Пока ты рядом. Attack on Titan AU

Несколько недель без вылазки тянулись медленно. Штаб, привыкший жить от выхода до выхода, не знал, куда девать лишнее время. Раны затягивались, снаряжение чинилось по третьему кругу, люди начинали огрызаться по пустякам — верный признак, что им одновременно скучно и страшно. Когда отряду дали увольнительную в Трост, не отказался никто. В город решили ехать все вместе. Эмили не возражала — хотя плечо ещё тянуло. Петра не ошиблась насчёт растяжения, и синяк действительно расползся на полспины, но спину она держала прямо и не позволяла себе щадить руку при других. Трост встретил их привычным гулом. В этом шуме не было места ни стенам, ни титанам. На рынке торговались из-за рыбы, где-то ребёнок ревел и тут же заходился смехом, пахло хлебом, навозом, мокрым деревом и дешёвым жареным маслом. Люди шли по своим делам, не зная, как пахнет кровь титана и сколько весит чужое тело, которое не успел подхватить тросом. Стена была для них просто стеной — крышей, а не чертой, за которую выходят и не возвращаются. Эмили смотрела на это с чувством, которому не сразу нашла название. Не зависть. Скорее отдалённость. Она и сама когда-то жила вот так, не зная цены, — только в другом городе, за другими стенами, в доме, куда ей теперь нельзя. Феликс ожил первым. — Так, бойцы, — объявил он, перекрывая рыночный гул, — у нас полдня, и я отказываюсь тратить его на скорбные лица. Кто кислый — отстаёт. — Ты в курсе, что у тебя ребро треснуто, — заметила Лина. — И что? Ребро не язык. Болтать не мешает. Софи коротко рассмеялась — впервые за несколько дней так, без извинения в голосе. Она держалась поближе к Эмили, чуть припадая на раненую ногу, но шаг был ровнее, чем накануне. Гейл шёл сзади, разглядывая город молча и внимательно. У лотка с горячими лепёшками Феликс торговался так, что торговка в итоге отдала лишнюю «чтоб только отстал». Эмили машинально поправила его — назвала цену вернее, чем он, и тут же поймала на себе три взгляда. — Вот, — Феликс ткнул в неё лепёшкой. — Слышали? «Это невыгодная цена. Уступите четверть». Кто так торгуется, а? Кто так разговаривает? — Тот, кто не хочет переплачивать. — Не-ет. — Он сощурился с притворной серьёзностью. — Так говорят те, у кого дома прислуга. Колись, Блэк, ты у нас из благородных кровей? Это была шутка, и все засмеялись, и Эмили позволила себе короткую усмешку — ровно настолько, чтобы не выделяться. Но внутри что-то подобралось. Второй раз за неделю ей указывали на её собственный язык. Сначала капитан. Теперь — Феликс, между делом, не подозревая, как близко подошёл. Она сменила тему, и про его подколку забыли. Ближе к нижнему городу Феликс примолк. Улицы здесь сужались, штукатурка осыпалась с углов, бельё висело поперёк переулков. Бравада сходила с него постепенно, как пыль с плаща, — он не мрачнел, а собирался. К одной из дверей подошёл уже без неё, и Эмили впервые увидела, какое у него под бравадой лицо. — Мне на час, — буркнул он, не глядя ни на кого конкретно. — Догоняйте потом. — К сестре? — мягко спросила Софи. Феликс дёрнул плечом. Это было «да». — Мы с тобой, — сказала Софи тоном, не оставляющим выбора, и он не стал спорить — только закатил глаза и постучал. Открыла женщина старше его лет на восемь, с тем же разрезом глаз и руками, красными от стирки. Увидела брата — и на секунду стала моложе. — Предупреждать же надо, — проворчала она, уже втягивая его за рукав. В доме пахло варёной репой и сыростью. Двое детей налетели на Феликса с двух сторон, и он, который за стеной не дрогнул под рукой титана, едва не сел на пол под их весом. Подхватил обоих, прорычал что-то страшным голосом, девчонка завизжала от восторга. Эмили осталась у порога. Она привыкла читать людей, как читают след или отчёт, — по тому, что они делают, не по тому, что говорят, — и здесь читалось сразу всё. На полке не хватало половины посуды. Сапожки девочки были подшиты обрезком толстой кожи, и Эмили узнала выделку: ремень Разведкорпуса. Феликс отдавал сюда не только жалованье. — Грета, — представилась ей женщина, пер ехватив взгляд, и растрепала макушку пробегавшей мимо