Эскалация.
15 июня 2026 г., 04:01
Несколько дней Аято жил с мыслью о том, что при первом удобном случае спросит её о том, что же она задумала. Что она творила и какие планы строила. Он чувствовал, что ещё немного и сойдёт с ума. Всё же человеком он был достаточно прямолинейным, оттого ходить в вечной паранойе просто не мог.
Удобный случай представился через три дня. На том самом ежегодном приёме у клана Хиираги, на который приглашали Мико на выставке каллиграфии. Большой зал, все дамы в роскошных шелковых платье, чиновники демонстрируют свои идеально натянутые улыбки. Аято прибыл вовремя, обменялся приветствиями и занял самое удобное место — у колонны в конце зала. Так он мог видеть всех, кто заходит и сам оставаться в относительной тени.
Яэ Мико опоздала, как и подобает настоящей леди. Тёмно-бордовое кимоно, золотая вышивка на рукавах, неизменный красный веер. Она не просто шла — плыла. Медленно и аккуратно, пробираясь к столику с шампанским и закусками. Яэ не искала его взглядом и даже не смотрела в его сторону. Взяла бокал шампанского и начала подходить к знакомым лицам, здороваясь и протягивая руку для приветственного поцелуя.
Аято ждал полчаса. Ожидал удобного момента, когда она отойдёт от группы каких-то купцов и уверенно зашагал прямо к ней.
— Мадам Гудзи, — его голос прозвучал ровно, но с той особой металлической нотой, которую подчинённые научились распознавать как предвестник бури. — Уделите мне минуту. Для частного разговора.
Она обернулась. Брови чуть приподнялись — вежливое удивление, ни грамма больше.
— Комиссар? Частный разговор? После нашей последней… беседы? — Она улыбнулась уголками губ, но глаза остались настороженными. — Я полагала, вам нужна субординация, а не приватность.
— Минуту, — повторил он.
И, не дожидаясь ответа, указал движением головы за колонну — единственное место в зале, где можно было говорить без лишних ушей.
Яэ Мико помедлила ровно столько, чтобы показать: она идёт за ним не потому, что он велел, а потому, что ей самой любопытно. Затем плавной походкой направилась за ним.
Они встали друг напротив друга. Полумрак скрадывал черты их лиц. Из зала доносился приглушённый гул голосов и звон посуды. Аято подождал, пока мимо пройдёт слуга с подносом, и заговорил:
— Вы делаете это намеренно.
— Простите? — она склонила голову набок, и в жесте этом было столько невинного недоумения, что Аято захотелось сжать зубы до хруста.
— Парфюм, — отчеканил он. — У вашей помощницы Мацумото. Сакура и амбра. Тот же, что носите вы. Она утверждает, что пользуется другим и никогда не меняла. Вы дали ей флакон. Велели носить его на встречи со мной.
Яэ Мико приоткрыла веер — медленно, задумчиво.
— Розовый цвет, — продолжал он. — Я вижу его повсюду. Книги, обложки, аксессуары, цветы в залах ожидания. Слишком часто, чтобы быть случайностью.
Она молчала. Веер мерно покачивался, создавая лёгкий ветерок.
— Книги вашего издательства. Они везде, куда бы я ни пошёл. Рецензии, анонсы. Ваш новый роман. Слухи о сюжете. Противостояние. Страсть. Гибель.
Он сделал шаг ближе. Между ними оставалось едва ли полметра. Она не отступила.
— Вы исчезли на месяц. Вы не появляетесь на заседаниях, не посещаете приёмы. Вы сидите в святилище и пишете что-то — что-то, по слухам, очень личное. И при этом всё вокруг меня: запахи, цвета, книги, разговоры — будто указывает на вас.
Аято замолчал. Сердце билось ровно, но в висках нарастал глухой шум. Он смотрел на неё в упор, ожидая — сам не зная чего. Смятения? Признания? Хотя бы тени вины на этом безупречном лице?
Яэ Мико закрыла веер. И расхохоталась. Не светским смешком, не лукавым хихиканьем — а звонким, искренним, почти неприличным смехом, заставившим пару гостей у дальней стены обернуться. Она смеялась, запрокинув голову, прижав веер к груди, и в смехе этом звенели все пять столетий её лисьего бытия.
— О Архонты, — выдохнула она, отсмеявшись и утирая уголок глаза кончиком пальца, — О Архонты, комиссар. Вы это серьёзно?
— Абсолютно, — процедил он.
— Вы… — Яэ снова фыркнула, сдерживая новый приступ веселья, — вы думаете, что я, Верховная жрица Великого храма Наруками, устроила заговор с духами, розовыми книжками и сплетнями в книжных лавках, чтобы… что? Свести вас с ума?
— Именно.
— Аято. — Она впервые за вечер назвала его по имени. — Комиссар. Вы приписываете мне поистине божественные способности. Неужели вы думаете, что я могу контролировать, какие духи носит моя помощница? Что я лично расставляю розовые цветы по всему городу? Что я подкупила книготорговцев, чтобы они выкладывали мои книги повыше?
Она подалась вперёд — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы запах сакуры ударил ему в ноздри.
— Вы льстите мне, право слово. Или… — она понизила голос до интимного полушёпота, — или вы просто видите меня повсюду, потому что думаете обо мне? Постоянно?
— Я не…
— Хотите знать моё мнение? — перебила она, и в глазах её заплясали золотые искры. — Я думаю, что после нашего маленького конфликта вы стали слишком много думать. И ваше сознание, привыкшее искать закономерности, начало находить их там, где их нет. Сакура цветёт каждой весной, комиссар. Розовый — популярный цвет. Моё издательство — крупнейшее в Инадзуме, было бы странно, если бы его книги не попадались вам на глаза. А то, что вам всюду мерещится мой запах… — она развела руками, — тут уж я бессильна. Это исключительно ваша проблема.
Мужчина молчал. Смотрел на неё. И не мог найти дыры в её логике. Всё сходилось. Всё, что он перечислил, действительно можно было объяснить совпадениями, случайностями, работой подсознания. В конце концов, кто, как не он, лучше всех знал, до чего доводит переутомление?
— Если это всё, — она поправила рукав кимоно, — я, пожалуй, вернусь к гостям. Новый роман сам себя не издаст. А вы…вы отдохните. Выглядите уставшим. Вам вредно столько думать.
Она ушла. Аято остался один. В зале заиграла музыка. Где-то смеялись гости. Он стоял, сжимая кулаки, и чувствовал, как под рёбрами разрастается холодная, липкая пустота.
Ошибся. Яэ права. Устал. Переутомление, стресс, недели без нормального сна — и вот результат. Паранойя. Поиск заговора там, где его нет. Он, лучший стратег Комиссии Ясиро, глава клана Камисато, чуть не обвинил Верховную жрицу в том, что она… что она…
Что? Что намеренно сводит его с ума? Флаконами духов и расстановкой книг?
Он коротко, зло выдохнул. Идиот. Домой он вернулся поздно. Тома, встретивший его на пороге, попытался что-то спросить, но осёкся под его взглядом и молча удалился. Аято прошёл в кабинет, не зажигая света, опустился в кресло и уставился в темноту.
