Это любовь, а не насилие.

Глеб ведёт себя странно. Глеб дрожит, когда любимый Серафим его ласково трогает. Глеб шарахается, когда тот поднимает руку вверх, чтобы поправить свои кучерявые волосы. Глеба периодически трясёт. Панические атаки. Да какой силы! Глеб боится дышать. Глеб боится сделать что-то не так. И Сидорин это знает. Он знает, что кто-то очень важный для Викторова в прошлом довёл его до такого состояния. Но не знает больше ничего. Глеб забился. Закрылся в себе. Он не скажет, кто его обидел. Почему? Боится. Страх. Вещь, которая мучает его уже третий год. Именно этот срок он состоял в прошлых отношениях. Отношения хоть и штука сложная, но по слухам ведь счастливая. Милая, романтичная, нежная. Нет. Для него отношения с бывшим парнем были изначально обречены на провал. С первых месяцев лёгкая ложь, мелкий газлайтинг, небольшие манипуляции. А затем хуже. Ревность, причём дошедшая до того, что ревновал он ко всем не так посмотревшим прохожим. Контроль. Нельзя выходить из дома одному! Нельзя долго мыться в ванной. Нельзя отказывать в близости. Нельзя проявлять эмоции… Да проще сказать, что вообще было можно. А дальше все мы знаем: измены, избиения, насилие… Почему не уходил раньше? Потому что вскоре всё становилось идеально. Партнёр приходил с цветами, извинениями. Был самым лучшим! Комплименты, помощь в бытовом хозяйстве, свидания, подарки… До следующего приступа гнева. Или похоти. Или без причины. Только знакомство с Серафимом открыло Глебу глаза. Друг несколько месяцев объяснял, что не верит в «просто упал». Что не так должно быть. А когда Викторов явился к нему зарëванный с огромными синяками и чуть ли не на сто восемьдесят градусов выкрученной в обратную сторону рукой, Сидорин не выдержал. Приютил у себя. Спрятал. Так и завертелось. Вечер холодный вроде бы, третий день идёт мерзкий мелкий дождь, с которым и зонт не откроешь и без него не пойдёшь, но в квартире до ужаса тепло. Сидорин чай пьёт задумчиво, локоть на круглый деревянный стол опирает, очки поправляет. Глеб напротив сидит, в телефоне копается, ладонь на коленку положив. Всё как обычно. Если бы. Викторов дрожь чувствует. За сигаретами хочет потянутся, чтоб от тревоги избавиться, но тот из-под руки пачку хватает. — Ты выкурил пять штук сегодня. Хватит. И его мгновенно триггерит. «Хватит». Не имеешь права. Контролирует. Контролирует… Контролирует. И перед глазами тот же образ. Тот же человек. Вспоминает, как накаченная рука лупит прямо по татуированным ладоням с сигаретой. Но это же Сима! Хороший Сима, любимый. Пытается убедить себя, но из головы не выходит тот самый человек. И Глеб плакать начинает. Сначала слабо так, безмолвно, себе под нос, стараясь вытирать капающие из глаз слëзы. Лицо краснеет. Потом телефон из рук роняет прям на пол. Звуки вокруг заглушаются на секунду, но при этом кажутся до боли в ушах громкими. И он кричит. Не помнит как и с какой силой, но определëнно с огромной, ведь Серафим мгновенно вскакивает и подбегает. — Снова началось? — риторический вопрос. Итак всё прекрасно знает. Привыкнуть пока не получается, так беспокоиться за любимого парня, что сам иногда собраться не может. Но прекрасно всё понимает. Паническая атака. Викторов сильно скован. И двинуться не может в потоке своего ужаса. Приближающуюся фигуру принимает за того самого, кто отравлял его воспоминания по сей день. Всё плывёт, плывёт настолько, что видит перед собой только пятна, размытые, смазывающиеся. И яркую, яркую лампочку над потолком. Глаза даже зажмурить не может. Хочется оттолкнуть Сидорина, чтоб не смел его трогать, чтоб не подходил, чтоб не смел даже пытаться его касаться, но руки словно железные. Словно их сотней гвоздей прибили к телу. Видит, как Серафим испуганно и встревоженно, но с огромной заботой, его слёзки вытирает, а сам только и кричит. Прерывисто, но так пронзительно, как вообще способны его голосовые связки. — Не трогай меня, сука! Только попробуй! Только попробуй, тварь! Ненавижу тебя! Ненавижу твоё поганое нутро! Ненавижу твои поганые руки! Сидорин знает, что это адресовано не ему, так что не обижается. Правда уши затыкает ладонями, чтоб не оглохнуть к чертовой матери. Понимает, если соседи ментов вызовут — проблем не оберëшься. На крики мусора приедут, а они в свою очередь психбригаду вызовут, и всё. Увидит он тогда любимого, дай Боже, в шестой палате. Серафим пытается достучаться, рот заткнуть ему пробует ладонью своей. — Я тебя не трогаю Глеб, тише. Не кричи, пожалуйста. Но он не слышит. Он только визжит куда сильнее, настолько, что голос вот-вот сорвётся. Его визг полон боли. Пронзительный, звонкий и перепуганный. Серафим дальше пробует рот закрыть, уже насильно, но не может, Викторов хоть и скован, но головой дёргает на ура, лишь бы его не затыкали. — Не закрывай мне рот! Не смей закрывать мне рот! Такой же! Также рот мне закрывать будешь! Серафим глаза зажмуривает аж от криков, но не отходит. — Не затыкаю, всё, всё. Кричит как ненавидит свою жизнь, себя, Симу, всё вокруг. Как хочет сдохнуть, как ежедневно боится и молчит о том, что его гложет. И все эти слова Серафим выслушивает далеко не первый раз. Он ласково гладит по спине, показывая, что рядом. Говорить не решается, в таком уязвимом состоянии любая фраза будет воспринята в штыки. На опыте знает. Хочется умолять парня, чтоб не кричал, но знает, что это не сработает. Викторов задыхается. Не способен даже на секунду нормально дышать, только сбито пытается ловить воздух, а тот кажется таким горячим, будто лёгкие огнём обдаëт. Бросает то в жар, то в холод. И Сидорин глубоко вдыхает, стараясь унять беспокойство, обнять пытается любимого, но он лишь с силой падает на его плечи, красный, задыхающийся и зарëванный. Крики сходят на нет спустя несколько минут. Остаётся только сильно трясущееся скованное тело, собранное в комочек на чужих коленках. Серафим тихо гладит тёмные волосики, нежности шепчет на ухо, держит с трудом его на своём теле. — Воды? Лишь отрицательно кивает, слабо, продолжая рыдать молчаливо на чужих руках. Перед глазами только эти отвратные воспоминания о синяках, боли, безразличии. И настолько в голову забились, что не способен и на мгновение осознать, что он не там, здесь, в безопасности, с любимым. Тело обмякает, тяжким грузом скатывается наполовину с бëдер Сидорина. Его трясёт безостановочно, рвано и резко. — Глеб. Глеб. Глеб. — не оставляет попыток докричаться до него Серафим, уже спокойно, но твёрдо повторяя его имя. Безрезультатно. Надеется что, если его вынести на улицу, станет лучше. — На воздух пойдём? Пойдём на балкон? — Не пойду я никуда! — Хорошо, хорошо. — голос скатывается в полнейшую дрожь. В лобик целует, голову горячую трогает, старается охладить собственной ладонью. — Как себя чувствуешь? Но Глеб снова дрожит. Дёргается. — Тошнит… Серафим все силы собирает, поднимая тяжёлое тело на руки. В ванную тащит, кладёт перед белым другом, тот никакущий, на пол падает, глаза жмурит, шепчет какие-то несусветные глупости, о том, что не заслуживает такого, извиняется бессчëтное количество раз. Блюёт. Сима салфетками лицо многострадальное вытирает, присаживаясь рядышком. Осторожно, бархатно касается губ, испытывает лишь глубочайшее сочувствие. — Ну ты как? — поворачивает на себя голову, целует в нос мокрый, ладонь кладёт на его грудь, чувствует, как сильно сердце бьётся. Настолько, что выпадет прям здесь и сейчас сквозь всю толщу рëбер и окажется на этой прохладной плитке в луже крови. — А что было? — уставше глядит в непонятках Викторов. Голос хриплый, что неудивительно. Он наконец потихоньку нормализует дыхание и приходит в себя. Но вряд ли помнит как оказался здесь и почему сейчас сидит на полу перед обблеванным толчком и тревожным Серафимом. Как всегда. Иногда ничего не помнит после таких сильных приступов. — Главное, что всё в порядке. Пойдём, в кровать помогу дойти. — встаёт, ладонь подавая. Глеб с большим трудом поднимается, голова до сих пор кружится, а боль переваливает с правого виска в левый и обратно короткими искрами. Он заваливается на Сидорина, когда тот с тихим ойканьем успевает его схватить под талию и медленно вывести из комнаты. У самого до сих пор поджилки трясутся. Иногда панические атаки его настолько страшные, громкие, пугающие… Просто страшно однажды не успеть помочь. Через несколько минут Викторов уже скомкано лежит на мятом одеяле, всегда сидит или лежит, согнувшись в три погибели, будто старается меньше места занимать в этом мире. Серафим рядом, обнимает, гладит. — Я люблю тебя, слышишь? Всё хорошо. Не бойся меня. — шепчет, старается использовать нейтральные фразы, чтоб наверняка не сказать чего-то напоминающего. Глеб кивает, чтоб не расстраивать партнёра, но сам не согласен. Не верит ни единому его слову. — Извини за эту хуйню. Извини. Я… Я пойму, если ты злишься. — голос слабый, неуверенный. — Я всё понимаю. Не извиняйся, Кис, всё в порядке. Не твоя вина, что такое происходит. Но Глеб не поверит ему. И Серафим не знает как выяснить истинную суть вещей, как выяснить то, что привело к такому. Он видит, ежедневно видит как тот страдает от непонятного страха, сомнений, чувства вины. Но любые расспросы о том, как всё привело к такому, заканчиваются панической атакой или банальным игнорированием. Даже не хочет думать, что такого ему пришлось пережить, что организм аж таким образом пытается защитить психику. Мелочи заметны всегда! Глеб, например, частенько во сне вскакивает от малейшего шороха. Любое прикосновение заканчивается вздрагиванием, независимо от того это нежный поцелуй или шуточный шлепок по заднице. Говорит мало, даже если его слушают не перебивая. Настроение истинное прячет. Постоянно старается быть «идеальным» парнем. Послушной декорацией, знаете, красивым акссесуаром. Будто его приучили к такой роли. У Серафима есть предчувствие, что это могло бы быть, но так страшно предположить. Он видит, как тот сжимается от поглаживаний даже сейчас, и так жаль становиться, что хочется с парня пылинки сдувать. — Чего ты хочешь, Глебушек? Мне бы хотелось видеть тебя живым. Видеть твои проявления. — Хочу…? Не знаю. А что я должен хотеть? Викторов хочет. Хочет обнимать, целовать, хочет найти новое хобби и забыть о прошлом. Много чего хочет, но так боится позволить себе лишнего, что не позволяет вообще ничего. И Серафим ужасается. Его партнёр даже не знает, чего ему хочется. Настолько его лишили выбора однажды. «Должен хотеть» Должен чтобы что? Чтобы понравилось Сидорину? Чтобы создало меньше проблем? Такое в его голове? Глеб робко прижимается ближе, чувствует, как жалостливо его гладят по голове, целуют. — Ты у меня самый красивый, самый лучший, самый любящий и милый. — перечисляет нежно Серафим, руками перебирая его плечи, спину, личико тёплое к своей груди прижимает. — Кис. Я не причиню тебе вреда. «Не причиню вреда». Он уже слышал эти слова. Не причинит, не причинит… Бывший говорил также, а затем приходил пьяный и насиловал. «Я же люблю тебя, я не могу тебе навредить» Отражается в памяти так, будто это было вчера. И не верится в это. Ещё одна странность Викторова, никогда не показывает Серафиму своё тело. Интима у них пока не было, идёт мыться — запирает дверь, спит в одежде. Первое время думал, может стесняется? А сейчас кажется другое. Но истинной причины он не знает. Да и одежда не абы какая! Одни балахоны, огромные кофты, джинсы, всё тёмное, невзрачное… Сидорин бы очень хотел ему помочь, его исправить, дать ему расслабиться, забыть о горе, но не знает как это сделать. Нужно медленными шажками помогать ему открыться. Знает, напрямую тот не скажет в чем проблема. Он боится говорить. Кто-то ему заткнул рот однажды, заткнул навсегда. Серафим его обнимает, вплоть до того, пока он не заснёт. Даже во сне Глеб не расслабляется. Его тело всегда в тревоге, будто готовое вот-вот проснуться. У Сидорина скоро руки затекут, но он их не уберёт. Малейшее движение разбудит парня.

