Уязвимость

Хэнк толкнул плечом дверь, выходя на балкон. Это место было следствием его давней тяги приобретать себе в пользование не только хорошие стволы, но и недвижимость. В каком, на удивление трезвом бреду он решил, что в его список собственности уместно впишется квартира оставалось для самого наемника загадкой. Он ненавидел квартиры всем своим сердцем с тех времен, когда жил в одной из них, потому что у его отца не было денег, чтобы даже арендовать дом. Как не было денег и на многие другие вещи. Уимблтон против воли хранит в своем не раз контуженном черепе воспоминания о том, каково жить, когда у тебя нет личного пространства. Ни метра, который можно было бы клеймить, как “своя территория”. Так с чего бы ему тратить средства, чтобы владеть подобным кластерным филиалом урбанистического ада? Ответ стоял на балконе. Опирался локтями о перила, жадно затягиваясь сигаретой. Док выглядел так, как его видел исключительно Угроза. Худой, сухой, открытый для обзора больше, чем полностью. Бесформенные спортивные штаны с растянутой резинкой. Мятая хлопковая майка, большая на пару размеров. Под бледной кожей видны мышцы, на ее поверхности — келоидные, грубые рубцы. Любое повреждение на теле медика оставляло уродливый отпечаток, навсегда впечатываясь в карту жизни. Он не выглядел фрустрированным. Даже глубоко уставшим: его глаза жадно рассматривали пустые улицы, где гулял только ветер. Иногда внизу проезжали машины. Иногда можно было заметить одну или несколько фигур грантов, мельтешащих внизу. — Почему из всех пространств, которые я тебе предоставил на выбор, ты выбрал именно это? — Потому что здесь нет перевязочной, где мне нужно работать, и нет моего кабинета, где нужно работать еще больше. — Лениво отвечает хакер, стряхивая пепел вниз, не беспокоясь, что его может занести в открытые на проветривания окна соседей. — Как и в нескольких пустых домах. Один из них вообще в другом конце Невады, ты мог бы… — Я не люблю большие пространства. Док говорит это так легко и буднично. Хэнк встает рядом, опускает свои глаза на пейзажи: тоскливо и тревожно, как и все в этом чертовом штате. Уимблтон не прячет своего взгляда, который переводит на 2BD: изучающего, почти хищного в своей внимательности. Док к нему привык. — Не любишь большие пространства? Дом — это большое пространство по-твоему? — Достаточно. — Почему? Хакер лениво разворачивается, прислонсяясь поясницей к ограждению. Откидывается назад так легко, словно внизу не десятки метров, запрокидывает голову и выдыхает дым, такой же серый, как его глаза. — Там пусто. Нет ощущения, что ты контролируешь ситуацию. — Точно, как я мог забыть о твоих фетишах. — А ты у нас, значит, предпочитаешь будку попросторнее? — они синхронно усмехаются. — Я предпочитаю чтобы, когда я захожу в комнату, мне не приходилось биться головой. — Для этого эволюция дала тебе глаза. Научись ими пользоваться, и окажется, что можно пригнуться. Угроза фырчит, тянется и забирает из пальцев медика сигарету. Затягивается полной грудью, от чего та тлеет почти до фильтра сразу. Хакер только лезет за пачкой в карман. В тишине звенит видавшая виды Зиппо, открываясь. Трещит кремний: начинает тянуть бензином. Док прикуривает, и оранжевый свет очерчивает его шрамы на лице еще сильнее. — Когда отец исчез, — Хакер начинает внезапно. Хэнк тут же поворачивает корпус в его сторону, полностью смещая фокус внимания. — Дома остались только я и мать. Большую часть времени она проводила в операционной. График сутки через сутки, на выходных — дополнительные дежурства. — Вот, что люди называют "стадией отрицания”, да? — Это не было отрицанием, это было бегством. Но я не могу её винить, тем более сейчас. Это был единственный её способ справится с неизвестностью. Ну как с неизвестностью. С вполне понятной известностью и глупой надеждой, которые сильно друг друга отягчают. — И ты оставался дома один? — Да. Оставался. С одной стороны, это мне