Смеялась. Искренне, звонко, заразительно. Она не призналась ни в чём. Не прокололась. Не дала ему ни одной зацепки.
И это значило одно из двух.
Либо заговора действительно нет. Либо он настолько глубоко в её паутине, что уже не отличает правды от лжи.
Он закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло её лицо — наклон головы, золотые искры в аметистовых глазах, запах сакуры, окутывающий его прямо за колонной. Яэ назвала его по имени. Аято. Просто Аято. И от этого, где-то далеко в глубине души, было необычное чувство. То, что он никогда прежде не ощущал.
В тишине кабинета Аято вдруг отчётливо, до дрожи в пальцах, понял: каким бы ни был правильный ответ, он больше не может доверять себе.
— Я схожу с ума, — произнёс вслух.
Слова упали в темноту, как камни в чёрную воду. Тишина поглотила их без следа.
На следующий день после приёма Аято проснулся с мыслью, что в комнате кто-то был.
Не вор, не убийца — этого он не почувствовал бы так остро. Скорее, присутствие. Тонкое, почти невесомое, как след от дыхания на стекле. Он лежал в постели и смотрел в потолок, и в воздухе спальни, ещё не разбавленном утренним светом, витал едва уловимый запах сакуры.
Он встал. Прошёлся по комнате. Ничего. Никого. Окна закрыты. Сам не заметил, как начал принюхиваться. Опомнился, когда уже стоял посреди спальни, втягивая воздух, и вид у него, должно быть, был совершенно нелепый. Резко выдохнул, распахнул шторы и пошёл умываться.
Никакого запаха. Почудилось.
На втором заседании Комиссии он поймал себя на том, что смотрит на пустой стул.
Место Верховной жрицы — слева от председательского, через два кресла от его собственного. Пустое. Снова не пришла. Вместо неё, как и всю последнюю неделю, сидел молодой служитель из святилища с хмурым лицом и кипой бумаг. Он монотонно зачитывал отчёт по храмовым делам, и Аято не слушал.
Камисато смотрел на стул, который был обит тёмно-алым бархатом — единственное яркое пятно среди казённой синевы и серого. На подлокотнике лежала забытая кем-то шпилька для волос. Простая, деревянная, с каплей лака на конце. Розовая.
Он смотрел на неё всё заседание. Не мог отвести взгляд. Не мог понять, почему не может.
Доклад закончился. Все встали. Аято задержался, пропуская коллег к выходу, и, проходя мимо пустого стула, едва удержался от того, чтобы взять эту шпильку. Пальцы уже дёрнулись, и он сам одёрнул их, сжав в кулак.
— Что-то потеряли, комиссар? — спросил кто-то из Кандзё.
— Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — Ничего.
Это было невыносимо глупо. Он шёл по торговому кварталу, возвращаясь с деловой встречи, и каждая вторая женщина, мелькавшая в толпе, напоминала ему её. Не лицом — лица он не запоминал. А чем-то другим: поворотом головы, оттенком волос, манерой держать веер, походкой. Розовый цвет лез в глаза, как назойливая муха: вывеска новой чайной, платок на шее прохожей, обложка книги в руках подростка, вишнёвый шёлк в витрине, лента на поясе служанки.
Он ускорил шаг. Запахи менялись — жареные каштаны, влажная листва, угольный дым, чьи-то духи. И среди них, время от времени, проскальзывала она. Сакура. Амбра. Несколько нот, почти неразличимых, но угадываемых, как знакомый голос в гуле толпы.
Он обернулся. Никого. Рядом пожилой торговец расхваливал рыбу. Женщина с ребёнком торговалась за гребень. Никакой Мико.
Аято свернул в переулок, короче ведущий к поместью. И там, в сыром полумраке, где пахло плесенью и старым деревом, запах сакуры ударил ему в ноздри с такой силой, что он замер на полушаге.
В переулке никого. Только стены, мох и тени.
Он стоял так с минуту. Потом медленно, очень медленно поднял руку и потёр переносицу.
Это нервы. Переутомление. В горле пересохло. Дома надо выпить чаю и лечь пораньше.
Он пошёл дальше, не оглядываясь. На пятый день у него была встреча с Томой в чайной «Коморэби». Они обсуждали поставки риса для поместья, когда в чайную вошли две молодые женщины. В их руках несколько знакомых до боли книг — сборники от издательства Яэ. Аято не обратил бы на них внимания, если бы одна из них не сказала громким, взволнованным шёпотом:
— Говорят, она закончила рукопись.
— Да ладно?!
— Да. Своими руками отдала в печать. Говорят, это будет что-то новенькое. Такого от госпожи Гудзи никто не ждал.
Аято уставился в свою чашку. Чай давно остыл. Он не помнил, сколько так просидел.
— Господин? — Тома помахал рукой у него перед лицом. — Вы меня слышите?
— Да, — ответил он. — Рис. Продолжай.
Но он не слышал ни слова из того, что Тома говорил дальше. В голове билась одна мысль: она закончила. Уже скоро. Уже скоро вся Инадзума прочтёт эту книгу, и что тогда?
Что — тогда?
Он не знал. Но кололо где-то под рёбрами, не переставая. Ночь на шестой день стала переломной.
Он не спал. Лежал в темноте и смотрел в потолок, перебирая в уме все их разговоры за последние два года. Ища — что? Знамение? Предупреждение? Он сам не знал.
Перед глазами вставала та самая колонна, за которой он пытался добиться от неё правды. Её смех. Её голос, назвавший его по имени. «Вы просто видите меня повсюду, потому что думаете обо мне.»
Это была ложь. Или правда. Или и то, и другое сразу — Яэ Мико всегда умела говорить так, что любая фраза оборачивалась и хвостом, и головой. И тогда, в тишине поместья, без свидетелей, без масок, Аято впервые позволил себе подумать то, от чего бежал все эти недели.
Допустим, это всё правда. Допустим, она действительно делает это намеренно. Каждую деталь, каждый запах, каждую книгу. Допустим, она играет с ним, как кошка с полупридушенной мышью. Что тогда?
Он должен злиться. Должен хотеть разоблачить, наказать, отомстить за оскорбление, когда она высмеяла его подозрения, прекрасно зная, что они верны. Но где-то глубоко, под слоями льда, под маской комиссара и главы клана, шевелилось что-то другое. Что-то тёмное, непрошеное, жаркое.
Он ждал. Следующей встречи. Следующего совпадения. Следующей книги. Следующего запаха. Аято ждал именно её.
И от этого осознания — не гнева, не жажды мести, а банального, животного ожидания — ему стало по-настоящему страшно.
— Я схожу с ума, — повторил он в темноту.
Теперь эти слова звучали иначе. Не как констатация. Как вопрос. Как мольба о том, чтобы кто-то пришёл и сказал: нет, ты здоров, это всё она, это её рук дело, ты не безумен.
Никто не пришёл. Даже она.