***

Серафим проснулся раньше Викторова, но попытка встать осторожно и тихо привели к мгновенному открытию тёмных карих глаз. — Как спалось? — смеётся он, пытается онемевшие за ночь конечности размять. — Нормально. — очевидно врёт. У Серафима уже выработалась способность распознавать его мелкую ложь. Тот врёт часто, но по неожиданным и даже абсурдным мелочам, видимо старается не расстраивать. Но расстраивает как раз таки то, что он вообще думает о лжи. Никакого доверия… — А если честно? — Извини. Плохо. Глебу вдруг безумно хочется поцеловать любимого, но он боится. — Кис, не ври мне о своём состоянии. Я же не прибью тебя из-за правды. Не прибьёт? — Извини. — Извиняться зря тоже отвыкай. Викторов кивает, почему-то хочется поверить любимому. Где-то внутри сидит тревожность, настораживающая, что не может быть всё так хорошо. Он поднимается с кровати и целует Серафима неожиданно и рвано, но так мягко, так скованно и мило, что Сима тает, не желая первым разорвать сладкий утренний поцелуй. — Прости. — глупо хлопает тёмными глазками, разрывая поцелуй. — Ты извиняешься за поцелуи? — Я… Ну, да. Вдруг тебе… Не понравится, там. — Глеб, если б мне не понравился искренний поцелуй любимого человека я бы… не знаю… себе губы оторвал! Целуй сколько хочешь. В любое время. Даёт разрешение? Это немного успокаивает. Серафим встанет потом, чтоб чай налить им. Добавляет в чашку Глеба две таблетки успокоительного, и мешает долго-долго, чтоб и следа не осталось. Начал делать так недавно, тайно, надеялся, что это хоть чуть-чуть поможет. По крайней мере панических атак стало немного меньше. Заспанные глаза трëт, размешивая сахар с лекарством и возвращается в комнату. Встревоженный Викторов с его приходом телефон из рук куда-то в подушки кидает резко. — Что-то случилось? — он видит, как у того губы подрагивают и руки слегка тоже, а взгляд бегает по оконной раме, по кровати, по нему самому. — Нет. Ничего такого. — видно врёт. Голосом хриплым произносит, сглатывая. — Я пойду, умоюсь. Леденящая вода не спасает от тревожности. Чёртов… Чёртов придурок. Как он снова нашёл меня? Сидорин пока ждëт парня, чай отпивая, новости листает в своём телефоне, а потом видит как загорается телефон кареглазого. Знает, что это неправильно. Но контакт, подписанный загадочными «…», заинтересовывает не на шутку. А особенно пришедшее сообщение. Сегодня увидимся, значит… Серафим оглядывается на дверь, прислушавшись, а как убеждается, что его не застанут за этим делом, кликает на всплывающее уведомление. … Ну привет, шлюха. Как дела?)

