Лисья петля

      Прошло десять лет.         Камисато Аято, глава клана и комиссар Ясиро, сидел в своём кабинете и просматривал документы. За окном цвела сакура. Дерево разрослось и стало просто частью сада — как пруд, как мостик, как всё остальное, что его окружало.         Он женился пять лет назад. Жену звали Хироми, она была из младшей ветви Кудзё — спокойная, хорошо воспитанная, с безупречными манерами и тихим голосом. Она не задавала лишних вопросов. Не лезла в его дела. Не пыталась его изменить. Она вела дом, принимала гостей, улыбалась на приёмах и родила ему сына — крепкого, серьёзного мальчика, который обещал вырасти достойным наследником. Это был хороший брак. Правильный. Выгодный. Именно такой, какой и должен быть у главы клана Камисато. Он был доволен. Или почти доволен. Или убедил себя, что доволен.         В тот вечер он зашёл в её комнату, потому что ему нужна была какая-то бумага, которую она просила подписать, и увидел на полке книгу. Старую. Потрёпанную. В розовой обложке с выцветшим золотым тиснением. «Лёд и Лисья петля». Та самая. Первый тираж. Он замер. Взял книгу в руки. Открыл. На форзаце — дарственная надпись, сделанная знакомым, чуть неровным почерком: «Моему читателю. Который поймёт». Без подписи. Без имени. Но он знал, кому это было адресовано. Он знал каждую букву этого почерка. Он сам когда-то сжигал такие же записки, но эта — эта уцелела. Может, таких подписей было несколько? Как она попала к его жене? Купила у букиниста? Взяла у подруги? Он не знал. Да это и не имело значения.         Аято аккуратно закрыл книгу. Положил её обратно на полку ровно туда, где она стояла. Затем развернулся, вышел из комнаты, прошёл в свой кабинет и запер дверь на засов.         Из нижнего ящика стола он достал бутылку. Хорошее сакэ, выдержанное, которое держал для особо сложных переговоров. Налил полную чашку. Выпил. Налил ещё. Он не напивался уже много лет — с тех самых пор, как поклялся себе, что никто и никогда больше не выбьет его из равновесия. Но сегодня было можно. Сегодня он сам себе разрешил.         К полуночи бутылка опустела наполовину. Он сидел в кресле, ослабив ворот, и смотрел на царапины на столешнице — те самые, которые так и не отполировал. Они стали почти незаметными, но он знал, где они. Знал каждую.         И те воспоминания, которые он годами давил, хоронил, запирал в самый дальний чулан сознания, полезли наружу. Не потоком — по одному, как капли из крыши.         Он вспомнил, как она впервые пришла к нему в кабинет — мокрая от дождя, босиком, с вызовом в глазах. Как сказала: «Вы видите меня повсюду, потому что думаете обо мне». Вспомнил, как она стояла на коленях и шептала «пожалуйста». Вспомнил, как она плакала у его ног, уткнувшись лицом в колено, а он гладил её по волосам. Вспомнил, как она взяла его руку, и сама положила себе на голову — молча, без приказа, потому что хотела. Как она сказала: «У вас стресс, а я здесь». Как она смотрела на него в тот вечер — не со страхом, а с чем-то другим, чего он тогда не хотел замечать.         Он вспомнил её глаза — аметистовые, с золотыми искрами. Она смотрела на него так по-разному: с вызовом, с насмешкой, с ужасом, с болью, с надеждой. С любовью. Она смотрела на него с любовью, а он смеялся. Она сказала: «Я люблю тебя». Так тихо, сквозь слёзы, а он назвал её ебанутой и вышвырнул за дверь.         Он налил ещё. Рука не дрожала —всё ещё контролировал себя, даже сейчас. Но где-то там, под этим контролем, что-то пульсировало. Что-то, что он не позволял себе чувствовать десять лет.         Мико была его врагом. Его игрушкой. Его ошибкой. Его проблемой, которая в конце концов решилась сама собой. И всё это время она любила его. Не из страха. Не из покорности. Не из стокгольмского синдрома, который он сам ей приписал. Она любила его по-настоящему. Так, как не любил никто и никогда. И он знал это. Знал — и всё равно уничтожил её.         Он вспомнил её лицо в ту ночь, когда он ушёл молча, не ответив на её мольбу. Она лежала на грязной кровати, окровавленная, заплаканная, и смотрела ему вслед. А он даже не обернулся. И она ушла в горы. Одна. И там, на краю скалы, написала своё последнее слово, то самое, которое он высмеял, и перерезала себе вены.         Он вспомнил рапорт. Сухие строки. «Глубокие резаные раны на запястьях». «Тело найдено у подножия скалы». «Причина смерти — самоубийство». Он помнил этот рапорт наизусть. И записку. «Люблю». Одно слово. Она потратила на него всю свою бессмертную жизнь.          Аято сидел в темноте, смотрел на пустую бутылку и думал: вот она, плата за контроль. За репутацию. За честь клана. Вот он, идеальный брак, спокойная жизнь, безупречная карьера. Жена, которая не задаёт вопросов. Сын, который вырастет таким же, как он. Сакура за окном — молчаливый свидетель всех событий.  И тишина. Тишина, в которой нет её голоса. Нет её смеха. Нет её книг. Нет её. И никогда больше не будет.         — Прости, — произнёс он вслух. Всего одно слово.          Он закрыл глаза и увидел её. Не ту, сломленную и заплаканную, а другую — ту, что сидела у его ног, прижимаясь щекой к коленке. Ту, что пила его чай. Ту, что сказала: «Я здесь». И он понял: она действительно была здесь. Всегда. До самого конца. А он этого не заметил. Или заметил, но не принял. Или принял, но слишком поздно.         За окном ветер качнул ветви сакуры. Аято открыл глаза, посмотрел на пустую бутылку, на царапины на столе, на запертую дверь. Затем встал, поправил ворот и вышел из кабинета. Утро ещё не наступило. Впереди был ещё один день. И ещё одна ночь. А затем ещё много, много дней и ночей впереди — без неё.

«Люблю»