И Аято, ворочаясь без сна, вдруг поймал себя на мысли: если бы она была сейчас здесь, в этой комнате, он бы не знал, что сделал бы раньше — ударил, задушил или…
Мысль он не окончил. Задул свечу. И пролежал в темноте до рассвета.
Следующие две недели Аято прожил в состоянии, которое не пожелал бы и врагу.
Началось всё с мелочей. Он просыпался среди ночи от ощущения, что за ним наблюдают — обводил спальню взглядом, никого не находил. Затем стал просыпаться от собственного дыхания — слишком частого, слишком рваного. Снилось что-то, чего он не помнил, но послевкусие оставалось: жар, смех, розовые пряди на подушке рядом.
Он запретил себе думать об этом. Работа стала спасением. Он заваливал себя бумагами, заседаниями, проверками. Приходил в Комиссию первым, уходил последним. Тома смотрел на него с растущей тревогой, но молчал. Знал, что когда господин в таком состоянии, лучше не лезть.
А потом она начала появляться. Не так, как раньше — не наглая, не игривая, не преследующая его по пятам. Хуже. Она появлялась нейтрально. Нарочито деловая. Словно между ними ничего не было — ни публичной ссоры, ни разговора за колонной, ни этих чёртовых духов.
Первая встреча случилась в Комиссии Тэнрё. Она пришла на заседание — впервые за полтора месяца. Села на своё место. Кивнула ему через два стула — сухо, вежливо, как малознакомому чиновнику. Ни одной шутки. Ни одного двусмысленного взгляда. Только когда заседание кончилось и все потянулись к выходу, она, проходя мимо, обсуждала с помощницей свой новый роман. Та расспрашивала Мико о сюжете, который ей не терпелось прочесть. В ответ, Верховная жрица сказала, немного превысив привычный тон:
— Некоторые вещи стоить ждать дольше, чем кажется. Тем слаще финал.
И ушла, не обернувшись. Аято остался стоять с пересохшим горлом и чувством, что эти слова предназначались ему. Или не ему. Пойди разбери.
Вторая встреча произошла через два дня в чайной «Коморэби». Он пил чай один, просматривая доклады, когда она вошла — с двумя помощницами, с кипой рукописей. Заняла столик в противоположном углу. Не смотрела на него. Ни разу. Но когда её помощницы защебетали о чём-то своём, она вдруг рассмеялась — низким, грудным смехом, — и Аято осознал, что не слышит собственных мыслей. Только этот смех.
Он ушёл, не допив чай. Руки дрожали. Аято не понимал, что с ним. Не понимал, почему в ушах стоит этот смех, почему в ноздрях — сакура. Она ведь сидела в другом углу, он не мог её чувствовать, не мог! Но почему перед глазами — изгиб её шеи, когда она склонялась над рукописями?
Третья встреча случилась на улице. Просто на улице, средь бела дня, на глазах у десятков прохожих. Она шла навстречу. Как всегда лёгкая, в бледно-розовом кимоно с серебряными цаплями, и поравнялась с ним ровно на мосту через канал.
— Комиссар, — произнесла она, замедляя шаг.
— Мадам Гудзи, — он остановился.
Короткая пауза. Она смотрела на него — спокойно, без насмешки, без вызова. Просто смотрела. На секунду дольше, чем следовало. Затем уголки её губ дрогнули:
— Вы сегодня бледны. Берегите здоровье. Инадзуме нужны её лучшие умы.
И прошла мимо. Запах сакуры ударил в ноздри. Резкий, почти осязаемый. Аято едва удержался, чтобы не обернуться. Не пойти следом. Не схватить её за плечо и не потребовать ответа.Вместо этого он вцепился в перила моста и стоял так минуту, две, три. Прохожие обходили его стороной. Солнце пекло затылок. Вода шумела под ногами.
Он ничего не понимал. Вечерами он запирался в кабинете и пытался, в тысячный раз, сложить картину. Бумаги. Схемы. Заметки на полях. Он исписывал лист за листом, соединял факты стрелками, зачёркивал, рвал, начинал заново. Тома, случайно заглянувший с чаем, увидел стол, заваленный листами, и попятился — у господина было такое лицо, будто он выслеживает вражеского шпиона.
Шпион был. Но доказать это Аято не мог.
Парфюм Мацумото. Сакура и амбра — у неё. Но Мацумото утверждает, что пользуется можжевельником. Сама Яэ Мико пользуется сакурой. Значит, парфюм был её. Но зачем? Зачем давать своей помощнице флакон своих же духов? Чтобы Аято ассоциировал запах с издательством? С ней? Но ведь он даже не видел её месяц — он нюхал этот запах, не думая о ней. Или думая? Нет. Или да?
Он хватался за голову. Розовый цвет. Книги. Обложки. Ленты. Шпильки. Цвет сакуры. Цвет её волос. Но сакура цветёт каждый год — это правда. И розовый — модный цвет. И издательство у неё крупное — естественно, книги попадаются на глаза.
Но почему настолько часто? Почему везде, куда он ни пойдёт? Почему каждая вторая мелочь будто кричит ему: «вспомни обо мне»?
Её новый роман. Страсть. Гибель. Она пишет его лично, хотя делала это редко. Предпочитала редактуру. У неё уже всё было готово. Скоро выйдет. И все будут увлечены новым романом от самой мадам Гудзи, которая не издавала собственных текстов вот уже половину столетия.
Он смотрел на свои записи. Красные стрелки, перечёркнутые слова, вопросительные знаки. Хаос. Связи нет. Ничего. Есть разрозненные элементы, каждый из которых по отдельности объясним, но вместе они складываются во что-то невыносимое, удушающее, как предчувствие грозы.
Через пару дней его начали посещать мысли. Навязчивые, как мотив дрянной песенки. Вползали в голову без стука, среди бела дня, и вытравить их не получалось. Отвлекали от бумаг, от обеда, ужина, от планирования завтрашнего дня.
Она сказала «тем слаще финал». О чём это? О книге? Или о нас? Назвала меня по имени. Там, за колонной. Аято. Просто Аято. До этого — никогда. Смеялась. Но смех был слишком громкий? Слишком искренний? Или, наоборот, слишком хорошо сыгранный? Смотрела на меня на мосту. Изучала. Всего секунду. Но я почувствовал этот взгляд кожей.
Он лежал в постели без сна и прокручивал эти мысли. По кругу. Без конца. Без выхода.
Однажды ночью, на грани забытья, он вдруг услышал её голос. Отчётливо. Как наяву.
«Вы просто видите меня повсюду, потому что думаете обо мне.»
Он сел на постели. Сердце колотилось. В спальне никого. Только тени от ветвей за окном. Запах сакуры, казалось, пропитал все его покои. И её голос, только что прозвучавший в его голове, повторяет, затихая: думаете обо мне, думаете обо мне, думаете обо мне…
— Хватит, — прошептал он в темноту. Голос сорвался. — Хватит.
Никто не ответил.
На следующий день он сорвался на Тому. Впервые за много лет — по-настоящему, до крика.