Как ты нашёл меня?

… У меня свои способы. Думаешь, заблокируешь меня, и всё. От меня так просто не избавиться. Ты — мой, Глеб.

Больше нет.

… Типа этот твой кудрявый ёбырь трахает лучше меня, да?

Может и так. И он не ёбырь…

… Не переживай. Сегодня увидимся вечерком, сучка. … ) В черновиках Викторова неотправленное сообщение, гласящее многозначное «Не смей заявляться сюда». Видимо не успел отправить. Или напечатал, но не решился сказать. Сначала Сидорин чуть было не предположил что-то плохое про любимого, кто знает, с кем он там переписывается за его спиной, но… Это не похоже на переписку с любовником. Более того. Глеб явно боится. Когда он возвращается из ванной, Серафим, как ни в чëм не бывало, в окно смотрит, старается и виду не подать, что знает о том чате. — Сегодня на студию пойдёшь? — Нет. Ожидаемый ответ, учитывая новые обстоятельства. Но нужно услышать больше подозрений, напрямую от Глеба. Он чай неохотно отпивает, телефон сразу схватив. Что-то не так. — Странно. Ты вроде планировал. — Просто… Потом когда-нибудь схожу, знаешь. — не успевает найти оправдание. — Я сегодня скорее всего поработать немного уйду. Помнишь, рассказывал, на съёмки позвали. Вечером. Викторов в мгновение ока в лице меняется. Он осторожно садится на ноги Симы и прижимается крепко, в плечо уткнувшись. — Не уходи, пожалуйста. Прошу тебя. — Ты чего, Кис? Почему? — играет, надеясь на честность. Но видимо страхи всё же выигрывают. — Просто не очень себя чувствую. Не уходи. Вдруг, вдруг паника снова будет… Использует панические атаки, как оправдание и причину остаться? Глеб буквально вжимается в плечо твёрдое, словно от него уйдут прямо сейчас. Слышит вздох тяжёлый. Чувствует татуированную руку на своей макушке, поглаживающую. Но ведь Серафим вечность его караулить не сможет… — Прости, прости. Я всё понимаю… Это последний раз, прошу! — словно ребёнок. — Всё хорошо. Я останусь дома, не переживай.