никогда не мешало, ты знаешь, я не люблю людей. — О, это-то поверь, я знаю очень хорошо. Док зыркнул на него с лёгким прищуром, фыркнул, пустив дым носом. — Но что-то там было не так. Постоянное противное чувство, между рёбрами. Словно дом жил своей какой-то отдельной жизнью, никогда не был безопасным пространством, несмотря на кажущуюся тишину и покой. — Интересно, как бы психологи обозвали эту твою хуйню? — Понятия не имею, и знать не хочу. — А я всегда хотел себе дом. — Наемник отвернулся, когда услышал снизу пьяный смех. И тут же скривился: его обезображенное шрамами и металлической челюстью лицо смогло исказиться в гримасе отвращения, но это продержалось ровно пару мгновений. — И у нас его не было. У нас была квартира, на отшибе. В неблагополучном доме, неблагополучном районе. Короче все, что ты представляешь себе, когда слышишь “жили бедно” и “доедали последний хуй с маслом”. Только вместо масла — водка. — Ты говорил, что твой батя бухал. — Это не было проблемой. Проблема была в том, что он звал собутыльников. У меня даже комнаты не было, просто угол, спальное место. Где мимо тебя ходят какие-то незнакомые тебе уебки, где даже вещи нельзя оставить без присмотра. — И ты решил скупить половину Невады в отместку? — Я не могу придумать, куда ещё сливать бабки от работы. Оружие в таких количествах меня не интересует. Я люблю хороший инструмент, но не коллекционирую. Медикаменты? Для этого есть ты. И электрокоагулятор у тебя уже есть. — Есть. — Который ты любишь больше, блять, чем весь Статус-Кво. — Потому что он делает свое дело и не пиздит. — … Вообщем, да. Хобби? Ну, я не знаю, наверное, у меня нет какого-то дорогого хобби. Машины? Проще угнать. Техника? Мне хватает КПК и змейки на нем. — Знаешь, что для меня иронично? — Я знаю этот тон, только давай без философии. — Ты так отчаянно скупаешь места, которые могли бы стать твоим домом, а потом спишь в мотелях или на базе. Мысль втиснулась между шестеренок в голове Угрозы, и он даже не смог найтись с ответом. Хэнк выдохнул, потирая загривок, разминая кожу. — Потому что пустые дома — это просто пустые дома. — Невероятно философская мысль. — Ты сам жаловался пять минут назад, что в пустом доме некомфортно. — В пустом доме некомфортно. — Согласился хакер. — Зато там нечего терять. А если ты повесишь на стену плакат или оставишь там вещи, это превратиться в уязвимость, которую никто не может себе позволить. — Уязвимость это вообще какая-то сомнительная для меня концепция. — В каком смысле? — Ну сам посуди. Мы всех её избегаем, делаем вид, что нам все нипочем. И нам реально на многое похуй: что жрать, где спать, на то, что мылись неделю назад… — О, нет, вот на это похуй тебе, а мне не похуй. — … Короче, блять. Похуй. Но даже таким кускам говна, как я и ты, нужно в какой-то момент приехать в долбанную квартиру почти без ремонта, чтобы поговорить о своем “очень ценном” жизненном опыте. — Да. Это бесит. — Невероятно. Потому что воспоминания не имеют смысла. — Воспоминания делают нас теми, кем мы являемся. — Не отлетевшая гильза делает пулю — пулей. — Я понимаю, о чём ты. Я тоже ненавижу уязвимости. Но что бесит меня особенно сильно, так это то, что только тогда, когда я уязвим, я вдруг начинаю чувствовать себя живым. Что мир вокруг существует. Где-то там, за завесой Безумия, за красным небом, за границей штата. Они встают ближе друг к другу, почти прижавшись плечами. Оба опираются локтями о перила. Хэнк тушит бычок и просто скидывает вниз, сигарета медика все еще слабо тлеет. Пахнет табаком и его примесями, мылом, ночной свежестью и влажностью. Повисает молчание. Очень много слов, которые крутятся на языке, но все тошнотворные и какие-то слишком драматичные. Док коротко скашивает глаза: Уимблтон проводит по коротко-стриженным светлым волосам, прикрывает веки и о чем-то очень сосредоточенно думает. Тогда 2BD решает это молчание нарушить. — И мне нравилось быть у тебя