Тома всего лишь забыл вовремя подать какой-то отчёт. Мелочь. Не заслуживающая внимания. Но Аято вдруг понял, что стоит посреди кабинета и орёт на своего самого верного помощника, и глаза у Томы круглые, испуганные, а собственный голос — чужой, срывающийся на хрип.
— Господин… — пробормотал Тома. — Господин, вы бы отдохнули…
— Вон! — рявкнул комиссар.
Тома исчез. Аято остался в тишине кабинета, хватая ртом воздух. Руки тряслись. Сердце колотилось где-то в горле. Он опустился в кресло, уронил голову на руки.
Что с ним? Что она с ним сделала? Ответа не было. И всё равно он не мог перестать искать её повсюду. В толпе. В запахах. В книгах. В случайных фразах. В собственных мыслях, которые давно перестали быть только его.
Она стала наваждением. И он больше не знал, кто из них охотник, а кто — добыча.
Где-то в святилище Наруками Яэ Мико перелистывала грани сигнального экземпляра. Первая глава начиналась с эпиграфа:
«Лёд не тает сам по себе. Ему нужен тот, кто разожжёт огонь.»
Она улыбнулась. Всё шло по плану. По её чудесному и опасному плану.
На десятый день этого марафона Аято понял, что больше не различает, где заканчиваются её игры и начинается его собственное безумие.
Он просыпался с её именем на губах. Не произносил — просто чувствовал, как оно пульсирует где-то в гортани, готовое сорваться. Он садился завтракать и ловил себя на том, что смотрит на пустой стул напротив, представляя, как она сидит там. Держит аккуратно чашку с чаем, на губах полуулыбка. И Мико точно бы сказала ему что-то двусмысленное. Он моргнул — видение исчезало. Но ощущение чужого присутствия оставалось на весь день.
Работа больше не спасала. Бумаги расплывались перед глазами. Строчки докладов переплетались в лисьи хвосты. Однажды он поймал себя на том, что подписал документ, даже не прочитав Просто вывел иероглифы и подвинул лист. Спохватился. Перечитал. Оказалось, подписал согласование на закупку риса для святилища Наруками. Он не помнил, как этот документ оказался у него на столе. Не помнил, чтобы его вообще кто-то приносил. Тома, вызванный для объяснений, мялся у двери:
— Господин, вы сами запросили эту смету два дня назад. Сказали, нужно проверить храмовые расходы. Я ещё удивился — с каких пор нас интересует бухгалтерия святилища…
Аято отпустил его. Сел. Уставился в стену. Он не помнил. Вообще. Провал в памяти не на минуту, не на час, а на целое действие, на принятое решение. Он запросил смету святилища, движимый чем-то, чего даже не осознал. Или осознал, но испугался признать. Камисато искал любую ниточку, ведущую к ней. Любой документ, любую зацепку, любой след.
Яэ Мико тем временем перестала прятаться. Она возникала всюду — не настойчиво, не вызывающе, а с той естественной частотой, которая сама по себе пугала больше, чем открытое преследование. Церемония освящения нового моста — она там, в церемониальном облачении, читает молитву, и ветер играет её волосами. Аято стоит в толпе чиновников и не слышит молитвы. Только смотрит не отводя взгляда на её губы, что произносили слова.
Чайная «Коморэби» — снова. Она пьёт чай с какой-то писательницей, обсуждает сюжеты, и до Аято, сидящего через два столика, долетают обрывки фраз: «…страсть — это не про счастье, это про невозможность дышать без другого…» Он уходит, не допив.
Она больше не флиртовала с ним напрямую. Но её слова теперь всегда были уместными, а двойной смысл ушёл ещё глубже.
Столкнувшись с ним в коридоре Комиссии лицом к лицу, в узком проходе, где не разойтись, не коснувшись друг друга, она замерла, оценила расстояние, улыбнулась одними уголками губ и произнесла:
— Тесно тут. Но некоторым нравится. Заставляет… чувствовать.
И прошла, едва задев его плечом. Запах сакуры окутал и отпустил. Аято стоял в коридоре и считал до десяти, чтобы не развернуться и не пойти за ней.
К концу второй недели его состояние достигло точки, которую целители назвали бы нервным истощением, а сам он отказывался как-либо называть.
Он не спал. Совсем. Ложился, закрывал глаза, но вместо сна приходили образы, голоса, обрывки её фраз, её смех, её запах, который уже проник в подушку, в шторы, в стены спальни. Аято вставал, шёл в кабинет, работал до рассвета, потом засыпал на час-два прямо за столом, и снова — она. Во сне. Всегда во сне.
Однажды ему приснилось, что он целует её. Прямо в зале Комиссии, при всех — хватает за плечи, рвёт шёлк её кимоно, слышит её смех, но на этот раз не насмешливый, а тёмный, низкий, голодный. Он проснулся в холодном поту и с таким позором, что не мог смотреть в глаза слугам всё утро.
Днём он шёл по торговому кварталу и увидел в витрине отрезы шёлка. Розовые. Опять розовый цвет. Ему казалось, что ещё немного и у него начнёт дергаться.
На пятнадцатый день он поймал себя на том, что рисует.
Он сидел на скучнейшем совещании по тарифам и водил кистью по краю доклада, не глядя. Когда совещание кончилось, опустил взгляд и увидел: на полях, в окружении торговых цифр, распустился цветок сакуры. Пять лепестков. Безупречная линия, штриховка, каллиграфическая точность. Он никогда не рисовал сакуру. Никогда. Откуда это?
Он скомкал доклад. Выбросил. Но вечером, уже дома, открыл ящик стола, достал чистый лист, обмакнул кисть в тушь и нарисовал ещё одну. Потом ещё. Потом лису. Спящую лисицу с несколькими хвостами, свернувшуюся калачиком на стопке книжек.
Аято смотрел на этот рисунок и не узнавал собственную руку. А потом до него дошло: он знает, сколько у неё хвостов. Откуда? Она никогда не показывала их при нём. Откуда он знает, что их девять, а не один или два? Почему рука сама вывела каждую линию, каждый изгиб?
Он разорвал рисунок. Медленно, методично, на мелкие клочки, и сжёг в жаровне. Пепел пах сакурой. Или ему казалось. Понимание ему уже было ни к чему.
Ночью того же дня он впервые за много лет напился. По-настоящему. Не ритуальная чашка сакэ с подчинёнными, а полная бутылка в темноте кабинета, без закусок и тостов. Он пил и думал о ней. Пил и видел её лицо за закрытыми веками. Пил и слышал её голос: «Некоторым нравится теснота. Она заставляет чувствовать.»
— Что ты со мной делаешь? — прошептал он в пустоту. — Лисья ты тварь. Что же ты делаешь?
Пустота молчала. Но в голове прозвучал ответ. Её фирменным полушёпотом:
«Ничего, чего бы ты сам не хотел.»
Он запустил пустой бутылкой в стену. Звон стекла. Тишина. За дверью испуганно охнул кто-то из слуг, но войти не посмел. Аято сидел в кресле, сжимая кулаки до крови на ладонях, и впервые за всю свою безупречную, выверенную, холодную жизнь не знал, что делать дальше.
