Пока ты рядом. Attack on Titan AU

До отъезда оставалось меньше недели, и штаб жил в том особом напряжении, что приходит перед дорогой: никто ещё не спешит, но пространство вокруг уже сужается. К Эрвину Эмили пришла рано — не по распорядку, а чтобы не оставлять себе лишнего времени. В нём успевали родиться сомнения, а сомнения у неё любили притворяться здравым смыслом. Она вошла с готовым решением: заедет в фамильное поместье до дворца, поговорит с отцом раньше, чем столица заполнится взглядами и слухами, и не даст ему ни сцены, ни рычага — ни над собой, ни над корпусом. Она не просила разрешения. Ставила перед фактом. Эрвин принял это так же — без споров, только сверяя риски, как сверяют карту перед выходом. Слушал. Он уже не оценивал, «можно ли» — он прикидывал, «выдержит ли она, когда дойдёт до дела». Когда она вышла из кабинета, внутри было странно: лёгкость и тяжесть разом. Она всё продумала — даже слишком хорошо. В коридоре держался холод — камень хранил зиму даже там, где казармы успевали нагреть. Эмили шла быстро, не настолько, чтобы назвать это бегством, но и не оставляя себе места для лишних мыслей. У поворота её ждал Леви. Он стоял, прислонившись плечом к стене, — не в засаде, не в ожидании, а так, как умел только он: будто коридор уже принадлежал ему, а другим оставалось обходить или останавливаться. Руки скрещены. Лицо собрано до последней линии. — Куда собралась? Эмили остановилась. Она знала, что этот разговор будет. Рассчитывала выиграть хотя бы день. — Я улажу вопрос с отцом до дворца. Леви не изменился в лице. Только челюсть напряглась — будто он прикусил первую резкую фразу. — Что именно ты собираешься делать? Раздражение поднялось сразу, знакомо. То, что всегда вылезало, когда вокруг неё пытались поставить лишнюю рамку. — Мои действия не повредят корпусу. Всё согласовано с Эрвином. — Я спросил не об этом. — А я отвечаю на то, что имеет значение. Разговор с отцом — моё дело. Подробностей не будет. Он смотрел на неё, как смотрят на человека, который слишком уверенно идёт по тонкому льду и делает вид, что не слышит треска. На щеке, там, где тянулся шрам, дёрнулась мышца. Она держала лицо, но тело выдавало цену этого спокойствия. — Я уже сделала то, чего ты добивался, — продолжила Эмили, и в голосе появилась жёсткость. — Рассказала Эрвину. Корпус предупреждён. На этом всё. Леви шагнул ближе — не для угрозы, просто сокращая расстояние до точки, где слова уже нельзя бросить и уйти. — Ты думаешь, дело в этом? — Думаю, ты привык всё держать под контролем. Где-то в дальнем крыле хлопнула дверь. Прошли двое солдат, не глядя в их сторону. Всё это происходило будто отдельно — не здесь, не сейчас. — Я не прошу разрешения, Леви, — разрезала паузу Эмили. — Я ставлю тебя в известность. Он медленно выдохнул сквозь зубы. Злость в нём не вспыхивала — делалась холоднее. — Можешь не рассказывать подробности, — сказал он. — Но я должен знать, где тебя искать, если ты не появишься. Слова ударили сильнее, чем ей хотелось признать. Не потому, что страшные. Потому что он уже встроил её возможное исчезновение в свою логику — как риск, как вариант, как часть маршрута. — Ты ничего не должен, — ответила она. Ни бравады, ни игры. Только граница. — Я вернусь. А если нет — значит, я всё решила так, чтобы это не ударило по корпусу. — Ты слышишь себя? Эмили сделала шаг назад. Не от него — от того, что начинали делать с ней его слова. — Слышу. Этого достаточно. Она развернулась. Леви даже не попытался её удержать — если человек решил оглохнуть, чужая рука его не остановит. Эмили прошла мимо, и её шаги растворились в шуме штаба. Леви остался