которое он так любит. И чтобы его никто не трогал несколько часов. Но он выдыхает и оставляет эту идею на потом. Вся работа будет выполнена, потом дурацкий банкет у комиссии Тэнрё.       Через неделю в главном зале Комиссии Тэнрё царила та особенная скука, которая бывает только на официальных приемах, когда вино уже выпито, а политические авансы розданы. Аято стоял у колонны, потягивая остывший чай, и мысленно прикидывал, через сколько минут он сможет покинуть это мероприятие, не нарушив этикет. Ровно через полчаса. Если не случится ничего непредвиденного.       Непредвиденное случилось раньше.       — Ах, комиссар Ясиро, вы сегодня просто излучаете гостеприимство, — раздался тягучий голос у него над ухом. — Прямо-таки хочется завернуться в вас, как в тёплый плед, и попросить рассказать сказку на ночь. Очень, очень скучную сказку. У вас отлично получится.       Яэ Мико возникла бесшумно, как и подобает кицунэ. Её веер был раскрыт ровно настолько, чтобы скрывать лукавую улыбку, но не блеск аметистовых глаз. Она была в том самом игривом настроении, которое Аято ненавидел больше всего.       — Мадам Гудзи, — он склонил голову ровно на тот минимальный градус, который предписывали приличия. — Ваше остроумие, как всегда, не знает границ. Полагаю, границам просто надоело за вами гнаться.       — О, так вы признаете, что я быстра? — она подалась чуть ближе, вторгаясь в пространство, отведенное для личной беседы. — Быстрота, знаете ли, ценится не только в гонках. Но куда мне до вас. Вы, я слышала, способны часами сохранять неподвижность. Какая выдержка. Какая стойкость. Такая… твёрдость характера.       Она выделила слово «твёрдость» интонацией, которая не оставляла сомнений в двусмысленности комплимента. Аято сжал челюсти, в очередной раз шумно выдохнул. Вокруг них уже начали образовываться небольшие группы слушателей — чиновники, торговцы, пара офицеров Тэнрё, которые делали вид, что изучают гобелен на стене, но ушами ловили каждое слово.       — Ваши наблюдения поражают воображение, — процедил он. — Но я бы посоветовал вам направить вашу неуемную фантазию в русло издательского дела. В конце концов, вы же у нас главный поставщик низкопробной литературы в Инадзуме.       Веер замер. На долю секунды.       Глаза Мико сузились, но улыбка стала только шире. Это была улыбка лисы, заметившей, что мышь решила показать зубы.       — Низкопробной? — повторила она, и её голос стал на полтона ниже. — Комиссар, в ваших устах это звучит почти как комплимент. Вы, наверно, большой ценитель. Неужели почитываете мои скромные труды на ночь? Представляю, как вы подчёркиваете самые… интересные моменты.       Она провела кончиком веера по краю его рукава. Жест был мимолетным, почти невесомым, но позволительным только для очень близких людей.       Именно в этот момент в Аято что-то щелкнуло. Возможно, виной тому была усталость от отчетов и недавних переговоров. Возможно — накопившееся за годы раздражение от её вечных колкостей, от двусмысленных приглашений на «приватные беседы», от этого снисходительного, собственнического флирта, которым она подчеркивала своё превосходство. Он знал, что для неё это игра. Способ скоротать вечность. Н       Он перехватил её веер. Отобрал. Закрыл его с отчетливым щелчком, который эхом разнесся по внезапно притихшему уголку зала. Десяток пар глаз уставились на них в открытую.       — Мадам Гудзи, — произнес он ледяным тоном, в котором не осталось ни капли дипломатической любезности. — Оставьте этот дешевый балаган для ваших писателей. Я вам не персонаж бульварного романа. С меня довольно ваших фамильярностей.       В зале повисла гробовая тишина. Даже слуги замерли с подносами.       Яэ Мико не изменилась в лице. Мускул не дрогнул. Но в её глазах, устремленных на него, что-то потухло и сжалось. Он ударил не по её поведению. Он ударил по святому — по её репутации издателя. По её детищу. И, что самое оскорбительное, сделал это публично.       