Яэ была везде и нигде одновременно. Она не сделала ничего предосудительного. Не призналась ни в чём. Она смотрела на него ледяным, вежливым взглядом и кидала фразы, которые жгли как кислота. И он не мог ничего предъявить. Никто бы не поверил. Даже он сам себе не верил.
Но где-то там, под слоем ярости и страха, под усталостью и бессонницей, росло нечто иное. Нечто, от чего он бежал все эти недели. Он хотел увидеть её. Снова. Завтра. Сейчас. Всегда.
Хотел, чтобы она смотрела только на него. Чтобы её фразы, брошенные в воздух, предназначались только ему. Чтобы её голос звучал в его ушах не как наваждение, а как реальность. Чтобы она взяла его за руку и сказала: «Ты разгадал мой план. Молодец. Теперь иди ко мне.»
Он вздрогнул от этой мысли, как от удара током.
— Нет, — выдохнул он.
Но слово прозвучало неубедительно. Жалко. Как оправдание. И в тишине кабинета, среди осколков бутылки и пепла от сожжённой лисы, Камисато Аято впервые признался себе: он проигрывает. Медленно. Неотвратимо. С наслаждением, которое пугает больше самой капитуляции.
Он перестал спать совсем.
Не метафорически — буквально. Четыре ночи подряд Аято лежал в постели, глядя в потолок, и слушал, как в голове прокручиваются одни и те же мысли. Она. Её голос. Её запах. Её слова, брошенные вскользь. И каждое из которых теперь казалось ключом к шифру, который он не мог взломать.
На пятую ночь он перестал ложиться. Просто сидел в кабинете, рисовал лисьи хвосты на полях докладов и ждал рассвета. Тома, заглянувший утром с чаем, отшатнулся от его вида:
— Господин, вы… вы вообще спите?
— Не твоё дело, — ответил Аято, не поднимая глаз. Голос был чужим — сиплым, надтреснутым. — Доклады готовы. Забери.
Тома забрал бумаги и вышел, пятясь. Через час Аято услышал, как он шёпотом говорит кому-то из слуг: «С господином что-то неладное. Может, целителя вызвать?» Целитель был вызван. Аято выставил его за дверь, не дав даже приблизиться.
Он не был болен. Он был проклят. Разница в том, что проклятие пришло не извне, а изнутри. Днём он ходил по городу без цели. Редкое и почти немыслимое для него занятие. Ноги сами несли его по маршрутам, где она могла оказаться: мимо чайной «Коморэби», мимо книжных лавок, мимо храмовых ворот. Он не искал её. Он просто оказывался там. И стоял, как идиот, вглядываясь в толпу.
Один раз Аято её увидел. Яэ выходила из издательства с ворохом бумаг, в окружении помощниц, и смеялась какой-то их шутке. Он стоял на другой стороне улицы, в тени навеса, и смотрел. Она не заметила его. Или сделала вид, что не заметила. И это было хуже всего — потому что он стоял там, не в силах ни уйти, ни подойти, парализованный собственным желанием, и чувствовал, как внутри что-то рушится. Какая-то стена, которую он строил годами. Какая-то броня, которая теперь трещала по швам.
Мико ушла. Он остался. И вдруг понял, что кулаки сжаты до белых костяшек, а челюсть болит от того, что он слишком сильно стиснул зубы. Он завидовал её помощницам. Её бумагам. Улице, по которой она ступала. Всему, что могло быть рядом с ней, пока он стоял здесь в тени, на расстоянии, ненужный. Эта мысль напугала его больше, чем все предыдущие вместе взятые.
Вечером, заперевшись в кабинете, он сел за стол и попытался взять себя в руки. Систематизировать. Разложить. Это помогало всегда — в политике, в войне, в переговорах. Найти логику. Просчитать ходы. Отсечь эмоции.
Не вышло.
Эмоции затапливали его, как прилив. Ярость. Тоска. Голод. Стыд. И снова ярость — такая чёрная, такая глухая, что он сгрёб со стола все бумаги и швырнул их в стену. Документы упали на пол, чернильница и кисти полетели следом. Он стоял над ними, дыша как загнанный зверь, и понимал: он больше не стратег. Больше не комиссар. Не ледяной Камисато Аято, которого боялись и уважали.
Он — человек, который сходит с ума по женщине, которая ни разу не прикоснулась к нему.
— Что ты со мной сделала? — прошептал он в пустоту. — Что ты, лисья сука, со мной сделала?
Ответа не было. Только запах сакуры, он чувствует его даже здесь, даже сейчас, даже в собственном кабинете, где её не было никогда.
На следующий день он встретил её снова — в Комиссии, в перерыве между заседаниями. Она стояла у окна, в лучах полуденного солнца, и просматривала какой-то свиток. Розовые волосы горели золотом. Профиль был точеным, спокойным, совершенным. Аято подошёл. Сам не понял, как. Просто ноги понесли, и вот он уже стоял в шаге от неё, и она подняла глаза, и он увидел в них собственное отражение — бледное, с лихорадочным блеском в глазах.
— Комиссар, — произнесла она нейтрально. — Вы хотели что-то обсудить?
Он открыл рот. Закрыл. Слов не было. Их не было уже неделю — они кончились, выгорели, рассыпались, забылись.
— Нет, — выдавил он. — Ничего.
Она чуть склонила голову набок. Жест, который он знал до мельчайших деталей, до каждой микроэмоции в уголках её губ. Она рассматривала его. Оценивала. И, кажется, оставалась довольна увиденным.
— Вы плохо выглядите, — сказала она. — Я уже говорила вам: берегите здоровье. Инадзуме нужны её лучшие умы.
— Вы уже говорили, — эхом отозвался он.
— Значит, вы запомнили. — Она улыбнулась. — Приятно.
И удалилась. Он остался у окна, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее, тёмное, опасное. Не ярость. Не обида. Бессилие. Абсолютное, выворачивающее наизнанку бессилие перед существом, которое играло им, как куклой. Камисато развернулся и ударил кулаком в стену. Сильно. До хруста костяшек. До крови на обоях. Проходивший мимо чиновник шарахнулся в сторону и побежал звать Тому.
Когда Тома был рядом, Аято уже замотал руку носовым платком и стоял совершенно спокойный. Только глаза горели, как у человека, который только что переступил какую-то черту и сам этого ещё не понял.
Ночью он не выдержал. Сам доподлинно не знал, зачем идёт. Просто поднялся, оделся, вышел из поместья — без охраны, без Томы, без фонаря. Город спал. Луна висела низко, заливая улицы серебром. Аято шёл быстро, почти бежал, и воздух врывался в лёгкие холодными лезвиями.
Он остановился у подножия лестницы, ведущей к Великому храму Наруками. Тысяча ступеней вверх, к священной сакуре. К ней. Он стоял и смотрел на тории, чернеющие на фоне звёздного неба, и боролся с собой, как никогда в жизни не боролся.
Часть его хотела подняться. Выломать дверь её покоев. Схватить её за плечи, встряхнуть, потребовать ответа. Или и вовсе не требовать ничего, просто впиться в её проклятый насмешливый рот и целовать, пока она не перестанет смеяться.