***

Сидорин всё больше подозрений собирает. Когда вечер наступает, замечает разумеется, как у Викторова тревога нарастает. Мелочи в языке тела. Мельтешит, руки перебирает постоянно, телефон хватает каждые две секунды, в окно выглядывает иногда, резко шторы закрывая до мельчайших щелей. Что-то здесь не так. Кто этот человек ему? Почему он боится? Серафим готовит на кухне, когда в дверь раздаётся звонок. Он кидает половник, идёт в прихожую, удивлённо приоткрывает. За ним подбегает и Глеб, за талию сзади обнимает дрожаще. Из-за входа показывается огромных размеров мужчина — под два метра ростом с массивными накаченными плечами, в белой облегающей майке. Чёрная кепка на голове то ли для сокрытия хищного самодовольного лица, то ли лысины. Улыбается крайне по-доброму, протягивая Серафиму руку большую. — Здравствуй. А я старый знакомый Глеба. В гости решил зайти, навестить, знаете. Вы, так я понимаю, Серафим? Сидорин с предвзятостью смотрит то на ладонь, то на незнакомца, но в конце концов руку пожимает, спокойно кивнув. Чувствует, как руки стоящего за ним Викторова мелкой-мелкой дрожью барабанят по талии, сильнее сжимают. — Ну а меня Женей звать. Можно зайти? Серафим вздыхает, оглядываясь на своего парня. На нём лица нет. Буквально вот-вот и панику очередную словит. — Можно конечно, — улыбается дружелюбно, наигранно, но быстро в лице меняется. — Только дайте нам переговорить минутку. — Разумеется. — кивает качок, отходит назад. Без доли раздумий Серафим тащит за собой парня подальше от двери, и уже в спальне напряжённо шипит. — Это кто? Глеб дрожит, будто места себе найти не может, ходит туда-сюда, не отрывая взгляда от такого своего любимого. — Он ведь сам сказал. Женя. Старый знакомый. — Хватит мне врать! — не выдерживает Сидорин, и хватает Глеба за ворот, но быстро отпускает, опомнившись. Викторов на мгновение жмуриться, сразу же руки вперёд выставляет, будто готовиться защищаться от ударов. Даже после того, как освобождается из рук, падает на диван, перепуганно смотрит снизу-вверх. — Извини. Я не могу тебе сказать, просто… есть причина. Ты только не подумай ничего! — Ладно. — лишь более напряжённо цедит Серафим, стуча ногой по ламинату. — Не хочешь говорить, не говори, значит скажет он. Мы поговорим. Не смотря на упёртые попытки его остановить, Сидорин только отмахивается и захлопывает дверь на истеричной фразе: «Не лезь, он убьёт тебя!». — Какие-то проблемы? — удивлённо оглядывает Евгений с ног до головы вылетевшего в подъезд из-за железной двери взлохмаченного парня. — Никаких. — нервно смеётся, криво улыбнувшись. — Здесь поговорим. Сначала незнакомец приподнимает брови, но похоже, согласившись с условием, отходит подальше от лестничных пролётов на клетку. — Неужто, Глебик рассказал про наши прекрасные деньки, проведëнные вместе? — лыбится качок, будто специально играется на нервах перед ним стоящего. Серафим какое-то время чувствует неловкость, то по сторонам оглядывает, но вскоре после фразы резко что-то изнутри заставляет злобно глядеть прямо в его глаза, прикрытые кепкой. — Что ты имеешь ввиду? — подходит ближе, злобно скрепя зубами. Он не знает, что это за странное чувство, заставляющее сердце сильнее биться. Ревность? Именно она прошибает каждый сосудик насквозь? — Ну как же. Он видимо забыл уточнить, как ему нравилось, когда я приходил домой со смены и заставлял сладко стонать подо мной. Ха-ха. — совсем непринуждённо ухмыляется Женя, явно желая вывести его на открытую конфронтацию. И у него это получается. — А, так это благодаря тебе кот даже засыпает с паническими атаками? — вроде старается держать эту планку шутливой «игры», но уже в явно всё более и более грубой форме. Желваки переминаются, а руки рефлекторно сжимаются в кулаки, желая вмазать врагу. И плевать, что тот вдвое больше самого Серафима. — Даже так. — будто бы это его удивляет и одновременно радует, качок напротив сжимает губы, глаза наполняются радостной, садистической искрой. — Ну, не кипятись, кудрявый. Ему было о-ч-е-н-ь хорошо со мной, раз Глеб не уходил аж три года. — слово «очень» нарочно произнёс по буквам, жестикулируя руками в разные стороны, будто это как-то показывает его надменность. А после всерьёз вздыхает. — Более того, если б не ты, не ушёл бы и потом. Серафим не помнил в какой момент его перестали слушаться руки, просто налетел на человека вдвое больше себя, резво ударяя татуированным кулаком куда-то в живот. Падение не заставило себя долго ждать, и с громким грохотом, раздавшимся эхом по пустому падику, они оба оказались на холодной плитке, только Женю придавило телом сверху, как он тут же отхватывает новый удар в попытке снять с себя парня. Тихий скрежет двери и в проходе появляется тёмная макушка. Глеб. Скрючившись, выглядывает из-за двери, видимо услышал драку, и не смог сидеть в ожидании. На шум повыглядывали и другие соседи, но видимо решившие, что этот балаган введёт их в проблемы, лишь спешно захлопнули двери, закрыв на замки. Завидев Викторова, Сидорин ещё больше начинает злиться. Крутит воспоминания тех дней в голове. Не понимает, как столь милого парня, мог обидеть и так сломать этот идиот. Злость грузом падает на веки. Но не успевает нанести третий удар, как с громким треском отлетает в противоположную стену, нос, хрустнув, выпускает кровь, а резкая боль в животе начинает нарастать. Блять. Ему не выиграть. Зажмурившись от острой боли в носу, Серафим встаёт, пускай и с помощью опирания на обшарпанную стену. — Не вижу смысла драться. Просто проваливай. — указательный палец направлен ровно на лестничные пролёты, на что Женя спокойно встаёт, смеётся и действительно собирается уйти. — Конечно нет смысла драться, когда ты заведомо проигравший. Но не переживай, кудрявый. Я ещё вернусь, и поверь тебе это не понравится, ведь тебя в этот момент не будет рядом. — смеётся он, спускаясь вниз. — Только попробуй здесь появится ещё раз, блядь! — Серафим плюёт ему вслед, гневно провожая взглядом, не забыв показать средний палец, но всё же находит силы встать и отправиться обратно в квартиру. В коридоре тут же на него налетает встревоженный Глеб, крепко и жалостливо обняв. — Зачем ты так, он ведь и убить может… — Кис, мы просто поговорили. По-мужски, так сказать. — конечно, он прекрасно понимает, что стоит обсудить этого персонажа и его деяния с Викторовым, но это потом. — Не сломал? — любимый крутиться тревожно вокруг, салфеткой бережно вытирает яркую кровь с носа, и такое приятное чувство разбегается по телу. Он так переживает, так любит, божечки… — Спасибо. — шепчет Сима, быстро чмокнув тёмную макушку. Маячивший перед ним с салфетками паренëк, кажется, вообще не об этом заботиться. Причитает, что говорил же, не драться с ним, осторожно но носу проводит, наклеив сверху пластырь, будто это поможет. — Ты такой у меня хороший. — не может перестать улыбаться, глядя на это, Серафим. Заключает его в крепкие объятия, тот тянется к чужим плечам, а у самого и руки подрагивают до сих пор. — Не переживай, я ничего такого не сделал… — Ты защитил меня, глупый! Ты осмелился на него полезть! Ты… — Глеб растроган поступком до такой степени, что нежно целует. Первый. Не спрашивает разрешение. Начинает верить партнёру. И это, наверное, первый ключ к доверию. Сидорин чувствует, как внутри души что-то сладко растекается, что-то расцветает, заставляя ощутить каждую клеточку чужих губ. — Костяшки разбил. — печально констатирует Викторов, а затем внутрь ведёт за руку. Серафим послушно идёт за любимым, подыгрывая, пока тот не усаживает его на диван, набирая перекись на ватный диск. Видно заранее всё достал, как только услышал что-то подозрительное. Молча вертится перед ним, стараясь ласково, совсем бережно обрабатывать стертую кожу. Для Симы это пустяки, которые легко заживут, но так приятно чувствовать такую заботу, что не способен и сдержать улыбку довольную, теребя тёмные волосы здоровой рукой. Серафим шипит слегка, чувствуя неприятное щипание, но его пальцы тут же обволакивает рука, парень бархатно дует на ранку, прямо как мама в детстве, поглаживает фаланги, совсем нежно целует небольшие потëртости на коже. — Болит? — встревоженно поднимает взгляд Глеб, но видит лишь до ужаса довольную лыбу, рассматривающую и восхищённую. Он всегда был таким, Глеб… Сидорин вспоминает, его любовь почти всегда выражалась в действиях. Викторов боялся говорить, но отчëтливо показывал. Узнавая, что ему придётся задержаться на студии до вечера, часто заказывал на тот же адрес его самые любимые вкусняшки. Однажды увидел, как тот лайкнул невзначай какой-то букетик, и вечером на столе уже красовались белые гортензии. В отличие от Серафима, он почти всегда сидит дома, поэтому, приходя в квартиру, тот часто замечает опрятный внешний вид, запах, всё исключительно для него. И именно эта преданная нежность цепляла в с виду забитом Глебе больше всего. Точно, разговор. Мерзкая мысль об этом «Жене» мгновенно рассеивает хорошие воспоминания. — Кис, можешь рассказать. Этот придурок, это он тебя так прикладывал давненько? — намекая на бессчисленые синяки и травмы, которые были замечены давно, ещё в дружбе, заявляет Серафим, падает на диван полностью, вместе с собой приобнимая партнёра. — Нет! вернее да… Но он хороший, Сим! — Я заметил. — прикусывая внутренность щеки, говорит Сидорин. Руки нарочито сжимают чужую кофту. — Знаешь, он меня многому научил. Конечно, он ведь буквально взял тебя под своё крыло, зная что ты неопытный, и слепил из тебя покорное подобие человека. — Я не злюсь на него, он ведь просто такой человек. А на самом деле знаешь, у нас было много хорошего…! Серафим приобнимает парня, лежащего на его груди и смотрит в тёмные глаза. Невинные щенячьи глаза цвета колы… Искренне думающие, что их тогда любили. Любили, а не делали хорошим инструментом. Пора бы всё исправить. И разузнать. — А что у вас было? — Ну, мы встречались несколько лет… Помнится, он часто таскал мне всякие подарки. Да, много натворил, но постоянно извинялся ведь! — Я тебя расстрою. Если человеку проще сто раз извиняться, чем поменять своё отношение к тебе, это немного не любовь… — Да ну тебя! Будто многое понимаешь! — дуется, больше в шутку, надув щëчки, как маленький. — Какой ты всë-таки… — шепчет, улыбаясь, Сидорин, аккуратно гладит макушку, не договорив фразу. Наивный. По-доброму наивный. Добрый. Именно это подразумевается. Напряжённый разговор выводит из-под контроля, ведь тёмные глазки перед ним за долю секунды становятся одновременно глубокими и напуганными. Зрачки сужаются, а крепкие руки в татуировках нервно начинают перебирать складки на одежде. Кажется уже даже триггер не нужен, чтоб спровоцировать это состояние, настолько частым оно стало. — Кис, ты чего? — спокойно гладит его Серафим, пока не замечает панику в глазах. Блядство. Глеб не может услышать, что ему говорят, слова расползаются, откликаясь лишь белым шумом в ушах, и это только сильнее пугает. Он встревоженно оглядывается по сторонам, крепко вжавшись в тело под собой. Сидорин вздыхает, совсем не устало, больше успокоить собственные нервы, осторожно берёт чужой подбородок. Единственное, чего сейчас не хочется, — это криков. Соседи уже устали жаловаться, сколько бы Сима их тактично не выпроваживал, факт очередной панической атаки с каждым днём всё труднее вскрыть. Почему вдруг? Но эта мысль быстро доходит до него, кое-кто очень знатно потрепал им обоим нервы. Но Викторов не кричит. Более того, даже не плачет. Правда дрожит нездорово, постоянно мотая головой, но это, пожалуй, терпимая вещь. — Не пугайся, ты здесь, со мной. Сейчас всё пройдёт. — сахарно чмокает куда-то в висок Серафим, сильнее обнимая дрожащее тельце, но ему это не особо помогает. Для Глеба слова по-прежнему словно под водой, так что он лишь перепуганно стонет, держась за собственную голову. Всё больше и больше трясëтся, зажмурив свои прекрасные глазки. — Всё пройдёт, Кис, всё пройдёт. Всё хорошо будет. — приговаривает Сидорин, не переставая нежно касаться его спины. Но в ответ тот только громче мычит, будто вот-вот сойдёт с ума от мыслей, что сейчас проносятся в голове. В какой-то момент затихает, даже перестаёт дрожать. Серафим чувствует только, как любимый стыдливо прячет собственную мордашку куда-то в грудину. — Ты в порядке? — Извини. Прости, прости, прости. — тараторит Викторов, когда до него наконец доходит произошедшее. — Как себя чувствуешь? — он совсем без злобы отталкивает от себя голову парня, чтоб в глаза смотрел, а не прятался. — Не бойся. — Я не знаю. — Котёнок… — настолько вымученно и тревожно буквально шепчет Серафим, настолько жаль, что не способен как-то ему помочь, что не может даже чуть-чуть прожить его боль, разделить её с ним, что хочется взять этот тёмный комочек на руки и спрятать от всех кошмаров этого мирка, полного недочётов. С Глебом по-настоящему сложно, но Глеб любимый. А любимому можно всё. Сидорин отчётливо помнит их первый поцелуй, признание. Как они неловко сидели напротив друг друга, робко, но так искренно держались за руки… Как быстро-быстро поцеловались, оба отвернулись, сжимая сплетённые ладони от стыда… Для Серафима это намного лучше кого-то другого, кого-то «идеального», без изъянов. Он любит изъяны Глеба. Викторов покалечен судьбой, слаб, болен, но любим. Жаль, он этому не верит. Жаль он думает, что это не так.

