Пока ты рядом. Attack on Titan AU

После севера время пошло иначе. В штабе снова были шаги, команды, обязанности — но внутри у Эмили всё оставалось там, в снегу, в той секунде, когда сошёл верх и мир сложился, как карта, смятая в кулак. Они с Леви вернулись живыми — грубо, случайно, так, что радоваться было нельзя: рядом всегда стоял вопрос, почему повезло им, а не тем, кто остался под снегом. Эрвин не кричал и не искал виноватых. В этом не было пощады. Он просто знал то, что Эмили теперь знала о себе сама: решение вести людей приняла она. Вслух, при всех, чтобы потом не прятаться за чужими спинами. Леви услышал и согласился, но решение осталось её. И мёртвые в списках — тоже. Списки лежали перед ней почти каждый день. Она заставляла себя читать их целиком — проходить глазами по каждому имени, потом закрывать папку и сидеть, пока не перестанет звенеть в голове. Имена всплывали лицами: чьи-то руки в перчатках, чей-то смех в коридоре, кто-то, кто держался на шаг левее, кто-то, кто ругал еду и ел быстрее всех. Эти мелочи лезли сами и мешали дышать. Хуже всего было то, что её оправдал бы любой трибунал. Зимой титанов там быть не должно — ни в девяти выходах из десяти. Обход поверху стоил бы людей на холоде. Отход срывал всё. Она выбрала меньшее зло на тех данных, что были, и любой командир выбрал бы так же. И это не помогало. Можно быть правой и всё равно нести мёртвых на себе. «Верная ставка» никого не воскрешала. Списки не делались короче от того, что её решение было обоснованным. Леви она начала избегать. Рядом с ним не получалось притворяться: он снимал привычные слои — форму, роль, отчётность — и оставлял то, что она не показывала никому. Он знал то, чего не должен был знать никто. Имя. Происхождение. Линию, которую она вычеркнула в ночь, когда ушла из дома и не оглянулась. Её жизнь снова перестала принадлежать только ей. Она прокручивала одно и то же, пока не мутило: что он решит сделать, когда скажет Эрвину, что будет, если узнают другие, если узнает отец. Тайна и так была временным решением. Раньше момент выбирала она. Теперь — нет. Он проходил мимо и не заговаривал первым. Молчал так, что в этой тишине можно было надумать что угодно, — хуже любого разговора. Сон стал коротким и рваным. Еда потеряла вкус и осталась пунктом в списке. Чтобы не развалиться, она делала единственное, что умела: уходила в работу. Архив снова стал убежищем и наказанием — она часами сидела над докладом по ущелью, искала место, куда влезло бы «если бы», и каждый раз приходила к одному: «если бы» не вернёт людей. *** За обедом она сидела одна. Еда стояла почти нетронутой, рядом — папка с пометками; бумага держала её в реальности лучше, чем люди. Феликс подошёл первым — он всегда подходил первым, умел делать вид, что всё нормально, чтобы у остальных появился шанс тоже сделать вид, что держатся. Сел, поставил поднос. — Плохо выглядишь, подруга. — Я в порядке. — Она и сама услышала, как неправдоподобно это прозвучало. — Ты хотя бы поешь. А то еда тут для вида. Сил отгородиться колкостью не нашлось. С другой стороны села Лина — так, чтобы видеть Эмили в профиль. Усмехнулась без веселья. — Живой труп. После всего — ожидаемо. — Можешь иногда помолчать? — Феликс резко повернулся к ней. — Что? Я же не вру. Внутри сжалось, но лицо Эмили не дрогнуло. В доме её учили: реагируешь — проиграла. — Рада, что ты довольна своей наблюдательностью, — сказала она. — Запиши в отчёт. — Ты хотела ответственности. Вот она. — Лина прищурилась. — Не думала, что будет выглядеть так? — Иди куда шла. — Феликс толкнул её плечом. Лина