Пока ты рядом. Attack on Titan AU

Сборы в столицу заняли меньше времени, чем Эмили хотела бы. Вещей у неё было немного — она давно привыкла обходиться малым, и это оказалось одной из немногих привычек, которые корпусу не пришлось в ней ломать. Форма, выглаженная с утра. Бумаги к зимнему собранию, перевязанные бечёвкой. То немногое, что берут не по необходимости, а потому что не могут оставить. Она открыла нижний ящик — и пальцы сами нашли его прежде, чем она увидела. Флакон. Маленький, гранёный, с притёртой пробкой. Единственное, что она вынесла из того дома, кроме поддельного имени. Эмили подержала его в ладони, не открывая. Потом всё-таки ослабила пробку и поднесла к лицу. Запах был едва уловимый — цветочный, старый, почти выдохшийся за все эти годы. Он не заполнял комнату. Он оставался где-то у самой кожи, у воротника, в волосах — так, как когда-то оставался на матери. И этого хватило. Комната казармы выцвела, отступила, и на её место поднялось другое — то, что Эмили обычно не пускала к себе сама. Дом. *** Дом был не местом для жизни, а собственностью фамилии. Ковры здесь сжирали звуки, шторы отсекали свет, а прислугу выдрессировали не отсвечивать. Эмили тоже была лишь частью интерьера: её по расписанию кормили и наряжали, но никому не было дела до того, что она думает. Отец почти не участвовал в её жизни. Не в том смысле, что редко бывал дома: он мог находиться в соседнем крыле, за одной дверью, и оставаться дальше любой стены. Она жила рядом с матерью. Мать пахла этими самыми духами. Эмили запомнила его не носом — памятью, как запоминают голос. Мать умела смеяться тихо — не от страха, а чтобы не тревожить. Эмили помнила, как та заплетала ей волосы, поправляла выбившиеся пряди и говорила так, словно это самое важное на свете: — Ты похожа на него. В детстве Эмили радовалась этим словам. «Он» звучало значительно. Если она похожа — значит, он когда-нибудь посмотрит. Только много позже она поняла, что и здесь её не увидели: мать, любя, разглядела в ней отца, а не её саму. Отец почти всегда был с Ником. Старшим. Тем, кому по логике дома прощали громкость и капризы, кого учили говорить так, чтобы слушали, и не сомневаться. А Эмили была рядом — в тени, в ожидании, в попытках стать удобной. Когда мать заболела, дом сначала сделал вид, что ничего не происходит. Появились врачи. Простыни стали менять чаще. Разговоры в коридорах стали глуше. У служанок краснели глаза, но они продолжали улыбаться, словно были обязаны. Болезнь не выглядела красиво. Это была не «слабость» — это было то, что медленно пожирает человека изнутри, не спрашивая, заслужил ли он. Мать худела так, точно её вычёркивали из мира по частице. Кожа стала почти прозрачной, руки — тоньше, голос — тише. Один момент потом годами возвращался к Эмили. Мать лежала, и в комнате было слишком светло. Эмили держала её за руку, а мать пальцами — медленно, словно сил осталось ровно на одно движение, — провела по её волосам. — Ты умница, — сказала она. Эмили кивнула, сжав губы так, точно одним этим могла удержать человека. И мать добавила, всё так же мягко, будто речь шла о погоде: — Он просто... не умеет иначе. Тогда Эмили не поняла, что это оправдание. Ей показалось — объяснение. А объяснения всегда оставляют надежду. Через несколько дней мать умерла. Комната опустела так, словно из неё вынули воздух. На похоронах отец не плакал — он смотрел на могилу, как ставят точку в документе. Ник держался, как учили: лицо вверх, губы собраны. А Эмили не могла оторвать взгляд от земли, которую кусками бросали на крышку. Ей казалось: стоит моргнуть — и мать исчезнет окончательно. Так и вышло. После её смерти дом не стал скорбеть — он просто закрыл дверь. Комнату матери оставили нетронутой: шторы, книги, мелочи на туалетном столике — всё ждало, что хозяйка вот-вот вернётся. Но дверь заперли на ключ. Никто не входил туда «по делу», никто не говорил об этом вслух. В доме просто появилась закрытая комната, существовавшая как запрет. Иногда Эмили всё равно туда пробиралась, когда была уверена, что её не увидят. Стояла в тишине, ничего не трогая, не сдвигая даже мелочи. Воздух там был другим. Не теплее, не светлее — знакомее. Единственное место в доме, где не нужно было быть «правильной». После смерти матери отец перестал замечать её совсем. То немногое, что было раньше — короткое «как дела», редкий взгляд на проходе, — исчезло, словно кто-то вырезал это из распорядка. Её передали гувернантке — старой женщине с острыми пальцами и сухим голосом. Та не била открыто; в таких домах бьют иначе. Холодом. Замечаниями при чужих. «Не так». «Неподобающе». «Как мальчишка». Она поправляла Эмили за подбородок, точно двигала куклу, и в каждом прикосновении читалось: ты — неудобство. Эмили быстро поняла: любовь тут не выдают по факту родства. Её надо заслужить. Или хотя бы заслужить внимание. И она выбрала единственное оружие, какое было у девочки без права голоса. Она стала учиться. Старательнее, быстрее, жаднее, чем от неё ждали. Читала книги из отцовской библиотеки — сначала из любопытства, потом из упрямства, словно это был единственный мост к человеку, который стоял рядом и не видел её. Она читала отчёты, оставленные на столах. Её не интересовала красота слов — её интересовало, как мыслит отец. И она научилась слушать. Это оказалось проще, чем хотелось признавать: в доме никто не ждал, что девочка будет слушать. Девочек не