***

Серафим безумно счастлив, ведь замечает прогресс. Его любимый уже не так часто и резко вздрагивает, когда его нежно касаются. Однако, последнюю неделю он вспоминает ещё одну весомую деталь. Тот ведь до ужаса боится показать себя. Сегодня Сидорин второпях забегает в спальню, что-то взять и тут же останавливается в дверном проёме, спиной к нему переодевается партнёр. Глеб поворачивается, кое-как натянув на себя очередную тёмную толстовку, пока не замечает, как взгляд серо-голубых глаз из удивлённо неловкого, не превращается в задумчивый, подозрительно задумчивый. Он отворачивается, в надежде, что просто показалось, но Серафим уже обнимает со спины, как буря, дышит над его шеей. — Глеб… — с улыбкой тянет имя Сидорин, аккуратно касаясь пальцами его талии, и приподнимая одежду. Тут же чувствует сильнейшую дрожь тела и шепчет буквально около уха. — Не дрожи, не дрожи. Он тихонько оглядывает в зеркало открывшийся кусочек кожи и ужасается. Подтянутый благодаря залу животик увечен шрамами. Точнее парочкой анатомически неестественных вмятинок, криво обтянутых кожей. Викторов сначала пугливо пытается сопротивляться, но слишком страшно становится, так что молча остолбеневает, не решаясь как-то повлиять на партнёра. Сима заметно напрягает взгляд, приподнимает толстовку и с другой стороны, и тут уже сдержать лёгкого вздоха удивления не получается, видит с левой половинки тела ровно под рёбрами полоску затянувшуюся. Будто порезали чем-то. Молчит с минуту, не двигаясь. Глеба потряхивать начинает. Как забыть ужасы прошлого, когда твоё собственное тело буквально является живым напоминанием того, что с тобой сделали? Вздрагивает от леденящего голоса. — Снимай. Не знает, что задумал любимый, но то ли от страха, то ли от привычки молча подчиняться, без всяких сопротивлений стягивает кофту с тела, а потом озадаченно-тревожно поворачивается к лицу своего парня. Сидорин тоже словами особо не бросается, только этим леденящим душу взглядом, встревоженными, но в глубине на кого-то злобными глазами. — Джинсы тоже. — но это для Глеба уже слишком, он мотает отрицательно и резко, прижимая скрещённые руки к телу, а затем глаза жмурит и сжимается странно, отстраняясь от Серафима. Его серо-голубые две радужки сменились на… Жалость? Именно, какое-то жалостливое сочувствие. — Не дрожи. — вновь повторяет, как мантру, но уже куда более мягко, успокаивающе. Прижимается к скованному тельцу и зарывается кучерявой макушкой куда-то к шее. — Ты поэтому прятался от меня? Викторов кивает молча, бегая глазами по полу под собой. — Кис, твоё тело красивое. Ты красивый. Не стоит его пря… — Я знаю. — перебивает вдруг Глеб, отрывая руки Сидорина от своей талии. — Мне так проще. Серафим сначала кивает понимающе, хоть и становится до ужаса обидно. Он ведь, как лучше хочет. Как подступиться? А надо ли? Определённо, раз его так гложет эта тема. Как же, мать его, сложно. Тот очевидно задетый, молча уходит, оставив какой-то нерешенный вопрос в комнате. Викторов не собирается его останавливать. «Слишком резко я его. Надо мягче подступиться.» Но не знает как.