посмотрела на Эмили напоследок, поднялась и ушла, не ускоряя шаг. — Не слушай её, — начал Феликс. — Она— — Она права, — перебила Эмили. Рядом остановился Гейл. Садиться не спешил — смотрел не на лицо, а на её руки, на то, как пальцы прижимают край папки, точно это перила. — Сломанный механизм можно перебрать, — сказал он. — Найти, где подвёл клапан, поставить новый. А тут перебирать нечего. Ты собрала всё правильно. Просто иногда ломается и то, что собрано правильно. Он сказал это без жалости, как ставят диагноз. И попал точнее любого утешения: она полночи искала вину, чтобы было за что себя наказать, — наказание было бы понятнее этой пустой, незаслуженной тяжести. — Я командир, — сказала она глухо. — Я всё посчитала, всё взвесила. И всё равно их нет. Если расчёт не спасает — зачем тогда я с моими расчётами? Гейл сел. — Чтобы в следующий раз вернулось на одного больше. Не вернуть тех — тех уже нет. Только это и работает. — Это не утешает. — Я и не утешаю. Эмили закрыла папку одним хлопком и встала — резко, так что раненый бок отозвался болью, которую она не показала. — В архив. Дела. Феликс хотел остановить, но не стал. Гейл проводил её взглядом, не мешая: это был её способ уходить. Чем дальше она уходила от людей, тем яснее понимала: давит не снаружи. Давит изнутри — каждый раз, когда она делает вид, что всё под контролем. *** После отбоя архив менялся. Тишины в нём всегда хватало, но к ночи добавлялась пустота, и любой звук становился личным: шорох страницы, скрип пера. Лампа держала круг света, остальное уходило в темноту. Каждую строку доклада по ущелью она знала наизусть и всё равно листала: пока смотришь в текст, можно не смотреть внутрь. В коридоре скрипнули доски. Она услышала заранее и головы не подняла. Дверь открылась без стука. В проёме стоял Леви. Он просто оказался там — факт, который больше нельзя было игнорировать. Взгляд скользнул по столу, по её руке, слишком крепко державшей страницу. Она не сказала «капитан». Это слово стало бы бронёй, а она и так была натянута до предела. Он закрыл дверь, подошёл и остался стоять — между ними был стол, и всё равно было тесно. — Будешь избегать меня до конца жизни? — Я работаю. — Она перелистнула страницу. — Это не работа. Ты вычитываешь одно и то же, пока оно не перестанет существовать. Пальцы сжали край листа. — Ты пришёл за этим? Он ответил не сразу. — Я пришёл, потому что само оно не решится. Станет хуже. — Что — «оно»? — То, где твоё имя — не твоё. И я это знаю. Она отодвинула бумаги. — И что? Теперь это общая проблема? — Теперь это риск. Для тебя и для корпуса. Значит, закрывать его будем не вслепую. На её лице мелькнуло подобие усмешки и пропало. — Я жила с этим годами. Справлялась. Без твоих условий. Без твоей... — она запнулась, — заботы. — Я не про заботу. Я про последствия. — Ты говоришь о них так, точно это цифры в отчёте. — Ими они и станут, если ты сорвёшься. Эмили встала так резко, что стул царапнул пол. — Если бы тогда, в пещере, ты не загнал меня в угол, — она запиналась от злости на собственную поспешность, — я бы разобралась сама. Рано или поздно. Без тебя. — Нет. Ты бы тянула, пока не стало бы поздно. — Ты не знаешь, что я бы сделала. — Я знаю, что ты делаешь сейчас. — Он перевёл взгляд на бумаги. — Прячешься. Она побледнела, но злость удержала её на ногах. — Прячусь? Это ты пришёл и решил, что имеешь право— — Я имею право на всё, что касается корпуса. А ты его часть. Это ударило сильнее, чем если бы он повысил голос. — И что ты собираешься делать? Когда скажешь Эрвину? Завтра? Через неделю? Или прямо сейчас пойдёшь