А та часть, что ещё помнила все её выходки кричала: «Остановись. Ты же глава клана. Ты же комиссар. Она тебя уничтожает — а ты бежишь к ней, как пёс на свист?»
Он простоял у подножия лестницы час. Или два. Или вечность. Луна сдвинулась. Ветер переменился. В храме наверху погасли последние огни. Она спала. Или не спала. Или знала, что он здесь стоит. Или ей было всё равно. Под утро он развернулся и пошёл обратно. Но что-то в нём осталось там — у подножия лестницы, на первой ступени, которую он так и не посмел преодолеть. И это «что-то» было его гордостью.
Роман вышел через неделю в полдень. Это он понял по количеству людей, стоящих в очереди у издания. Вереница тянулась, казалось, на километры. Женщины в дорогих кимоно, молодые чиновники, торговцы, пара офицеров Тэнрё — все стояли с таким выражением лиц, будто продавали не книгу, а спасение души. Витрина лавки была задрапирована чёрным шёлком с алыми листьями клёна. В центре, на подставке из необработанного дерева, лежал единственный экземпляр. «Лёд и Лисья петля». Имя автора не значилось — только издательство, но вся Инадзума знала, кто это написал.
Аято не остановился. Прошёл мимо, прямой как струна, не поворачивая головы. Но краем глаза заметил ценник. Заметил оформление. Заметил, что обложка была именно того розового оттенка, который преследовал его месяцами.
Он вернулся в поместье и заперся в кабинете. На столе уже лежал экземпляр. Тома, верный Тома, раздобыл его, не спрашивая разрешения, и оставил на самом видном месте — с короткой запиской:
«Я подумал, вдруг. Если нет — отдайте Аяке.»
Камисато стоял над книгой и смотрел на неё, как смотрят на змею, заползшую в дом. Можно убить. Можно выбросить. Можно пройти мимо. Но вместо этого он сел, взял том в руки и открыл первую страницу.
Эпиграф гласил:
«Лёд не тает сам по себе. Ему нужен тот, кто разожжёт огонь. Но что делать, если после пожара не остаётся ничего, кроме пепла?»
Аято отбросил книгу и вернулся к работе. Он не будет тратить своё драгоценное время на этот мусор, что она зовёт литературой. Решение окончательное и не подлежит пересмотру. Яэ выпускает свои порнушные книги, от которых в восторге Аято и ещё половина женского населения Инадзумы. Может ли он что-то сделать с этим? Конечно. Но тогда государственная казна существенно опустеет, а повысить налоги остальным означало стать диктатором.
Мысли о ней иногда приходили в его голову, чаще всего перед сном. Но теперь он не выходил на прогулки. Запретил пускать кого бы ни было из издания. Все документы и бумаги передавать исключительно через Тому. Из холодного джентльмена, что всегда стоит в конце зала у колонны он превратился в затворника, что боялся оказаться рядом с ней.
Всю неделю он чувствовал себя ещё более беспокойным. Замечал неоднозначные взгляды в свою сторону: от чиновниках на заседаниях, от слуг в поместье, даже от случайных посетителей.
В конце недели его покои превратились в собственную тюрьму. Он решительно отправился в чайную лавку. Только чай, на сон грядущий. И даже если он встретит её, то просто скажет ей о том, как же сильно она его задолбала своими выходками. Аято уже был готов на публичный конфликт любого масштаба. Только бы она испарилась из поля его зрения и мыслей.
Чай приятно обжёг горло. Его дальний столик у окна ощущался как островок безмятежности. Ровно до того момента, пока до него не донёсся разговор двух дам, что сидели за соседним столом.
— Я давно говорила!
— Не ожидала, что наш комиссар Ясиро и госпожа Гудзи… Думаешь, она писала всё… на реальных событиях?
— А ты думаешь она ради выдумки сама села писать? Нет, конечно! Она просто решила рассказать нам всем историю её любви с Камисато. Как чувственно и… романтично.
Аято поставил чашку с резким стуком. Дамы обернулись и словно по щелчку покраснели, опустив взгляды в стол. Он вновь уходит из чайной не допив чай. До своих покоев он шёл прокручивая в голове разговор тех двух девиц. Неужели у Яэ хватило наглости написать роман, в основу которого она… Он замер на мгновение, пытаясь подобрать слова. Яэ серьезно хватило наглости написать роман, где выложила все свои извращенные фантазии на его счёт?
Лёжа в кровати он впервые за долгие месяцы провалился в сон моментально. Вероятно, подействовал тот самый чай.
Последующие дни были адом. Сплошным и беспросветным адом. Каждый, кто видел его смотрел на него изучающе. И Аято знал почему — вся Инадзума была на ушах после выхода романа. Догадаться было не трудно — взять даже тех девиц в чайной. Все шептались, кто-то рисковал задать вопрос прямо, но он лишь холодно молчал.
Точкой невозврата стала Аяка, которая дочитала книгу и с криками ворвалась в его кабинет. Она злилась, что он ничего не сказал ей, что теперь понимает, почему он последнее время сам не свой. Аято ничего не отвечал, молча слушал, а в конце произнёс лишь «всё?». Сестра, всё с теми же криками, покинула его кабинет.
Уж если его родная сестра поверила в тот бред, что издала Яэ — значит верят и все в округе. Какой позор. Какая-то лисица наверняка выставляла его влюблённым идиотом, готовым упасть в её ноги.
До конца дня он никого не принимал. Попросил, чтобы никто не беспокоил его и чтобы все срочные дела были перенесены. Она ударила по тому, что нельзя было трогать. Его авторитет и репутация. Аято мог бы и дальше терпеть её уловки, шутки, «случайные» фразочки. Но теперь лисица переступила черту. И только Аято знал, что за этой чертой. И то, что там было — ему не нравилось.
Вечером в своих покоях решение было принято мгновенно. Он взял книгу вновь и уставился взглядом на название. «Лёд и лисья петля».
— Эта сука знала, что делает, — сказал Камисато, сверля взглядом надпись.
Строки про лёд и огонь обожгли. Яэ писала всё это ему. Про него. Выставляя всё своё театральное представление на публику.
Он перевернул страницу. Первая глава начиналась с описания чиновника. Молодого, красивого, блестяще образованного — «холодного, как северный ветер, и такого же неумолимого». Он работал в некоем правительственном учреждении, носил светлые одежды и имел привычку сжимать челюсти, когда злился. У него был верный слуга — рыжеволосый, преданный до глупости. И у него была проблема: он не мог перестать думать об одной женщине.
Аято захлопнул книгу. Сердце колотилось. Он встал, прошёлся по кабинету, выпил воды. Вернулся. Открыл снова.
Женщина в книге была лисой. В буквальном смысле — божественной кицунэ, старейшиной храма, с розовыми волосами и аметистовыми глазами. Она не появлялась перед героем — она возникала вокруг него. Запахом. Случайными фразами, брошенными в воздух. Цветами. Книгами, которые он находил на своём столе. Герой сходил с ума — медленно, с достоинством, но неотвратимо. Он искал связи, строил теории заговора, кричал на слуг, перестал спать.