***

В следующий раз сидит за ужином, постукивая вилкой по столу, взгляд от партнёра не отрывает. И решает идти в абанк. Скинув пустые тарелки в раковину, дождавшись, когда он встанет из-за стола, резко и почти мгновенно припадает телом к Викторову, молча целует, прижимая талию к себе. Страстно сжимает пальчиками подкаченное тело. — Ты… Чего? — сквозь поцелуи насторожено шепчет Глеб, слегка оттолкнувшись. Поймать на желании не вышло. Думал спровоцировать возбуждением. Странная стратегия, но какая есть. Неловко отстраняется. И оправдаться как? Неужели его совсем не хотят? — Не делай так больше… Ладно? — Понял. — вздыхает, отстранившись, Серафим и уходит, оставив парня в недоумении. И это делает только хуже, ибо теперь Викторов уверен в одном — он не может удовлетворить потребности парня. Это было вопросом времени. Не могут же они, как детишки, всю жизнь только за ручки держаться. Но страх сковывает тело, как в первый раз. Перед сном даже в кровать общую лечь боиться. Спать ложится, только когда Сидорин глаза прикрывает. Но тот оказывается не заснул. — Ты сегодня поздно, кис. — Как есть. — шепчет как ни в чем не бывало Глеб, сжимаясь в клубочек на постели. Серафим ворочается от странных хлюпающих звуков, которые исходят от любимого человека. Отмахивается сначала, рукой вырисовывая раздражение в воздухе, да на другую сторону перекладывается, а как осознаёт, что всхлипы — плач дорогого Викторова, резко с постели вскакивает и глаза трет, пытаясь разглядеть силуэт в темноте. Но Глеб так погряз в собственном горе, что даже внимания не обращает на пробудившегося партнёра. Сидит на краешке кровати и молча роняет слёзы в уже мокрые, перепачканные рукава, скрючившись. Сидорин глазами хлопает удивлённо и рядом подсаживается, приобнимая сзади за талию, чем заставляет резко вздрогнуть и напуганно скрючиться ещё сильнее. — Кот? Ты чего? — с лёгким скрипом постели заглядывает в карие каëмки вымученных глаз. — Разбудил? Извини… Прости, я сейчас… Я! — Не надо нервничать. — успокаивающе, ручки гладит. А самому от досады противно до тошноты. — Что-то случилось? — Знаешь, ты… Сегодня хотел, ну… В общем я не должен быть против наверное… Вернее, я не против! Вот, да. — Ты из-за этого распереживался? — Но ты ведь! — Чшш. Глеб, я ничего не требую. Если тебе нужно больше времени, я спокойно подожду. Не изверг вроде, чтоб силой брать или тип того. Сейчас, вспоминая свой первый раз Викторова аж от осознания всей грязи перетряхивает. Он ведь не то, чтобы этого особо хотел. Не, силой никто не брал его зад, только вот почему-то при отказе Женя шептал на ухо, что у него потребности. Что если не ты, значит какая-то другая сука. Что отношения без секса не отношения вовсе, а он научит и сделает ему «очень, очень хорошо». Не сделал. Хорошо не было. Было только больно и страшно до ужаса. И сейчас эти воспоминания уже не вызывают боли, только какую-то внутреннюю пустоту. Отчаянную, такую и неконтролируемую. — Правда в том, — неловко опустив голову, признаëтся Серафим. — Что я приставал к тебе, потому что хотел, чтобы ты перестал прятаться от меня. — Прятаться? — Твоё тело. — указывает на тёмные рукава Сидорин, и чешет голову неопределённо. — Забей… — начинает было шептать Викторов, но тут же вздрагивает и шипит, как только большая рука ласково начинает гладить ляжку через одежду. — Видишь. — продолжает гладить с нежной невинностью уже талию и запястья парня. А тот только и успевает безумно дрожать, бегая ладонями по простыни.— Почему ты дрожишь? — Я не знаю. — «Мне противно и страшно. Ненавижу касания в сексуальном подтексте.» но так и не решается сказать это вслух. — Милый, — жалостливо шепчет Серафим и медленно кладёт руку на грудь его. Сердце от страха бьётся хаотично, чувствует. — Тебя ведь что-то гложет? И это оказывается последним гвоздиком в крышке гроба его травмы. Он бесцельно кивает, окончательно перейдя на нечленораздельные звуки, и прячет слезинки в ладони, надеясь хоть чуть-чуть, хоть на секундочку оказаться где-то очень далеко, где нет любви, воспоминаний и секса. «Что-то гложет?» Но что? И почему его это вообще волнует! — Да всё нормально! — сквозь слёзы вскрикивает парень, рукой отталкивает Сидорина прямиком от себя и погружается в своё отчаяние, скидывая груз ответственности за прошлое на эти бесчисленные солëные капельки в глазах. — Как скажешь. Просто знай, что если когда-то рассказать захочется, я всегда рядом. — целует аккуратно его в красную щëчку и уходит на кухню, заварить себе любимый чай и оставить Глеба наедине. Да и самому честно говоря эти страдания со стороны слушать больно, настолько, что хочется скатиться на пол и тоже разреветься от безысходности, от желания помочь, хоть как-то, хоть чем-то. Не осознаёт ведь, сколько всего уже сделал для партнёра, с которым раньше обращались не лучше, чем с собакой бродячей, ну или свиньёй, кому как нравится. Глеб рыдает. «Это ведь я, со мной ведь не страшно, мне ведь позволено тебя коснуться?» «Все пары этим занимаются, разве не так?» «Я же как лучше хочу, научить тебя всему, просто позволь…» Коснуться — не равно опошлить, стереть невинность и выбросить, как секс-игрушку для другого. Ты ведь не имел права вымаливать бесконечные разрешения, пока страх не выработается и можно будет всегда насиловать. Тебя ведь никто больше не остановит, ты убедил парнишку в том, что можешь брать его тогда, когда тебе вздумается и не думать о его желании. А если откажется, всегда можно чисто в качестве меры воспитания пару раз и врезать по голове, или ещё лучше ремнём отхлестать или проводом под руку попавшим. Чтоб не думал больше, что какие-то там права имеет. Ты не имеешь права. Не имеешь. Серафим ласков и нежен, но ведь тот тоже таким был в начале. Не стоит сбавлять бдительность. И это сводит с ума, заставляет где-то на полочках сознания находить стратегии выживания организма в бесконечном стрессе, удар за ударом стучать по своей неостанавливающейся вспоминать голове, слышать шаги Симы обратно в комнату, но не обращать никакого внимания. Только стучать и стучать без остановки татуированными кулаками около висков и куда-то к затылку. А затем всё останавливается. Нарастающая паника стихает шумом на фоне. Согревающе и сахарно ручки его обволакивает тёплый плед, который накинул силуэт из темноты — Серафим. — Не трогаю. Не ругайся. — шепчет также бархатно, как и касается через пухлую ткань. Дрожь сменяется шоком, в хорошем его проявлении, Викторов вдруг перестаёт рыдать, беспощадно себя бить и смотрит только на силуэт перед собой, сильнее кутаясь в чёрно-белый кусочек тепла. — Лучше? — Д-да… — Это за что такая красивая головушка провинилась? — улыбается так по-доброму Серафим, что страх партнёра тает на глазах. В душе погладить места ушибов хочется, но боится напугать — сейчас не место для тактильности. Глеб лишь полуулыбается в ответ. — Спасибо… Люблю тебя… Серафим смотрит в стеклянные глаза и молча с кармана вытаскивает пару сигарет. Такое предложение всегда спасало. Если одному грустно, просто беззвучно предлагали вместе покурить на балконе, а там могли за пачками проговорить часа три. Или вовсе молчать. Глеб старается не думать. Курит, оперевшись на окно, но дрожит. Дрожат пальцы с сигаретой. Серафим видит. Знает. Стоит рядом, затягиваясь тоже. Сквозь звон в ушах, невозможно громкий, Викторов тихо кивает, пытаясь сконцентрироваться на словах партнёра. — Я… Не могу бежать от темы вечность. Глеб. — Я знаю. — перебивает он. Сидорин замечает, руки его трусят с большей силой. Мокрыми красными глазами смотрит вдаль, затягивая сигарету. — Мне больно смотреть на твои страдания, Кис. — Не смотри. Серафим тяжко вздыхает, крутя уголок пледа в руках. Тронуть не решается до сих пор. — Нет. Нет, Глеб. Я буду рядом. Ясно? — Хорошо… И…спасибо. Молчание. — Я помню, когда ты только заехал. Ты молча подходил, ложился, спрашивая, нужно ли мне что-то пошлое. Ты оголял спину, раскладываясь на диване, ждал, когда я тебя «высеку». Я с трудом отучил тебя от всего этого дерьма. Серафим видит, как Глеб с каждым его словом складывается пополам, сдерживая дрожь и слезы, как часто моргает, держась за форточку одной рукой. — Извини! Киса, прости, я не хотел напоминать. — Сидорин напуганно пытается пристроиться, погладить по голове, но страшно тронуть, так что лишь продолжает рассказ, поправляя плед на глебиных плечах. — Просто… Мне всё это казалось странным. Я не мог сложить дважды два. И я не могу представить то страшное, что ты пережил. То, как тебя ломали. И я не знаю, как тебе помочь. — Ты уже. Уже помог. — только остаётся прошептать ему. Потому что это правда. Потому что если б не Серафим, он бы так и продолжил молча глотать удары бывшего, разрешать себя трогать, так бы и дрожал от обнимашек. Сидорин норовит подлезть ближе, но Глеб шарахается, как от огня. — Не трогай! Пожалуйста… Оставь меня в покое. Мне нужно… Я не знаю, что мне нужно. Время. Или… Я не знаю. Серафим вздёрнуто тянет в свои объятия. — Тише, Кис, тише. Всё образумится, не убегай. И это является его ошибкой. Ибо мгновенно вгоняет Викторова в истерику. Он пинается, как дитя малое, шипит, пытаясь нервно выскользнуть из пытливых рук и складывается в комочек на углу балкона. — Не трогай, не трогай, не трогай меня! Даже тебе плевать на мои просьбы! — Глеб уже не способен кричать, голос хрипит и ломится к совсем тихо-жалобному. Дрожит мелкой дрожью. Растерянность Сидорина играет с ним злую шутку и партнёр сбегает с балкона, бросив сигарету в открытое окно. — Не подходи ко мне! — Я просто хотел поддерж… С Глебом сложно. Что у него в голове, кажется, не знает и он сам.

