Пока ты рядом. Attack on Titan AU

До зимнего собрания оставалось несколько недель. Эрвин предупредил заранее — без вступлений, так, будто отмечал на карте новую точку. В столицу едут он, Леви, Хандже и Эмили. Никаких «если». Когда прозвучало её имя, Эмили замерла на мгновение. Этого хватило, чтобы сказанное навалилось всей тяжестью. Столица. Снова. Она всегда знала, что однажды это случится. И могла тянуть до последнего, уговаривая себя, что в зале, полном чужих лиц, удастся затеряться. Что не поднимет взгляд в ненужный момент. Мысль была жалкой, и Эмили это понимала. Но усталость от тайны наконец стала тяжелее самой тайны. Она была готова назвать фамилию Дорн вслух — не как приговор, а как часть прошлого, которое слишком долго давило тенью. При одном условии. Сама. Без Леви. Не потому, что он сделал что-то не так. Наоборот — рядом с ним всё слишком быстро становилось устойчивым. Если он будет стоять там в ту минуту, даже его молчание прозвучит так, будто это он привёл её за руку и поставил перед Эрвином. *** Сигарету она взяла у Майка. Он не спросил — просто протянул, будто понял без слов. Эмили затянулась. Дым обжёг горло, сухо и зло, но именно это и было нужно: простое, физическое, что можно выдержать телом, не раскладывая в голове. Она стояла в темноте между складскими стенами и считала, как перед выходом за стены: варианты, последствия. Промолчит — всплывёт в худший момент. Скажет при Леви — будут смотреть на него. На того, кто привёл провинившуюся. Снова чужие руки, снова выбранный за неё момент. Скажет сама — и хотя бы слова будут её. Она затушила окурок о камень и прислушалась к себе. Не дрожат ли руки. Не хочется ли отложить, придумать повод. Не хотелось. Хотелось закончить. Эмили поправила плащ и пошла к кабинету Леви. У двери постояла — только чтобы не влететь внутрь на адреналине. Постучала. Один раз, потом второй, твёрже. — Входи. Леви сидел за столом, заваленным донесениями. Поднял взгляд сразу: поздний час — значит, не просто так. — Я готова рассказать Эрвину, — сказала она с порога. Он не уточнял. И так ясно. — Когда? — Завтра. Хочу, чтобы ты знал заранее. Леви кивнул. — Но не хочу, чтобы он узнал от тебя, — продолжила она. — Сделаю сама. Без тебя. Он чуть прищурился. — Ты можешь сказать лишнее. Не упрёк. Предупреждение. — Могу. Но скажу сама. Молчание. — Я ушла из дома, где за каждым шагом следили, — сказала Эмили. — И выбрала момент так, что меня не поймали. С этим тоже разберусь. — Это не одно и то же. — Нет. Но суть та же. Она шагнула ближе и остановилась, не переступая ту черту, за которой просьба начинает звучать как слабость. — Мне нужно самой решить, что и как сказать. И чтобы это выглядело так. Не как будто меня привели. Леви медленно откинулся на спинку стула. В движении читалось раздражение — не на неё, а на необходимость отпустить из рук то, что хотелось просчитать. — Эрвин может спросить про меня. — И я отвечу правду. Я не буду делать вид, что ты ни при чём. И не выставлю тебя виноватым. Просто не хочу, чтобы это выглядело так, будто ты меня привёл и сдал. Он молчал. Эмили ждала привычного «нет». Что это глупость. Что хватит играть в личный выбор, теперь всё должно идти правильно. — Спасибо, — сказала она вместо этого. — За то, что копал. Что не пошёл к Эрвину сразу. Что подтолкнул. Слова дались труднее, чем хотелось. Леви посмотрел так, будто проверял, нет ли за «спасибо» скрытого хода — в его мире за этим обычно что-то следовало. Она ничего не добавила. Не смягчала. Стояла и держала границу. Он коротко выдохнул. — Ладно. Одно слово — и внутри отпустило резко, будто развязался узел, который она всё это время держала