дома. — Что? — Ну… Тогда. Когда я работал в Нексусе. Когда я приезжал к тебе. — А. Ты про то время. — Угу. — Ты жаловался, что диван отвратительный. — Он был продавлен так сильно, что когда я на нем спал, то просыпался с защемлением в грудном отделе. — И что плита у меня уёбская. — Она включалась только с божьей помощью. — Ты чинил проводку. — Потому что когда мы трахались, дважды заискрило, и меня это заебало. — И в ванной душ хреново работал. — О, да я никогда не знал, обожгусь я там или нахуй окоченею. — И тебе нравилось? — Каждая минута. Но я понял это потом. Поздно. Когда все закончилось. Но это последний раз, когда я испытывал что-то близкое к состоянию “норм”, а не “пиздец” и “прошу прощения, вот теперь это пиздец.” — Ты тогда умел улыбаться. — Да, жаль не спасло, правда? — Голос на мгновение звучит еще хриплее, чем обычно. В смешливом тоне слышится только горечь. — Тогда казалось, что все это просто временные трудности. Что я что-нибудь придумаю. Каким же наивным придурком я был. — Я был не лучше. Я тогда тоже вот этой хуйней занимался. — Какой? — Думал. Думать — это проклятье. — И что ты думал? — Что ненавижу этот мир. Что он бросил мне вызов, и я сделаю все, чтобы отплатить ему той же монетой. Знаешь, что смешно? Мир вызова не бросал: он просто был таким, какой он есть. Отвратительный, несправедливый, местами жестокий, но самый обычный. Миру было плевать на меня. И он все равно сделал то, что делает со всеми: пережевал меня и выплюнул обратно. Смех хакера такой же, как всегда, когда он искренний: хриплый, глухой, раскатистый. Негромкий, нет, наоборот, приглушенный, как звук старого заглухающего мотора. — Мы друг друга стоили. О, сколько у меня было амбиций. Я же был самым умным сукиным сыном в комнате. — Зато тогда твои глаза действительно горели, когда ты мне что-то втирал на кухне с видом ребенка, который нашел книгу про динозавров и теперь будет вокруг этого строить свою личность ближайшие пять лет. — Это было так давно. — Пугающе давно. Слышен отдаленный гул сирены: внизу проезжает машина скорой помощи. И где-то лают собаки. — И по этой же причине мне нравится эта квартира. Не потому что она маленькая или потому что это квартира, а не дом. Она тесная, душная, тут отвратительная слышимость, толчок засоряется чаще, чем умирают агенты и дверь в спальню постоянно скрипит. Но я приезжаю сюда, когда хочу отдохнуть. Остаюсь здесь… Когда я уязвим. И эти стены не давят на меня. — Я не продаю ее только потому, что она тебе нравится. Ты повесил плакат на стену. — Это плакат розыска на тебя с опечаткой в фамилии, где написано “Хэнк Уимбильдан” — Ты оставляешь тут вещи. — Блок сигарет и зарядка не считаются. — И всё же. — А ты? Почему ты-то сюда продолжаешь кататься? — Потому что сюда катаешься ты. И это место начинает ощущаться… Своим. Своей территорией. Док должен был, по мнению самого Уимблтона, ответить какой-то очередной колкостью. Но медик молчит. Кидает давно истлевшую сигарету в полупустую пачку, прячет её в карман, а потом хватает наемника за водолазку и дергает на себя, вынуждает наклониться. Прижимается в поцелуе. У Хэнка ничего не осталось от губ, но, кажется, что хакера это не смущает. Док давит языком, Угроза усмехается и раскрывает челюсти, пуская. Они стоят так долго, несколько минут, прежде, чем пальцы врача отпускают чужую одежду, давая возможность отстраниться. Уимблтон выпрямляется, его широкая и грубая ладонь скользит на поясницу лидера S.Q. — Чёй-то ты? — Уязвимость. — Невозмутимо отвечает 2BD, пожимая плечами. Они легли около шести утра. Заснули на узкой и скрипучей б/у кровати, открыв форточку на проветривание. Проспали без задних ног больше десяти часов, заказали доставку, вместо того, чтобы приготовить завтрак. Док прилепил на холодильник рекламный буклет от заказа, а Хэнк смазал двери спальни. Плохо было то, что через два дня был конец импровизированного отпуска. Но они решили подумать об этом потом.