***

Он укладывается спать на совсем крохотном диванчике в соседней комнате. Два дня молчит. Эти самые два дня почти не спит. Кругами под глазами уже можно вполне себе заменить дорогостоящие тени для глаз. Но Глеб молчит. Дрожит ночами. Опускает глаза, когда Серафим рядом. Пьёт кофе тихо, стараясь даже ложкой не греметь. Спит калачиком на твёрдой поверхности. Плачет. Успокаивается. Трясется. Вновь по кругу. Запускает в Серафима стулья, тапки, и вообще всё, что придётся, когда тому неймётся, и он наровит подойти. Бегает курить в четыре утра. И отчего-то бесконечно моется, будто пытаясь смыть из-под кожи прикосновения всех рук, что когда-то его трогали. Серафиминых тоже. Сидорин на месте не сидит. Покупает сладости с глупыми детскими подписями вроде: «Прости дурака» Или «Люблю даже молча». Не говорит — бесполезно. Прислушивается у дверей в сумерках, пытаясь нарочно услышать чужие шорохи, проверка на сон. Сует под двери сигареты и умоляет хотя бы раз выпить чаю, а точнее успокоительного в нём, чтоб смог выспаться хоть немного. Глеб в протест. Уже не злится, не брыкается. Просто игнорирует всё вокруг. Вкусная еда кажется обычной, когда-то любимые песни не придают былой радости. В тоску не вгоняют — просто всё равно. Серафим звонит друзьям, просит совета, сам на себя ругается, когда ему тактично говорят, что он сам же повёл себя как долбаёб. Действительно ведь тронул, когда не просили. Через трое суток, Сидорин сидит полуголый на краешке кровати, набрасывая рабочие планы в тетрадь. Да в полночь. К темноте глаза привыкли, окно помогает, вставать включать свет очень лень. Слышит прекрасно долгие шорохи под своей дверью. Точнее под дверью их общей спальни. Когда-то. Глеб подходит тихо. Глазами пялит пол. Руки мельтешат друг в друге. Его неистово трясёт. Парень ничего не объясняет и не говорит. Серафим застывает в немом шоке, чтоб не спугнуть ещё больше и не натворить делов. Сам пришёл, вот те на! Викторов ложится рядом, припадая к коленкам Сидорина почти в притык и сворачивается привычным клубочком на боку подобно той самой «кисе», какой его кличет Серафим. Он дрожит уже теперь мелко-мелко. Взглядом — едва заметишь, стоит коснуться и ужаснешься, насколько бегают мышцы наперегонки с мурашками. И мгновенно засыпает. Сидорин вздыхает, дрожь ощущается даже через сон. Страшно спугнуть Глеба, касается, едва-едва, робко, парой пальцев всего, прядку волос цепляет. Так бы ошибки не повторил — спросил бы разрешения, да Викторов уж не ответит. Серафим ласково, пусть и невесомо почти, гладит кудри. И тихонько шепчет колыбельную: — Ты свети звезда моя, Где ты есть, не знаю я. Высоко ты надо мной, Как алмаз во тьме ночной. Ты свети звезда моя, Где ты есть, не знаю я… Дрожь стихает. Сидорин выдыхает наконец спокойно, наглаживая тяжёлую кудрявую голову. Уснул. Наконец-то. То что не сказал ничего — плевать, главное что поспит хоть немного. В спокойствии.

***

Вскоре всё медленно стало возвращаться в норму. Хотя, точнее будет сказать в привычный режим, их жизни нормой назвать можно вряд ли. Серафим уговорил пойти к психологу. Прорабатывал свой синдром спасателя на семейной терапии. Сначала Глеб ничего не говорил. Просто сидел рядом, или лежал на его коленках, отдаваясь мягким поглаживаниям напрямую. Специалист посоветовал Глебу психиатра. Но Викторов отказался. Серафим только вздохнул. Однажды заплакал. От усталости. От безысходности. Позволил себе всего раз. Старался быть сильным. Сильным для Глеба. Викторов сам его тогда обнимал. Уговаривал, типа «не стоит расстраиваться из-за меня.» Всё, что тот говорил ему когда-то, теперь пересказывал и он сам. Что всё будет хорошо. Что он рядом. Что всё образумится. Глеб целовал макушку и виски. Успокаивал час. И сейчас ему вдруг кажется, что они почти победили.