И каждую ночь, ложась в постель, он ждал, что она придёт.
Аято читал до глубокой ночи. Не отрываясь. Не замечая, как за окном сгущались сумерки. Не слыша, как Тома трижды стучал и звал ужинать. Страницы летели. Строчки жгли пальцы.
В середине романа герой — его звали Рёске, что означало «холодный свет», — пришёл к ней в храм. Ночью. Без приглашения. Ворвался в покои, схватил за плечи и потребовал ответа.
— Вы делаете это намеренно, — прошипел он. — Вы сводите меня с ума.
А она рассмеялась. Звонко, искренне, запрокинув голову.
— Милый мой, — ответила девушка, — ты видишь меня повсюду, потому что думаешь обо мне. При чём здесь я?
Аято уронил книгу. Поднял. Руки дрожали. Он перелистнул страницу, уже зная, что увидит дальше.
Герой не выдержал. Он поцеловал её — грубо, отчаянно, с голодом, который копился неделями. И она ответила. Потому что именно этого она и добивалась. Потому что весь её план от первой случайной встречи до последней книги, подброшенной на его стол, вёл именно сюда. К этому моменту. К этому поцелую. К этой капитуляции.
А потом она отстранилась, посмотрела ему в глаза и сказала:
— Ты хотел знать, в чём мой план? Вот он. Ты сам пришёл. Ты сам поцеловал меня. Ты проиграл.
И закрыла перед ним дверь.
Аято сидел в кресле, сжимая книгу, и не мог дышать. Он знал этот сюжет. Жил в нём последние месяцы. Каждая строчка была списана с него — с его мыслей, страхов, поступков. Даже сцена с бутылкой, разбитой о стену, была здесь в точности, до последнего осколка. Даже ночной поход к храму. Даже то, как он стоял у подножия лестницы, не решаясь подняться.
Но как? Как она узнала? Он никому не рассказывал. Ни Томе, ни слугам, ни дневнику — он никогда не вёл дневников. Единственный, кто знал о происходящем, был он сам. И она.
И тут его накрыло.
Мико не гадала. Не подслушивала. Она просто знала его. Знала достаточно, чтобы просчитать каждый его шаг на месяцы вперёд. Каждую реакцию. Каждую вспышку гнева. Каждую бессонную ночь. Она играла с ним, как музыкант играет на инструменте — по нотам, по струнам, по нервам. И он, как послушный инструмент, выдал именно ту мелодию, которую она хотела услышать. Он — лучший стратег Инадзумы. Он — ледяной комиссар, переигравший десятки врагов. А Яэ переиграла его, даже не выходя из святилища.
Аято отшвырнул книгу и захохотал. Диким, лающим смехом, от которого у самого мурашки пошли по коже. Смеялся и не мог остановиться. Смеялся, пока смех не перешёл в хрип, а хрип — в беззвучный, судорожный всхлип, в котором не было слёз. Только ярость.
Она написала это, издала. Яэ продала это — тысячам, десяткам тысяч людей, которые будут читать его позор, его слабость, его медленное падение в бездну. Они будут смеяться, плакать, обсуждать — и никто не узнает, что главный герой сейчас сидит в поместье Камисато, с трясущимися руками и пустым взглядом, раздавленный собственной жизнью, превращённой в бульварное чтиво.
Он был её сюжетом. Персонажем. Добычей.
И не сделала ничего противозаконного. Ничего, что можно было бы предъявить в суде или на Совете. Она просто написала книгу. Просто пахла сакурой. Просто мелькала в его жизни, как случайность, которая никогда не была случайной.
Он поднялся. Прошёлся по кабинету. Остановился у окна. Дождь барабанил по стеклу. Город спал — или не спал, читая её роман при свечах.
И тогда, стоя у окна, Камисато Аято впервые за много дней принял решение. Не эмоциональное. Не импульсивное. Холодное, стратегическое, то самое решение, которые он принимал всегда — но теперь оно жгло изнутри, потому что шло не от разума, а от голода, который он больше не пытался скрыть.
Мико хочет, чтобы он пришёл? Он придёт. Она хочет, чтобы он проиграл? Он лишь хмыкнул на свой мысленный вопрос.
Он войдёт в её святилище с гордо поднятой головой, не как сломленный герой бульварного романа, а как Камисато Аято, который всегда платит по счетам. И она ответит за каждую бессонную ночь. За каждую вспышку ярости. За каждое унижение.
— Ты хотела, чтобы я сгорел? — прошептал он в темноту, и губы растянулись в жёсткой, почти безумной улыбке. — Что ж, лиса. Я утащу тебя за собой.
Он вышел из кабинета. Внизу, у лестницы, Тома вскочил с циновки, увидел его лицо и попятился. За годы службы он видел господина разным — рассерженным, уставшим, ледяным. Но таким — никогда. Таким, будто он принял решение, которое уничтожит либо его, либо кого-то ещё, и ему всё равно.
— Господин, вы… куда вы? Господин!
Аято открыл входную дверь. В лицо ударил дождь. Где-то вдали, над священной горой, в чёрном небе мерцали огни Великого храма Наруками.
Она ждала. Он знал это так же точно, как-то, что дождь пахнет сакурой. Аято поднимался по ступеням Великого храма Наруками. Тысяча ступеней. В темноте. Под дождём. Без фонаря, без охраны, без плаща. Вода стекала по волосам, по лицу, по дорогому шёлку домашнего кимоно, в котором он выскочил из поместья. Он не чувствовал холода. Он вообще ничего не чувствовал — только пульс, грохочущий в ушах, и ту самую холодную, кристальную ярость, которая заменяла ему сейчас и разум, и страх, и всё остальное.
Тории проплывали над головой словно чёрные силуэты на фоне чёрного неба. Где-то на трёхсотой ступени он споткнулся и рассадил ладонь о камень. Выпрямился, даже не взглянув на кровь. Пошёл дальше.
Он не думал о том, что скажет. Он не думал о том, что будет делать. Все мысли сгорели там — в кабинете, над страницами её проклятой книги. Осталось только одно: она. На пятисотой ступени он начал смеяться. Тихо, хрипло, не раскрывая рта. Смех душил его, рвался наружу, и он не мог его остановить. Он шёл и смеялся, потому что вся его жизнь — клан, Комиссия, политика, власть — всё это оказалось декорацией. А настоящая драма разыгрывалась здесь, на мокрых ступенях, между ним и лисой, которая переиграла его вчистую.
На семисотой ступени он остановился и поднял голову. Храм горел огнями. Её окна светились. Она не спала. Она ждала.
На последней ступени он увидел лис. Живых. Три серебристые лисицы сидели у входа в храм, глядя на него немигающими глазами. Они не зарычали. Не оскалились. Просто расступились, пропуская его к двери. Словно его прихода ждали. Словно он был частью сценария, написанного кем-то другим.
Дверь открылась сама. Или её открыли изнутри. Он не заметил. Просто вошёл в тепло, в полумрак, в запах сакура, амбра, старая бумага, тушь и что-то ещё, что-то неуловимо-лисье.