Молчание в зале длилось ровно три удара сердца. Для Яэ Мико, прожившей несколько столетий, три удара были вечностью. Достаточной для того, чтобы осознать три вещи.       Первое: он посмел. При всех. Указать ей на её место.       Второе: это было не просто раздражение. Это была застарелая, тщательно подавляемая ярость, которую она слишком долго принимала за слабость. Ошибка, признала она мысленно. Ошибка, которую она сочла до безумия интересной.       И третье: он до сих пор сжимал в пальцах её закрытый веер. Тот самый, с серебристыми узорами, который она выбирала в дни хорошего настроения. Его костяшки побелели.       Она нарочито медленно протянула руку и забрала своё имущество. Их пальцы соприкоснулись — её тёплые, его ледяные, несмотря на духоту зала.       — Что ж, комиссар, — произнесла она светским тоном, от которого у присутствующих отлегло от сердца и одновременно пробежал холодок по спинам. — Благодарю за столь… откровенный разговор. Я непременно приму ваши пожелания к сведению.       Она поклонилась. Именно так — с идеально выверенным этикетом, на долю секунды дольше положенного, превратив вежливость в оскорбление. И вышла, оставляя за собой шлейф аромата сакуры и недоумённые взгляды.       Аято смотрел ей вслед. Он поставил жрицу на место. Победил. Наконец-то позволил себе ответить. Впервые за 10 лет он разрешает себе остаться на мероприятии дольше обычного — она ушла с приёма. Никаких раздражителей, никакого флирта между строк и слов о «той самой ночи», которой никогда не было. Камисато берёт бокал шампанского с подноса и идёт к другим главам трикомиссии, которые увлечённо что-то обсуждали. И Аято впервые захотелось присоединиться. Сегодняшний вечер был просто замечательным — потому что её здесь не было.       Она не позволила себе ускорить шаг. Покидая зал Комиссии Тэнрё, Яэ Мико двигалась с той же плавной, ленивой грацией, с какой прогуливалась по аллеям святилища. Спина прямая. Веер сжат в пальцах, но не раскрыт. Она чувствовала спиной взгляды. Слышала, как за её спиной возобновился светский гул — сперва осторожный, потом всё более оживлённый. Обсуждали. Перемывали кости. Превосходно.       Путь до Великого храма Наруками Яэ проделала в полном молчании. Сопровождавшие её кицунэ-помощницы дважды пытались заговорить и оба раза осекались под её улыбкой. Это была не та улыбка, которую стоило тревожить. Лишь когда священные врата закрылись за её спиной, а подруги-лисицы почтительно отстали, оставив госпожу одну во внутренних покоях, Яэ Мико остановилась.       И выдохнула.       Веер полетел на пол. За ним последовало верхнее кимоно, сдёрнутое с плеч резким движением. Она осталась в одном лёгком нижнем одеянии, босиком на холодных циновках, и прошла вглубь покоев, где в мерцании магических светильников тускло поблёскивали старые свитки, рукописи и зеркало. Яэ остановилась напротив и несколько секунд глядела в отражение.       — «Низкопробная литература», — произнесла вслух. — «Дешёвый балаган».       Её голос, без обычной игривой интонации, прозвучал низко и сухо, как треск сухого дерева перед грозой. Она смотрела на своё отражение: безупречное лицо, в уголках губ — тень привычной, чуть надменной улыбки. Но глаза… Глаза сейчас были вовсе не аметистовыми. В них разгорался золотой, лисий огонь, тот самый, который не предвещал ничего хорошего.       — Ты, — проговорила она, обращаясь к отражению, — прожила пять столетий. Ты советовала сёгунам. Ты пережила войны, Архонтов и собственных врагов. И вот является мальчишка, выстроивший карьеру на интригах и чайных церемониях, и смеет говорить с тобой… так.       Она уперлась ладонями в края столика возле зеркала. Пальцы, унизанные кольцами, сжали углы. Дыхание участилось. Не от обиды — от бешенства. От холодной, кристальной ярости, которая не выплеснулась там, в зале, но теперь требовала выхода.       — При всех. При всех, Мико. — Она коротко, зло рассмеялась. — Он публично унизил Верховную жрицу. Смешал с грязью издательство, которому ты отдала двести лет.       