***

— Глеб, Киса… Давай проясним один момент. — жмётся мурчаще в шею Серафим, громко дыша. — Ты точно этого хочешь, милый? — Мгм… Да… — нерешительно мычит Викторов, дрожа пальцами. По правде говоря, не привыкший оголяться, да и триггерящийся с каждого касания Глеб напуган до смерти. У него естественно горит и желание, врать нет никакого смысла, но страх тоже не меньше окутывает тело, заставляя тихо вздрагивать. Сидорин прекрасно это знает и не торопит. Медленно, почти невинно раздевает, целуясь. Глеб задыхается. Почти панически. Когда кофта медленно спадает с его рук. — Дыши, Кис. Давай. Вдох, выдох. Всё хорошо. Серафим ласково оглаживает многочисленные шрамики на животе, заставляя зажмуриться. Глебу кажется, что его зрачки прямо сейчас разобьются на тысячи искр. Он кусает костяшку руки и ерзает тревожно. — Глеб, смотри на меня. Я не обижу. Доверяй. Ты всегда можешь передумать или сказать что что-то не так. Может атмосферу это и убивает, но подобные высказывания дают Серафиму подтверждение того, что любимому действительно хорошо и не так страшно. Что это добровольно. Что это любовь, а не насилие. Глеб кивает, соглашаясь, но смотрит в сторону, стараясь выровнять дыхание. Серафим невинно окружает шею поцелуями, плывёт к кадыку и тянется к груди. Медленно, почти сладко припадает к соскам, и возвращается обратно, прикусывая мочку уха. Руками блуждает осторожно, немного совсем, чтоб не спугнуть. — Нравится? — шепчет, вдыхая в шею, смотрит в глаза, разворачивая голову на себя. — Вот так? Глеб будто не здесь. Разум взрывается. Такой подход непривычен. И пугает куда больше. Кажется, если б его прямо сейчас тронули без разрешения, взяли силой, и то было бы легче, чем в этой сахарной неге Серафиминой заботы. Наверное, потому что это уже комфортное, привычное состояние страдания. Сидорин бегает по рёбрам, щекоча. Глеб мычит, пытаясь увернуться. Серафим смеётся раскатисто и бархатно целует татуировку на щеке, губы и носик. — Умница. Не переживай. Я рядом. Викторов напрягается всем телом. Это так прекрасно. Так приятно… Просто. Без грязи, без доли опошления. Подумать только, секс и без ощущения себя как объекта. Скорее как нечто святое, икона, пред которой возжелают молиться. Серафим медленно ворошит ремень его штанов. Глеб сжимает бёдра, мешаясь. Получает немое непонимание. Почти сразу торопиться извиняться, но на полуслове его затыкают мокрым нежным поцелуем, сильно утягивая в свои губы, а руки сжимают крепким надёжным замочком. — Я не сделаю больно, Глеб. Викторов сухо выдыхает, опуская голову обратно на постель. Вытирает губы. Сам боиться что-то делать, только поддаётся прикосновениям Сидорина. Серафим нежен максимально, сконцентрирован. Ластится. Аккуратно касаясь потрёпанной жизнью спинки с шрамированными бугорками полос, татуированных рук, ложится рядышком, считывает напряжение Глеба. Решает полежать немного. Они обнимаются. Лежат неловко, громко дыша друг другу в грудь. Серафим раздевается тоже, стягивает с себя свитер, чтоб быть с партнером на равных условиях. Возвращается на место, осторожно ложится на оголенную грудь и прислушивается к хаотичному биению сердца. — Кис, ты невероятно красив. — Сп-спасибо. Ты тоже… — Глеб путается в слогах, запинается от нервов, сжимая руки напротив. Но в душе радуется, что его хвалят не за какие-нибудь «Харош отсасываешь, малой» или «Зад у тебя огромный, блядь». Слова больше не причиняют прошлой боли, пустоты. Вспоминать об этом всё ещё тягостно, все три года из себя не вытянешь, но конкретно в этот момент, Глебу кажется, что они провалились куда-то, куда-то вглубь, в самую темную часть памяти, откуда нет выхода. И он улыбается. Искренне. Так открыто и преданно, что Сидорин срывается, как бешеная псина, начиная бесконечно целовать нос, губы чмокать, щёки, чёлку. — Милый, милый, преданный, ласковый, мой милый Глеб — повторяет безостановочно, словно молется. Такая нежная, открытая улыбка Глеба не просто редкость, истинная награда для глаз. Руки блуждают повсюду, напугать страшно, но желание вырывается, долгосрочно загнанное внутрь, теперь пылает самым ярким огнём. — Пожалуйста, не бойся меня, никогда не бойся. — в резвом темпе нахлынувшей страсти, Серафим почти секундно разжимает ремень, стягивая чёрные джинсы ниже бедра. Всё это время жадно, но одновременно невероятно бережно целуется. Глеб не успевает что-то понять. Говорит тихонько, решается сказать. Впервые. — Я боюсь не тебя, я боюсь… Не знаю, ощущений. — смущается вдруг. — Каких? Каких ощущений, Киса? — Сидорин смотрит сверху вниз заинтересованно и медленно сдвигает упавшую на глаза кудряшку, позволяя Викторову полностью себя показать, смотреть строго в глаза. — Говори, милый, не молчи. Глеб долго глядит на улыбку Серафима. — Боюсь, что мне не понравится. Что придётся терпеть. Ну, знаешь, супружеский долг бла-бла-бла. Словно без этого ты… Ты уйдешь. — Я люблю тебя не за секс, Киса. А секс это лишь приятная, для обоих на минуточку, привилегия. Не обязанность. Я не буду заставлять, если не хочется. Глеб сам не понимает, что с ним. Его трясёт, но уже не от страха. От какого-то нового переполняющего чувства. Желания выразить свою любовь. Наброситься. Раскрыться. Показать, что Серафим ему также дорог. Он почти вгрызается ногтями в его плечи. — Хочется. Очень хочется. — Тогда… — Серафим хмыкает расслабленно и в итоге не заканчивает мысль, молча раздевая и свои ноги, а затем тянется к трусам Глеба. У того сильно сжаты бедра. Но уже давно член активно выделяет предэякулят. — Иди ко мне. Не дрожи, я не кусаюсь. Ну, разве что чуть-чуть. — смеется Сидорин и слегка прикусывает ключицу, катая руку по органу. Смотрит долго в глаза, следит за реакцией. Викторова смущает это до ужаса, он вертит взгляд то вниз, то вверх, то вбок, сжимая кулаки на покрывалах. Шипит от удовольствия, смешанного с жуткой почти тревогой. Прошлые страхи теряются в сладкой неге, но не исчезают полностью. Он снова задыхается. Забивает дыхание в свои же локти, когда Сидорин останавливается и пытается убрать от лица руки и скатавшиеся на глаза волосы. — Всё в порядке? — Мг. — сбивчиво кивает Глеб. — Мне приятно. Просто… Это не легко, ладно? — Ничего страшного. Ты не бежишь от меня, это уже победа. Серафим сам прикрывает ему глаза, чтоб не было так неловко. Шепчет, чтоб сконцентрировался только на прикосновениях. Его прикосновениях. Медленно массирует ноги, гоняясь пальцами по бедрам и также сахарно раздвигает их, сгибая в коленях. Глеб выдыхает, становится легче дышать, хотя сердце бьется бешенно. Он все еще с закрытыми глазами, хотя Сидорин руки давно убрал. Так проще. Утопать в сладостных речах, в бархатных руках и истинно трепетных прикосновениях. Серафим рвано возится с презервативом и смазкой, аккуратно льёт её на орган. Вещество касается сжатой дырочки и вызывает у Глеба слабое мычание. — Посмотри на меня. — Сидорин вдруг громко просит. Серьёзно ещё так. — Я делаю это, чтоб нам обоим было хорошо. Ясно? Я люблю тебя, блять, и боюсь тебе навредить. Не смей когда-нибудь, воспринимать столь проникновенный акт любви, как нечто опасное. По крайней мере со мной. — Кх… Хорошо. — Глеб отбрасывает дрожь. Смотрит в глаза. Серо-голубые радужки наполнены любовью. Окрыляющим заботливым чувством, а не садистическим, почти звериным желанием. Нет в них и капли какого-то грязного удовольствия. Серафим лыбу давит неимоверную на это его едва картавое и слабое «хорошо» И входит. Чувственно. Спокойно, но при этом живо. Викторов плачет от осознания, насколько ему хорошо. Стонет в такт, не потому что надо, изображать удовольствие какое-то там, чтоб не побили, потому что действительно приятно. — Ласковый, кот, молодец, — имеет его так любовно, как не подобно ни единому живущему существу. — Преданный, поддатливый, умничка. Глеб срывает на гласные, скулит, плачет, дергается. Вытирает слезы, не зная куда девать руки, но Серафим его хаотичность останавливает, за ладонь хватая. — Тише, Тише. Вот так нравится? Лучше левее, да? Викторов хрипит положительное «да», ерзая по кровати как заигравшаяся кошка, цепляется ногтями свободной руки за спину, и также неровно целуется. — Не жести, милый, — мычит в поцелуй Сидорин, которому в порыве почти прокусывают губу. Если он, Серафим, двигается размеренно, выточенно, почти технически точно, Глеб наоборот на непонятном, невероятном всплеске эмоций двигается ломанно, напуганно-радостно, и вся эта вакханалия внутри выпадает наружу, предстаёт перед Сидориным той самой хаотичностью движений и голосов в его самом любимом мужчине. Серафиму нравится, что Викторов пред ним, как оголённый нерв. Полностью свободный от прежних переживаний, готовый запустить в свою жизнь новые эмоции, а не пережиток старых. Глеб просит о чем-то, шепча на ушко. Сидорин соглашается, вставая на колени на кровати и подпускает Викторова, внезапно, к действию. Глеб впервые проявляет некую пошлость в ответ, припадая губами к его члену. Целует сначала орган. — Люблю — мелкий поцелуй. — Спасибо. — со слезами на глазах, жадно ласкает языком по члену. Затем опускается полностью. Серафима накрывает такая волна удовольствия, что он едва сдерживает желание закончить, закусывая губу и закатывая голову наверх. Глеб сжимает неловко пальцы на костях таза, давясь. Плачет, но продолжает, пока не доводит до пика. Только тогда решается разжать рот. Сидорин почти невесомо приподнимает его голову за подбородок, глядя в мокрые, красные глаза, невинные такие. — Спасибо? — Спасибо, что показал мне любовь. Они обнимаются, сваливаясь куда-то вглубь одеял и смеются над собой, представляя сколько подобных минут упустили, и сколько им ещё таковых предстоит. Может быть завтра. Может быть и через десяток лет).