Глава 10. Накануне
12 июня 2026 г., 08:39
Приказ об операции пришёл через несколько дней — коротко, без подробностей. Большой выход за стену, четыре дня на сборы, детали на разборе. Никто в штабе не сказал об этом громко. Просто к вечеру движение в коридорах стало другим: люди ходили чуть быстрее, говорили чуть тише, и каждый по-своему примерял на себя то, что пока было только строкой в распоряжении.
За ужином почти не говорили. Феликс пару раз начинал что-то, но обрывал на середине, будто слова теряли смысл в воздухе. Лина оставила миску недоеденной. Гейл ел медленно, чуть в стороне от всех, и обводил остальных тем внимательным взглядом, каким держался перед каждым выходом, — словно заранее запоминал лица на случай, если после кого-то придётся искать глазами и не найти.
После отбоя Эмили долго лежала в темноте, и в какой-то момент поняла, что заснуть не выйдет. Она натянула куртку и вышла в коридор — не наружу, а просто пройти пару пролётов мимо закрытых дверей и неровных швов в камне. Так ей всегда дышалось легче, чем под одеялом.
Софи она нашла на нижней галерее, у узкого окна, выходящего во внутренний двор.
Та сидела на широком каменном подоконнике, поджав под себя одну ногу — её обычная поза, в которой она всегда казалась меньше, чем была. В руках Софи что-то держала. Не блокнот, не ремень — что-то маленькое, и пальцы перебирали это медленно, по кругу, сами по себе.
— Тоже не спишь, — сказала Эмили, остановившись рядом.
Софи подняла голову. На свету было видно, что глаза у неё блестят сильнее обычного — не от слёз, скорее от той бессонной ясности, которая приходит ближе к ночи, когда уже не получается ничего с собой поделать.
— Не получается, — призналась она и подвинулась, освобождая край подоконника. — Садись, если хочешь. Камень холодный, правда.
Эмили села. Двор внизу был пустым: фонарь, тень от стены, лошадь, которую кто-то не увёл в стойло.
Софи опять опустила глаза на свои руки.
— Можешь не делать вид, что не заметила, — сказала она почти весело. — Ты всё замечаешь.
Эмили посмотрела. На ладони у Софи лежал небольшой лоскут тёмной ткани — старый, обтрёпанный по краям, с потускневшей вышивкой. Два крыла, наложенные одно на другое. Белое и синее когда-то, теперь почти серое от времени и стирок. Нашивка с плаща.
— Это не с твоей формы, — сказала Эмили.
— Нет. — Софи провела большим пальцем по выпуклому шву, как проводят по чему-то, что давно выучили на ощупь. — С его. С братова.
Она сказала это просто, без надрыва. Так говорят о том, что носят с собой так долго, что слова уже стёрлись вместе с тканью.
— Я её спорола, когда плащ вернули. — Софи чуть пожала плечом. — Плащ был... ну. Его не отдают целым, ты понимаешь. А нашивка уцелела. Я подумала — глупо, наверное, — что хоть это останется не на складе, а у кого-то в руках.
Эмили молчала. Она знала, что любое «мне жаль» здесь прозвучало бы как попытка заткнуть тишину, а Софи в этой тишине было не плохо — она в ней просто сидела, как сидят с чем-то давно привычным.
— Отец первый ушёл, — сказала Софи, не дожидаясь вопроса. — Когда мне было двенадцать. Брат — в прошлом году. Оба отсюда. Оба за стену. — Она усмехнулась, но без веселья. — Смешно. Я всё детство ненавидела этот плащ. Он его надевал, и я знала, что несколько недель буду засыпать одна и не знать, вернётся он или нет. А потом сама пришла и попросила такой же.
— Я помню, — сказала Эмили. — Ты говорила тогда, в первый день. Что хочешь понять, ради чего они пошли.
Софи моргнула от неожиданности. Откуда-то из прошлого вернулись слова, о которых все давно должны были забыть.