зубами. — Делай, как решила. Только не превращай это в исповедь. Эрвину нужны факты, последствия, риск. Не остальное. — Я знаю. Он помолчал. — Начнёшь вязнуть в деталях — остановись. Скажешь, что вернёшься позже. Эмили кивнула и пошла к двери. Уже взявшись за ручку, остановилась. — Если всё пойдёт плохо... — Не думай о «плохо», — сказал Леви. — Думай о том, что скажешь и чего не скажешь. Остальное начнётся потом. Она вышла, тихо прикрыв дверь. В коридоре воздух был прохладнее. Коснулся лица, и впервые за долгое время стало легче дышать. *** Совещание закончилось так, как обычно заканчивались совещания у Эрвина: без лишних слов, без послевкусия спора. Хандже собрала бумаги, на ходу бросив Закариасу пару замечаний. Офицеры один за другим вышли, стараясь не шуметь стульями. Леви поднялся первым. Перед тем как выйти, он коротко посмотрел на Эмили — почти мимоходом, но этого хватило. Будто и без слов понял, что она останется. Не кивнул, не задержался, не попытался облегчить ей шаг своим присутствием. Просто ушёл. И именно это сейчас было нужнее любого «я рядом». Эмили дождалась, пока закроется дверь за последним человеком. — Сэр. Мне нужно обсудить с вами кое-что. Наедине. Эрвин поднял голову. Лицо не изменилось, но внимание в нём стало уже, точнее. Он повёл рукой — оставайтесь. Шаги в коридоре стихли. Она не села. Сесть значило бы превратить это в обычный разговор, а он обычным не был. Папка в её руках хрустнула, когда пальцы сжались сильнее, чем нужно. Эмили заставила себя ослабить хватку. Эрвин снял перчатки, неторопливо положил их на край стола — словно давал человеку напротив несколько лишних секунд, не называя это вслух. — Что вы хотели обсудить? Во рту стало сухо. Эмили ненавидела этот момент — когда решение уже принято, а тело всё ещё пытается восстать против него. — Это касается моей службы. И корпуса. — Продолжайте. Она перевела взгляд на карту. Северная линия тянулась тонко и далеко — как риск, который подписываешь, не зная, где у него конец. Она знала, чем заканчивается то, что оставляют решиться само. — Я служу под чужой фамилией, — сказала Эмили. Эрвин не вздрогнул. Только чуть выпрямился — как человек, который услышал важный факт и уже ставит его на место. — Под чужой фамилией, — повторил он. Не сомнение. Проверка на точность. — Да. Документы настоящие, всё оформлено правильно. Но имя... — она задержала дыхание. — Не моё. Тишина, которую он ей оставил, оказалась тяжелее любого давления. — Моё настоящее имя — Эмилия Дорн. Фамилия прозвучала в кабинете жёстко, почти неуместно — будто сюда внесли кусок столицы, холодный и привыкший решать за других. — Дорн, — произнёс Эрвин. — Питер Дорн? — Да. Он мой отец. На секунду ей показалось, что она снова стоит в коридоре дома, держит книгу и ждёт, когда её вычеркнут одним движением. Но Эрвин смотрел иначе. Не как на ошибку. Не как на проблему, которая внезапно обрела лицо. Скорее — как на офицера, пришедшего доложить факт, давно ставший слишком тяжёлым для одного человека. — Знаете, Эмили, — сказал он, — я очень тщательно выбираю людей, которым доверяю командование. И у меня хорошая память на лица. Внутри сжалось так резко, будто её застали не сейчас, а много лет назад. Эрвин подошёл к окну. За стеклом темнел двор, дрожал на ветру фонарь. — Около семи лет назад я был в столице на одном из собраний. В коридоре я столкнулся с девочкой. Её там быть не должно было — детей редко водят туда, где решают такие вещи. Позже мне объяснили: дети Питера Дорна. Тогда это не значило для меня ничего, кроме одного. Я отметил лицо. Манеру держаться. И взгляд. У детей, которых слишком рано приводят в такие места, взгляд меняется