Покои тонули в мягком свете магических светильников. Свитки, книги, рукописи — горы, залежи, целые башни из бумаги. И посреди этого царства — она.
Яэ Мико стояла у окна. В одном лёгком одеянии, без верхнего кимоно, без церемониальных слоёв. Волосы распущены. В одной руке чашка сакэ, в другой веер. Её неизменный аксессуар. Она подняла глаза на вошедшего, и ни один мускул не дрогнул на её лице. Только в аметистовых глазах мелькнуло что-то — не удивление, не триумф, а удовлетворение. Глубокое, древнее, лисье удовлетворение от того, что дичь сама пришла в нору.
— Комиссар. Как мило, что вы…
Закончить он ей не дал. Пересёк комнату, схватил её за плечи и рывком, без единого слова впечатал спиной в стену. Чашка вылетела из пальцев и разбилась. Веер упал. Где-то с полки посыпались свитки. Её тело ударилось о деревянную панель с глухим, сырым стуком. Он не дал ей опомниться. Ладонь легла на горло.
Не игриво. Не двусмысленно. Жёстко. Пальцы обхватили шею полностью — большой палец с одной стороны трахеи, четыре с другой — и сжались. Сразу. Без подготовки. Без прелюдии.
Она захрипела.
— Моя очередь, — произнёс он негромко, почти буднично, но в этом голосе было столько металла, что у любого другого на её месте подкосились бы ноги.
Он держал её у стены одной рукой. Мокрый, с окровавленной ладонью, с белыми от бешенства глазами, он был страшен. Не безумен — безумие предполагает потерю контроля. Он контролировал каждое движение. Каждую секунду. Именно это пугало больше всего.
— Неделями, — сказал он, глядя ей в глаза. Его лицо было так близко, что она не могла отвести взгляд. — Ты играла со мной месяцами. Духи. Цвета. Книги. Слухи. Твои «случайные» появления. Твои «случайные» фразы. Ты выстроила спектакль и дёргала за нитки, а я, по-твоему, должен был плясать. Так?
— Как ты сделала это, дрянь? — процедил он с той клокочущей яростью, что накрывала его сейчас. — Как ты, блядь, это сделала?
Он чуть усилил хватку. Она выдохнула сквозь сжатые зубы. Глаза её — аметистовые, с расширенными зрачками — впились в него с выражением, которого он раньше не видел. Это не был страх. Это был… интерес. Голодный, обострённый интерес.
— Тебе смешно? А мне нет. Как ты это сделала? Почему три последних месяца ты везде и нигде одновременно?
— М-м-магия, мой комиссар, — прохрипела Яэ. — Стоило…догадаться.
— А теперь, — продолжал он, — ты написала об этом книгу. Обо мне. О том, что я не мог спать. О том, что я швырял бутылки в стену. О том, что я стоял у твоей лестницы. Ты выставила это на продажу. Ты сделала меня — главу клана Камисато, комиссара Ясиро — персонажем дешёвого чтива для разведёнок и извращенок. Ты хоть понимаешь, что я могу с тобой сделать?
Он сжал пальцы ещё сильнее. Она наверняка почувствовала, как перекрывается доступ воздуха. Её губы приоткрылись. Лицо чуть покраснело. Но она не вырывалась. Её руки даже не пытались отодрать его пальцы. Они лежали вдоль тела — расслабленно, почти лениво. И это бесило его больше всего.
— Ну же, — прохрипела она, и в голосе её, сдавленном его хваткой, прорезалась та самая интонация — игривая, насмешливая, невыносимая. — Что именно… вы можете… со мной сделать?
— Задушить, — ответил Аято ровно. — Прямо здесь. Твои лисы не успеют добежать. Никто даже не посмеет кому-то рассказать. Сдохнешь здесь, как последняя побитая собака.
— О-о-о… — Её веки дрогнули. На губах, несмотря ни на что, вновь расцвела улыбка. — Это угроза… или обещание? Потому что… должна вас предупредить… комиссар… мне нравится.
— Что?
— Сильнее. — Она умудрилась облизнуть пересохшие губы. — Мне нравится, когда вот так. Вы не знали? За двести лет… как-то устаёшь от нежности.
Он отпустил. Резко. Без предупреждения. Просто разжал пальцы и отступил на шаг. Она сползла по стене прямиком на пол и хрипло, судорожно вдохнула. Он видел, как на шее уже расцветали красные пятна, будущие синяки.
— Ты думаешь, это игра, — произнёс он ледяным тоном, глядя на неё сверху вниз. — Ты думаешь, раз ты бессмертная лиса, раз на пятьсот лет старше и хитрее, раз написала свою смешную книжонку — ты можешь делать со мной что угодно. Дёргать за ниточки. Смотреть, как я бешусь. А теперь ещё и вот это «мне нравится сильнее». Ты ждала, что я сломаюсь. Ждала, что приползу, признаю поражение и стану твоим.
Он присел перед ней на корточки. Взял за подбородок — жёстко, не лаская, — и заставил поднять лицо.
— Не дождёшься. Я не твой персонаж. Я не твоя игрушка. Твой сценарий летит в бездну, потому что я не буду играть по твоим нотам. Хочешь знать, что будет дальше? Ничего. Ты останешься здесь, в своём храме, со своими рукописями и синяками на шее. И будешь помнить каждую секунду этого разговора. А я уйду — и не вернусь. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год. Игра окончена. Занавес.
Он резко отпустил её подбородок и выпрямился. Яэ смотрела на него снизу вверх — всё с той же полуулыбкой, но теперь в аметистовых глазах горело что-то новое. Не триумф. Не насмешка. Азарт. Чистый, неразбавленный азарт, какой бывает у охотника, который вдруг понял, что дичь — никакая не дичь, а второй охотник.
— Вы замечательный, комиссар, — прошептала она, растирая горло. — Знаете… ещё никто и никогда… не отказывал мне. За двести лет — никто. Вы первый, кто прошёл все круги и…
— Мне плевать. — перебил Аято.
— Нет, не плевать. — Она медленно поднялась, опираясь на стену. — Это значит, что я не ошиблась в вас. Это значит, что игра не окончена. Она только началась.
Он развернулся и пошёл к двери.
— Уходите, — донеслось ему в спину. Её голос всё ещё был хриплым после его хватки, но в нём звенело что-то до жути довольное. — Уходите сейчас. Вы правы — я ждала, что вы сломаетесь. Но теперь, комиссар, всё будет иначе. Не я за вами. Вы за мной. Рано или поздно.
Он остановился в дверях. Обернулся через плечо. Взгляд его был всё таким же ледяным, но где-то в глубине тлел огонь — не погасший, не остывший ни на градус.
— Мечтай, — бросил он.
И вышел в дождь, оставив её стоять у стены с синяками на горле, улыбкой на губах и азартом, разгорающимся всё ярче.
Она подняла веер с пола. Раскрыла. Провела пальцами по алым клёнам.
— Непременно, комиссар. Непременно.