один. Привычно сцепил челюсти, глядя в пустоту коридора. Внутри поднималось глухое, колючее раздражение — его бесило, когда люди усложняли то, что должно быть предельно ясным, создавая проблемы, которые нельзя просто разрубить клинком. *** В тот же вечер он пришёл к Эрвину. Не для спора — он уже прокрутил разговор в голове. Остановился у стола, руки держал свободно. — Почему ты мне не сказал? Эрвин не уточнил, о ком речь. Не сделал вид, что не понял. — Не видел необходимости. Пока это не затрагивало корпус. — Я понимаю логику. Но я узнал в ущелье. Не тем способом, которым такие вещи должны вскрываться. — Понял, — сказал Эрвин. И, помолчав: — Дальше — столица. Что тебя беспокоит? Леви посмотрел на карту, на линию за стеной Мария. — Дорн. Это не тот, кто отступит, потому что дочь выросла. Если захочет вернуть контроль — найдёт способ. И ты разрешил ей ехать к нему одной. Тон ровный. Не обвинение — требование ясности. — Я принял её решение, — сказал Эрвин. — Она пришла сама. Я не стану превращать командира разведки в человека, которого ведут за руку, только потому что нам так спокойнее. — Он выдержал паузу. — Если он попробует забрать её «по праву», он столкнётся не с девочкой, которую когда-то знал. А с командиром разведки. И со мной. Леви молчал секунду. — А если удар пойдёт не по ней в лоб, а по корпусу? — Тогда это уже наше дело, — сказал Эрвин. — И мы войдём во дворец с одним ответом на всех. Не с тремя. Плечи Леви едва заметно отпустило. Совсем немного. Ему нужно было услышать именно это — не «она разберётся», а «мы понимаем, чем это может обернуться». — Я вмешаюсь, если это начнёт бить по корпусу, — сказал он у двери. — Я рассчитываю, что ты поймёшь, когда наступит такой момент. И не сделаешь хуже. Леви вышел. *** Утро отъезда пришло серым. Свет лёг на двор, на утоптанный снег, на лошадей, которых выводили к воротам. Под копытами хрустело до льда. Конюхи работали быстро, почти без слов — в том ритме, когда отъезд не считают событием, потому что в Разведкорпусе любое событие слишком легко становится последним. Леви стоял у окна, опираясь пальцами о холодный подоконник. Внизу из казармы вышла Эмили. С дорожной сумкой через плечо, в плаще, который лёг на неё как продолжение движения, а не защита от ветра. Она шла без спешки и без колебаний — как идут те, кто давно перестал ждать, что кто-то подхватит ношу или хотя бы спросит, не тяжело ли. Она проверила подпругу, провела ладонью по седлу и поднялась легко, без чужой помощи. Ветер бросил выбившиеся волосы ей на лицо; она откинула прядь, не задумываясь. Что-то коротко сказала конюху. Тот кивнул. Она тронула лошадь к воротам. За спиной, на стуле, висел парадный костюм — чистый, выверенный, чужой до отвращения. Тёмная ткань, блестящие пуговицы; рядом — отполированные почти до зеркала сапоги. Дворец. Зимнее собрание. Люди, которые годами не видят крови и всё равно говорят о порядке так, будто держат его на плечах. Для которых безопасность — не то, что вырывают зубами за стенами, а слово, удобно лежащее на столе рядом с серебром. Он ненавидел это общество. За гладкие разговоры поверх чужих смертей. За отполированные сапоги на фоне людей, срывающих ногти в попытке зацепиться за жизнь. Леви снова посмотрел в окно. Эмили почти выехала на дорогу. Плащ тянулся за ней тёмной линией. На повороте она подняла голову — не к штабу, не к окнам, просто вперёд, как проверяют путь, прежде чем выбрать его окончательно. И по тому, как она не оглянулась, он понял то, чего не хотел называть: она вернётся уже другой. Проще было бы списать это на заботу о корпусе. Он уже пробовал. Работало недолго.