быстрее, чем должен. Он повернулся к ней. — Когда вы появились в Разведкорпусе, я не сразу сложил картину. Вы изменились. Но некоторые вещи меняются не так легко. Вы много работали с архивами, с отчётами — с тем, что большинству кажется сухой рутиной. И в какой-то момент всё встало на место. А потом я услышал, что дочь Питера Дорна исчезла. Этого хватило. Эмили ощутила короткий укол раздражения. Значит, всё это время она была заметнее, чем думала. Она ждала вопроса — почему молчала, почему ходила рядом с этим именем, будто ничего не происходит. Но Эрвин не спросил. — Я ничего не сообщал Питеру Дорну, — сказал он. — И не собирался. Он произнёс это ровно, не как обещание, а как уже принятое решение, и Эмили почему-то не пришло в голову спросить, что стояло за этим «не собирался». Облегчение пришло раньше любого вопроса. — Мне неважно, чья вы дочь, — продолжил Эрвин. — Мне важно, кем вы стали здесь. Вы командир. Вы полезны корпусу. И вы под моей ответственностью. Это не отменяется фамилией. Не мягко и не жёстко. Как решение, которое уже принято. — Я не знала, что вы... Он поднял ладонь — не резко, просто не давая уйти в ненужное. — Я ждал, когда вы скажете сами, — сказал он. — Человек, которого приходится выводить на чистую воду, всегда остаётся слабым местом. Человек, который пришёл сам, — нет. Эмили услышала в этом доверие. То, что фраза описывала её ещё и как переменную, которую он только что перевёл из «слабого места» в «надёжное», — этого она в тот момент не разобрала. Слишком хотелось, чтобы кто-то наконец сказал ей именно это. Фраза попала точно в то место, которое и без того болело. Она ненавидела, насколько сильно ей нужны были эти слова. Эрвин опустил взгляд на карту. — Но есть и другое. Мы едем в столицу. А столица — место, где фамилии используют как оружие. Не обязательно против вас. Иногда — против тех, кто рядом. — Он помолчал. — И Дорн попытается использовать вас как рычаг. Так или иначе. Это в его природе. — Я понимаю. — Тогда слушайте. — Голос стал строже, ближе к приказу. — Я не обязан сообщать Дорну о вас и не стану. Но обязан считаться с тем, что он узнает сам и попытается вмешаться. Поэтому даю вам выбор. Либо вы говорите с отцом сами — если действительно готовы — и до собрания, чтобы мы входили туда с закрытым вопросом, а не с миной под ногами. Либо это делаю я. Тогда, когда это будет нужно корпусу. Страх поднялся сразу. И почти одновременно — усталость, которая в последние недели стала сильнее страха. — Я скажу сама. — Почему? — Не ловушка. Он проверял, выдержит ли её решение прямой вопрос. Эмили не стала искать красивые слова. — Потому что я устала прятаться. Устала ждать, когда это всплывёт в худший момент. И не хочу, чтобы за меня говорил кто-то другой. Даже если он хочет как лучше. Пауза после этого была уже не той, в которой её оценивают как угрозу. Скорее той, в которой признают: решение принято по-настоящему. — Хорошо, — сказал Эрвин. — Тогда вы скажете мне, когда именно это произойдёт. И мы подготовим корпус к любому исходу. Если Дорн решит действовать не как отец, а как человек с властью, я должен знать заранее. — Да, сэр. Она уже развернулась к двери, но остановилась. — Вы правда не собирались это поднимать? Эрвин ответил не сразу. Несколько секунд просто смотрел — будто видел одновременно и сегодняшнюю Эмили, и ту девочку в коридоре. — Я предпочитаю, чтобы люди приходили сами, — сказал он. — Так надёжнее. Эмили услышала «честнее». Кивнула и вышла. В коридоре было пусто. Свет из высокого окна ложился на камень, и в этом бледном свете всё выглядело почти обыкновенно. Но внутри у неё уже ничего не стояло на прежнем месте.