Она оттолкнулась от столика и заходила по покоям — не нервно, а расчётливо, словно меряя клетку. Тонкое одеяние облегало тело, подсвеченное мягким сиянием светильников. Босые ступни бесшумно ступали по полированному дереву. Ей нужен был план.       Не просто месть. Месть — это удел смертных и глупцов. Ей требовалось нечто… изысканное. Такое же многослойное, как её лучшие романы, и такое же неотвратимое, как расцвет сакуры весной.       Она хотела, чтобы Камисато Аято — холодный, надменный, всегда владеющий собой, потерял контроль. Чтобы этот проклятый лёд, который он носит как броню, треснул. Чтобы он пришёл к ней сам — на коленях, с пересохшим горлом и дурманящим блеском в глазах — и умолял. О пощаде. О прощении. О чём угодно. А она посмотрит на него сверху вниз и решит — дать ему то, чего он даже не осмеливается просить, или нет.       Яэ Мико остановилась у окна, выходящего на священную сакуру. Сквозь резные ставни проникал серебристый лунный свет. Она подняла руку и задумчиво провела коготками по собственному запястью — легонько, почти ласково.       — Ты боишься не меня, — прошептала она в пустоту. — Ты боишься того, что я в тебе пробуждаю. Ты ведь насмотреться на меня не можешь, когда думаешь, что я не вижу. И это бесит тебя куда сильнее моих шуток.       Она улыбнулась — на этот раз медленно, тягуче, предвкушающе.       — Что ж… Если ты так ценишь субординацию, комиссар, давай поиграем в субординацию. Ты сойдешь с ума от моего молчания. Потому что ты уже привык. Ты уже попался, только сам этого не осознал.       Но чего-то не хватало. Ей хотелось искусства. Молчание походило больше на психологические манипуляции, а ей хотелось большего. Что-то, что окончательно покажет ему кто выиграл в этой негласной войне.       Она будет повсюду. Их работа вынуждает их пересекаться регулярно — заседания Комиссий, культурные мероприятия, издательские дела. Она станет безупречной: вежливой, деловой, до зубного скрежета корректной. И одновременно — недосягаемой. Никаких двусмысленных шуток. Никаких намёков. Только взгляды — иногда чуть дольше положенного, иногда рассеянные, словно она уже забыла о нём и думает о чём-то более интересном. И постепенно, неделя за неделей, она заставит его сомневаться. Ждать. Искать её внимания. Томиться.       А когда он, наконец, сорвётся, явится к ней и станет допытывать «что происходит», она примет его прямо здесь, в её личных покоях.       Яэ Мико прикрыла глаза. Ресницы дрогнули. Она слишком живо представила как он заходит в эту комнату. Сжатые челюсти. Ледяной взгляд, за которым — голод. Как он скажет что-то колкое, пытаясь вернуть себе контроль. И как она, не дав ему закончить, прижмёт палец к его губам. И почувствует, как он вздрагивает. Замолкает. Смотрит.       — Хватит слов, комиссар, — скажет она тихо, почти интимно. — Вы устали притворяться. А я устала ждать.       Она поведёт пальцами ниже, по шее, по воротнику его идеального костюма. И мир вокруг них сузится до этой комнаты, до стука двух сердец, до первого прикосновения без игр и масок. Губы Яэ Мико изогнулись в мечтательной, почти жестокой улыбке.       — Только это, — прошептала она, не открывая глаз, — будет не утешением. А наказанием. Ты получишь то, чего жаждешь, Аято. Но заплатишь гордостью. Моя гордость была задета публично — твоя падёт в тишине. И ты будешь помнить каждую секунду, каждый стон, каждое прикосновение — и знать, что это случилось на моих условиях.       Она вздохнула, отложила книгу и села прямо. Хватило. Пора приниматься за работу всерьёз. Уже завтра утром она отправит запрос в Комиссию по поводу архива клана Камисато. Необходимо сверить бумаги. Потребуется несколько встреч. Исключительно деловых.       Святилище спало. Дождь за окном усилился, забарабанил по черепице. Яэ Мико встала, потушила светильники, оставив лишь один, и направилась к спальне. На пороге задержалась, обернулась к зеркалу, где отражалась её тонкая фигура, и подмигнула — сама себе, с лёгким, предвкушающим смешком.       — Спокойной ночи, комиссар. Сладких снов. Если, конечно, вы сумеете уснуть.