писать моему отцу? Слово «отцу» прозвучало как приговор. — Не неси чушь. — Это не чушь. — Она шагнула вперёд. — Я хочу знать, сколько у меня времени. Пока ты решаешь, как мной распорядиться. — Я тобой не распоряжаюсь. — Тогда почему я снова чувствую себя в клетке? Слово повисло — тяжёлое, слишком точное. Леви ответил не сразу. — Потому что ты сама всё ещё ждёшь чужого решения. — Он не отвёл взгляд. — Перестань. Эмили отвернулась, как от удара. Потом снова к нему. — Я не буду ждать, пока ты решишь. И на поводке меня не удержишь. — Рука дёрнулась к стопке черновиков. — Я иду к Эрвину. Сейчас. Так говорят загнанные. Она шагнула к двери. Леви оказался рядом быстрее, чем она осознала. Ладонь сомкнулась на запястье — без лишней силы, только чтобы остановить. Эмили дёрнулась. — Отпусти. Он не отпустил. Смотрел прямо, близко, без стола между ними. — Не будь дурой. — Не смей— — Ты сейчас не думаешь. Бежишь, чтобы не стоять здесь и не решать. Она тяжело дышала. Внутри било всё сразу: злость, страх, усталость, боль под бинтом. Она смотрела на его пальцы на своём запястье и слишком ясно чувствовала старое: тебя держат, тобой управляют. — Ты мне никто, чтобы— — Я тот, кому потом вытаскивать тебя из последствий. Она дёрнулась ещё раз — не чтобы вырваться. Слова задели слишком глубоко. Леви ослабил хватку, но не отпустил. — Сядь. Решим, как быть. Не ты одна и не я один. По делу. Несколько секунд она смотрела на него. В ней боролись привычка не доверять никому и усталость от того, что слишком долго несла всё одна. Потом медленно разжала кулак. — Если ты скажешь Эрвину... — Он узнает. Но не сегодня. Тогда, когда будет нужно. Эмили сглотнула. Она всё ещё стояла у двери — и впервые чужая рука держала её затем, чтобы она не разбилась о собственный страх. — Ты мне не хозяин, — сказала она тихо. Леви перестал держать, оставив ей выбор уйти или остаться. — Знаю. Был бы — не стоял бы тут и не спорил. Приказал бы — и всё. Он шагнул назад, к бумагам, и больше не стоял у неё на пути. Поэтому она и не ушла. *** — Скажем Эрвину, — произнёс Леви. — Но не сейчас. Не в твоём состоянии и не с порога. — То есть теперь решаешь ты. — Я решаю, что мы не сделаем это как идиоты. Хочешь злиться — злись. Только сядь. Привычный рефлекс требовал бросить что-то язвительное. Она сдержалась. Села. — Сначала факты, — сказал Леви. — Даты. Места. Где могла засветиться — в Тросте, в корпусе, на бумагах. В легенде не должно быть дыр. — Я не оставляла следов. — Все оставляют. — Не в этот раз. Он поднял на неё глаза — с тем вниманием, с каким проверяют узел перед прыжком. — Документы, — она помолчала, выбирая, сколько можно рассказать. — Их не подделывали. Это чужая настоящая жизнь. Человека, которого больше нет. — Мария? — Там, где не осталось архивов, чтобы сверять. И людей, чтобы спросить. Леви ждал. — Мне помогли, — добавила она. — Один человек. Его не разговорят, даже если очень захотят. Это прозвучало спокойно, но Леви слышал и другое: дальше она не пойдёт. За «не разговорят» стояла граница, которую она не сдвинет ни для кого. Он не стал тянуть — в корпусе у каждого была дверь, которую не открывают. — Значит, по бумаге ты чистая, — сказал он. — По бумаге меня нет. — Тогда тебя ищут не по бумаге. Эмили отвела взгляд: он попал в то, о чём она думала четыре года. — Меня и не нашли. Знаешь почему? Искали не там. Он думает, что человек бежит туда, где теплее. Где статус. Где можно зацепиться и переждать. — Уголок рта дёрнулся. — Ему в голову не придёт, что я добровольно выберу место без защиты, без имени, без гарантий. Кто в это