считают угрозой. Девочек считают фоном. Отец брал Ника в королевский дворец, в полицию, в здание суда — туда, где собирались те, кто решал; иногда «чтобы не мешалась», брал и Эмили. Она садилась в конце, делалась как можно меньше и смотрела, как отец держит спину, как меняется его лицо перед теми, кого он уважает. Училась у него сразу как у врага и как у ориентира. Ник это ненавидел. Он видел, что она ловит смысл там, где он ловит лишь настроение в комнате. Выгнать её он не мог — зато мог ломать словами. — Стараешься, как собачка, — бросил он ей однажды на обратном пути. — А он даже не смотрит. Эмили делала вид, что не слышит. Она до последнего верила: если станет умнее, полезнее, лучше Ника — отец хотя бы заметит. Скажет хоть что-нибудь, что будет значить: ты существуешь. Реальность обошлась с ней жёстче. Позже она поняла, в чём была её ошибка. Она думала, что отец её не видит, — и что нужно стать заметнее. Но он видел. Просто не там, где она искала. Её учили держать спину, опускать глаза в нужный момент, улыбаться так, чтобы улыбка ничего не выдавала. В детстве она принимала это за воспитание, положенное всем в таких домах. Только годами позже сложила иначе: её не воспитывали — её готовили. Доводили до товарного вида, как доводят вещь перед тем, как выставить подходящему покупателю. У отца были планы. У отца всегда были планы. И в них она занимала ровно одну строчку — не как дочь, а как актив, который однажды пустят в дело, чтобы фамилия поднялась ещё на ступень. Он не растил ребёнка. Он хранил вложение. И его равнодушие было не пустотой, а способом хранения: не трогать, не портить, не давать лишних мыслей — пока не придёт время обменять. Ник понял это раньше неё. — Тебя уже пристроили, — обронил он однажды, между делом. — Просто знать тебе пока рано. — Куда? — спросила она. Он усмехнулся. — Туда, где от тебя наконец будет хоть какой-то толк. Имени Ник не назвал. И это было хуже всего: её будущее уже выбрали, а ей не полагалось даже знать, кому её отдадут. Тогда она не сложила это до конца. Поняла одно: где-то решают её жизнь, и её мнение в этом решении не значится. Был день, который память хранила отчётливее прочих. Она выбрала момент, когда отец вернулся поздно и в коридоре не осталось ничего, кроме света ламп и её дыхания. Ждала у двери кабинета. Руки вспотели, но она держала их сложенными, как учили, и повторяла про себя то, что собиралась сказать, — готовилась, как к бою. Отец вошёл, не поднимая головы. Заметил её, только почти пройдя мимо. — Что ты здесь делаешь? Голос усталый, раздражённый. Не злой. Просто чужой. Эмили достала из-за пазухи книгу — одну из тех, что читала в его библиотеке, открыла страницу со своими карандашными пометками. Показала почти как доказательство: я понимаю. — Я читала... Я хотела спросить о вашем докладе. Там были цифры, и— Отец поднял руку — жест, останавливающий без крика. Лицо стало жёстче. Не яростным — уставшим от необходимости объяснять очевидное. — Ты всего лишь девчонка, — сказал он. Слова прозвучали буднично. От этого было только хуже. — Я... — начала она, но голос стал тоньше, и она тут же возненавидела этот звук. — Не лезь туда, куда тебя не просят, — продолжил он. — Хочешь чем-то заниматься — занимайся тем, что положено. Танцы. Платья. А службу и политику оставь мужчинам. Они разберутся без тебя. Кровь ударила ей в лицо. Она стояла с книгой в руках и впервые ясно поняла: дело не в том, что «рано», и не в том, что нужно ещё доказать. Перед ней была стена. Её место в семье не определят когда-нибудь потом. Его уже определили. Отец повернулся к двери кабинета. Для него разговор закончился. Эмили осталась в коридоре с книгой в руках. Лампа над ней потрескивала, и этот звук почему-то казался единственным живым. Сначала пришло онемение. Потом стыд — за то, что принесла ему доказательства, как нищенка приносит монету и просит, чтобы её заметили. И только потом — ярость. Тихая, плотная. Даже не на него — на себя, за то, что верила. А где-то глубже возникло то, что позже изменит её жизнь: если в этом доме она всегда будет лишней, нужно уйти туда, где ценность определяют делом, а не фамилией. Тогда это была даже не мысль. Просто первая трещина в стене, которую она потом расширит до самой двери. Пробка тихо щёлкнула, вставая на место. Эмили вернулась — в казарму, в холод, в выглаженную форму на краю койки. Флакон всё ещё лежал в ладони, тёплый от её руки. Она убрала его к бумагам — туда, что едет с ней. В столицу. Над узким умывальником висело мутное зеркало. Эмили подошла, не думая, и поймала в нём своё отражение: собранные волосы, прямая спина, шрам, делящий щёку. Та самая осанка, которую вбивали в неё в доме — «держи спину, опусти глаза». Руки сами потянулись поправить воротник знакомым, заученным с детства движением. Она остановила их на полпути. Раньше столица означала одно: спрятаться, не попасться, не поднять взгляд в ненужный момент. Раньше она бежала — от дома, от фамилии, от чужого решения отдать её кому-то, чьего имени ей даже не назвали. Сейчас, глядя в мутное стекло, она поймала себя на другом. В ней не осталось больше той девочки с книгой в коридоре. Она сделала себя сама — заново, без них. И впервые мысль об отце поднимала не только страх. Под ним, глубже, шевелилось что-то жёсткое и почти злое: пусть смотрит. Пусть увидит, во что превратилось вложение, которое он собирался тихо обменять, не спросив.