— Говорила, да. — Она снова повернула нашивку в пальцах. — И знаешь, что хуже всего? Я здесь уже не первый месяц. Я видела, как это всё устроено. Кровь, грязь, как Шадис называл нас кормом. Видела достаточно, чтобы понять, на что это похоже на самом деле. И до сих пор не понимаю, ради чего.
Голос у неё не дрогнул. Просто опустился почти до шёпота, словно так слова давались легче.
— Я думала, придёт такой момент. Что я выйду за стену, что-то случится, и я вдруг пойму: вот оно. Вот ради чего отец надевал эту тряпку. Вот что он видел, чего я не вижу. — Она качнула головой. — А его всё нет. Я просто боюсь так же, как боялась дома. Только теперь — за стеной.
Двор внизу молчал. Где-то на верхнем этаже скрипнула половица и затихла.
Эмили смотрела на нашивку и понимала, что ответить ей нечем. И не только потому, что у неё не было ответа.
Софи горевала по семье — по отцу, который надевал этот плащ, по брату, чьи крылья она теперь носила у груди. По людям, ради которых хотелось понять хоть что-то. А Эмили, слушая её, ловила себя на странном, неуютном: она не знала такой связи. Её отец был не тем, по кому тоскуют. Её брат — не тем, чью нашивку хранят у сердца. Там, где у Софи была любовь, у Эмили всю жизнь стояла глухая стена, и она впервые так ясно видела разницу. Софи спрашивала «ради чего» о людях, которых любила. Эмили нечего было поставить рядом.
Соврать было бы легко. Сказать «ради человечества», «ради стен», «ради тех, кто внутри» — все те слова, которыми набивают вербовочные плакаты. Софи бы даже сделала вид, что поверила, — из вежливости, потому что устала.
Эмили не стала.
— Я не знаю, ради чего они пошли, — сказала она. — И врать тебе, что знаю, не буду. Может, у этого вообще нет ответа, который можно сказать вслух. Может, твой брат и сам бы не объяснил, если бы ты успела спросить.
Софи смотрела на неё, не перебивая.
— Но одно я знаю, — продолжила Эмили. — Ты пошла сюда не потому, что нашла причину. Ты пошла без неё. Это не то же самое, что слепо повторить за отцом и братом. На это нужно куда больше, чем им.
Софи улыбнулась — своей привычной робкой улыбкой, в которой всегда пряталась безмолвная просьба о прощении за собственную слабость.
— Ты ужасно утешаешь, — сказала она.
— Я знаю.
— Нет, правда ужасно. — Софи рассмеялась — негромко, но впервые за вечер по-настоящему, не через силу. — Любой нормальный человек сейчас сказал бы «всё будет хорошо».
— Ты бы не поверила.
— Не поверила бы. — Софи вытерла угол глаза ребром ладони, не пряча движение. — Поэтому и сижу с тобой, а не с Феликсом. Он бы три часа доказывал, что мы все станем легендами.
Они помолчали — и молчание это не давило. Просто две подруги на холодном камне, за несколько часов до того, как снова станет нельзя уставать.
Софи в последний раз провела пальцем по выцветшим крыльям и спрятала нашивку во внутренний карман — туда, ближе к груди, под форму, где её не видно и где она всегда при ней.
— Не говори остальным, ладно? — попросила она. — Про это. Феликс начнёт жалеть, Лина решит, что я раскисла. А я не раскисла. Просто... ночь такая.
— Не скажу, — пообещала Эмили.
Софи спустила ногу с подоконника, потянулась, и привычная лёгкость начала возвращаться к ней — не до конца, но достаточно, чтобы наутро никто ничего не заметил.
— Пойдём спать, — сказала она. — Завтра рано. И послезавтра будет хуже.
— Будет, — согласилась Эмили.
Они спустились вместе. У поворота к казармам Софи задержалась на полшага.
— Эй, — сказала она. — Спасибо, что не соврала.
И ушла вперёд, не дожидаясь ответа, — лёгкая, чуть прихрамывающая на старую рану, снова та Софи, которую знал весь отряд.