дочери: — А это мелкие. Не пугайтесь, они кусаются только по очереди. Гейл, к общему удивлению, присел на корточки рядом с мальчишкой, у которого в руках разваливалась деревянная лошадка — отвалилось колесо. Молча покрутил игрушку, достал из кармана что-то вроде шпеньки и приладил колесо назад, проверил, крутится ли. Мальчишка уставился на него, как на чудо. Гейл вернул лошадку, неловко похлопал его по плечу и отошёл обратно к стене, спрятавшись в свою привычную броню из молчания. Работа руками заменяла ему долгие разговоры. — Он у вас всегда такой тихий? — спросила Грета. — Всегда, — сказала Эмили. — Но если что-то ломается, он не успокоится, пока не починит. Грета расставляла на стол то немногое, что было, сказала всем сразу, не выделяя гостей: — Феликс вам небось рассказывает, какой он герой. А сам с шестнадцати лет половину получки сюда таскает. Я ему говорю: уйди в стражу, на стену, там хоть живой будешь. А он... — Стену не затем строил, чтоб на ней сидеть, — перебил Феликс, не дав договорить. Легко, будто отшутился. Глаза не шутили. — За ней мать осталась. И ваш отец. Девочка не поняла. Мальчишка, кажется, понял — притих и прижался к матери. Позже, когда дети угомонились, Грета сунула брату узелок на дорогу и спросила тихо, думая, что не слышат: — Давно не платили? — Затишье, — пожал он плечами. — Вылазок нет. — Долго протянете? — Скоро пойдём, — сказал он. — За вылазки немного доплачивают. Будут деньги. Он сказал это как хорошую новость. И только Эмили, стоявшая у окна, поняла, что Феликс сейчас обрадовался тому, что их снова погонят за стену. *** В таверне у южной площади было людно, чадно и почти весело. Они заняли угол, взяли по кружке слабого кислого пива, и впервые за долгое время разговор пошёл ни о чём — о ерунде, о дрянной кормёжке, о том, как Олуо опять кому-то рассказывал про свои подвиги. — Так-так-так. Кого я вижу. Голос был знакомый. Агнес из гарнизона облокотилась на спинку соседней лавки — та самая, с которой они учились в кадетском, румяная, крепкая, в форме с эмблемой роз. — Живые, — оценила она, оглядев их. — С вашей-то службой это уже достижение. — Подсаживайся, — предложил Феликс, подвигаясь. — Расскажешь, как там, в Гарнизоне прохлаждаешься. — На стене, — поправила Агнес, садясь. — Между прочим, не до отдыха. Вчера полночи ловили мужика, который полез на стену с верёвкой и бутылкой. Романтик. Феликс немедленно сочинил версию, в которой романтик оказался её ухажёром, и за столом наконец засмеялись — громко, по-настоящему, как давно уже не смеялись. Смеялись все. Кроме Эмили. Агнес подметила это не сразу — но подметила, и прищурилась, разглядывая на неё поверх кружки. — А ты всё такая же, — сказала она почти ласково. — Все ржут, а ты... — Она покрутила пальцем у своего лица. — Улыбаешься, а глаза остаются холодными. Одним углом рта. И не разберёшь: то ли смешно тебе, то ли ты из вежливости нас, дураков, терпишь. Не колкость — скорее давняя подначка, то, что Агнес подмечала ещё в учебке. — Просто я тихо смеюсь, — отозвалась Эмили. — Ага. Тихо. — Агнес хмыкнула и махнула рукой. — Ладно, не ершись. Просто примета у меня: кто так улыбается, у того на уме всегда на три хода больше, чем на языке. Она не вкладывала в это ничего, кроме шутки, и тут же переключилась на Феликса, отвоёвывавшего у неё последнее слово. — Ну, раз все живые, — Агнес подняла кружку, — за то, чтоб и дальше. *** Назад шли, когда свет уже густел и небо над стеной становилось низким и спокойным. Дождём не пахло. Воздух был сухим и тёплым, какой бывает за день до перемены погоды — но об этом никто не думал. Феликс нёс домашний узелок и снова болтал, легко, ни о чём. Софи шла рядом с Эмили, чуть прихрамывая, и в какой-то момент сказала вполголоса, ни к кому не обращаясь: — Хороший был день. Я давно так... — она поискала слово, — давно так не уставала по-хорошему. Эмили шла позади всех и ловила в себе что-то непривычное. Беззаботный смех, дети, город, который не знал цены, — всё это на несколько часов дало ей странное, почти забытое ощущение: что она просто живая. Не на службе, не в строю, не под чьим-то взглядом.