поверит. — Никто, — сказал Леви. — Для них это не вариант. Девушка из приличной семьи идёт туда, где безопаснее. Разве что спятила. Так что ты не ошиблась. — А если я не хочу, чтобы Эрвин знал. — Она услышала в этом просьбу и возненавидела её. — Это уже не «хочу». Это «когда всплывёт». Лучше от нас, чем из столицы — с печатью и указом. Слово «печать» легло поперёк, как крюк. — И ты уверен, что Эрвин это не использует. — Он использует всё, что работает. Вопрос не в этом. Вопрос — как сделать, чтобы ты не сломалась, а корпус не попал под удар. — Это возможно? Он выдержал паузу — ту, в которой слышно, что человек не врёт. — Если будем умнее твоего отца. Она дёрнулась на слове «отец». На секунду в ней мелькнула та девчонка из Митраса, которую собирались выдать замуж, — та же ненависть к чужим решениям, только теперь закалённая. — Зачем тебе это. — За вопросом стоял другой: что он хочет взамен. — Потому что ты — проблема. Эмили выпрямилась. — Очень мило. — Проблема — это то, что может прорвать стену рядом со мной. Я этого не люблю. Она расправила смятый край листа. — Тогда избавься от риска. Скажи Эрвину сам. Или уже решил? — Если бы решил, ты бы сидела не здесь. В тишине стало слышно её дыхание — и этого хватало, чтобы понять, как тонко она держится. — Ты боишься, — сказала Эмили. Он замер на миг. — Я считаю. Это другое. Она опустила голову. «Боюсь» он не скажет, даже когда боится. Леви подвинул к ней чистый лист. — Либо пишешь, либо говоришь. По порядку. — Хочешь, чтобы я вспомнила каждую грязную мелочь? — Я хочу, чтобы ты не умерла из-за мелочи. И чтобы корпус не пошёл в размен, если твой отец решит устроить проверку. — Ладно. Расскажу. — Она наклонилась, тень от лампы легла на руки. — Но не как ты привык. Без приказов. И только то, что посчитаю нужным. — Договорились. Он сел напротив. Теперь это походило на разбор маршрута перед выходом: где упадёшь, где выживешь, где тебя заберут. Когда она договорила — про столицу, про Трост, про чужую жизнь, ставшую её именем, — на столе между ними лежала уже дорожка из дат и мест, прежде существовавших только у неё в голове. — Сообщим до зимнего собрания, — сказала Эмили. — До зимнего собрания. Он поднялся первым. — На сегодня хватит. Дальше — по фактам. Когда дверь закрылась, архив снова стал просто архивом: лампа, пыль, бумага, ночь. Перед ней лежал теперь не только страх, но и маршрут. И впервые она шла по нему не одна. Это должно было успокаивать. *** Леви вспомнил о папке уже у лестницы. Мелочь, могла дождаться утра. Но хвостов он за собой не оставлял — любой однажды оказывается нужным. Коридоры были почти пусты. У двери архива он заметил полоску света под порогом и остановился. Значит, всё ещё там. Он открыл дверь почти беззвучно. Воздух стоял неподвижный, тёплый от лампы. На столе — разложенные листы, карандаш, его забытая папка у самого края. И между всем этим Эмили, уснувшая прямо поверх бумаг. Леви застыл у входа. Картина читалась с порога: человек держался дольше, чем стоило, а потом силы кончились. Он шагнул ближе. Она дышала неглубоко, иногда вздрагивала — не от холода. Повязка на руке сбилась, из-под ткани виднелся край бинта. Он вспомнил пещеру, кровь, её упрямство стоять прямо, пока тело держит. Сейчас она не держалась. И в нём поднималась злость. Не на неё — на то, что она тянула это одна. Он отвёл лампу в сторону, чтобы свет не бил ей в лицо. Комната стала мягче. Взял папку — и не ушёл. Постоял ещё. Будить не стал. Касаться тоже: после сегодняшнего она и так слишком часто чувствовала чужую руку на себе. Потом так же тихо вышел и прикрыл дверь.