Глава 45. Состав
12 июня 2026 г., 20:32
Свёрток она так и не переложила. Он остался в кармане брюк, сложенный в несколько раз, — незаметный на ощупь и слишком заметный в мыслях.
Эмили стояла у окна на втором этаже дольше, чем собиралась. Во дворе таял последний серый снег: по краям плаца лежали мокрые осевшие полосы, с водостоков капало часто, с металлическим упрямым звоном. Земля у конюшни размякла, колеи потемнели от воды. Холод отступал шаг за шагом, неохотно, но теплом это ещё не было. Смотрела она вниз, а думала не о дворе.
— Долго ты ещё собираешься сверлить его взглядом? — спросил за спиной Гейл.
Эмили обернулась. Он стоял у стены, держа под мышкой свёрнутые листы. Усталость уже была на нём видна, но держался он собранно.
— Двор? — спросила Эмили.
— Двор, окно, собственные мысли. Выбери сама. — Он подошёл и встал рядом.
Несколько секунд молчали. Внизу двое солдат спорили из-за тюков с фуражом, из кузни донёсся звон железа.
— Что случилось? — спросил Гейл.
— С чего ты решил, что что-то случилось?
— С того, что вижу тебя у этого окна второй раз за утро. — Он пожал плечом. — У тебя не выходит делать вид, что всё в порядке, как у Феликса. Тот засыпал бы всех шутками, и половина поверила бы. А ты начинаешь думать с таким лицом, что хочется проверить, не горит ли где-нибудь рядом склад.
— Надеюсь, что не настолько плохо.
— Не настолько. Пока. — Он помолчал. — Если дело не под рапорт, скажи хотя бы в общих чертах. Две головы лучше.
Эмили снова отвернулась к двору.
— Допустим, у меня в руках вещество, а я не понимаю, что это и как оно работает. И не знаю, с чего подступиться.
Гейл ответил не сразу.
— Опасное?
— Возможно.
— Тогда это точно не ко мне.
— Это я уже поняла.
Он склонил голову, разглядывая её внимательнее.
— Феликс бы сунул это в рот и решил, что так быстрее всего выяснить. Если бы выжил, потом ещё неделю рассказывал бы, как героически пострадал ради науки. — Эмили усмехнулась. — А Хандже сначала вынесла бы всем мозг своими догадками, потом заперлась бы в лаборатории и не вышла, пока не поняла бы, с чем имеет дело.
Эмили медленно повернулась к нему. Гейл это заметил.
— Можешь не объяснять. Но если вопрос в том, как узнать, что это за вещество, ответ у тебя под носом.
Ответ и правда был очевиден. Просто она слишком долго ходила по кругу, не желая делать следующий шаг.
— Спасибо.
— Этого мало.
— А чего ты хочешь?
— Чтобы в следующий раз ты не исчезла, когда нас опять закопают в бумагах.
— Это уже ближе к вымогательству.
— Зато без лишней вежливости.
Он отошёл от окна и, не оборачиваясь, добавил:
— И если это всё-таки что-то опасное, не неси Феликсу. Он воспримет это как личный вызов.
Эмили проводила его до поворота и пошла в лабораторное крыло.
Хандже она нашла не сразу: сначала пустой стол с банками и грязными пробирками, потом дверь, из-за которой доносился раздражённый шорох бумаги. Через минуту Хандже вышла сама — взъерошенная, с журналом в руке и карандашом за ухом.
— Если это ещё один человек из полиции, я занята до конца столетия. — Потом увидела Эмили и замолчала.
— Это я.
— Только не говори, что пришла с отчётами. Я сегодня видела больше бумаги, чем крови, а это уже ненормально.
— Я не по отчётам.
Хандже уловила тон и перестала улыбаться.
— Тогда слушаю.
Эмили достала из кармана сложенный лист и положила на край стола.
— Мне нужно, чтобы ты кое-что посмотрела. Неофициально.
— Это уже звучит так, будто мне придётся пожалеть.
— Возможно.
— Люблю честность с утра. — Хандже покосилась на листок, не торопясь брать. — Что это?
— Часть таблетки.
— И ты несёшь мне это в бумажке из кармана брюк? — Она качнула головой. — Иногда мне кажется, что вы все сговорились довести меня раньше титанов.
Но бумагу всё-таки взяла. Развернула осторожно, поднесла к свету, посмотрела на синюю крошку, прищурилась.
— Цвет занятный. Не яд?
— Не знаю.
— Ты решила пойти самым коротким путём и отравить военную полицию? Искушение понимаю, метод не одобряю.
Эмили промолчала.
— Ладно. Шутки в сторону. — Хандже подняла на неё глаза. — Ты хочешь узнать, что это, и при этом не хочешь шуметь.
— Да.
— А Леви знает?
— Нет.
— Эрвин?
— Нет.
Хандже несколько секунд смотрела на неё, потом сложила бумагу обратно.
— Понимаешь, что если это серьёзно, я не стану хранить твою тайну только потому, что ты пришла без рапорта?
— Понимаю.
— И всё равно пришла.
— Да.
— Отлично. Именно так обычно и начинается что-то очень неприятное. — Она убрала свёрток в карман халата. — Я посмотрю. Но сразу: если там окажется что-то опасное, право решать, кому об этом говорить, я оставляю за собой.
— Я понимаю.
— Очень надеюсь.
Проверить быстро не вышло. Хандже дважды дёргали в лаборатории, потом снова полезли с журналами, под конец кто-то перепутал подписи на банках с образцами. Эмили попробовала занять себя работой, но всё чаще ловила себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре.
Хандже нашла её ближе к вечеру — Эмили как раз выходила из пустеющей комнаты снабжения с ведомостью в руках.
— У тебя, похоже, интересные знакомства.
Эмили обернулась. Хандже стояла в проходе с тем лицом, которое у неё бывало нечасто: без шума, без бегущей впереди мысли, без полушутки наготове.
— Пойдём.
В лаборатории пахло спиртом, нагретым металлом и чем-то горьким, въедливым. На дальнем столе под лампой стояли две стеклянные чашки, тонкая игла, лист с пометками и та самая бумажка — развёрнутая, расправленная. Хандже закрыла дверь локтем.
— Где ты это взяла?
— Не могу сказать.
— Можешь.
— Могу, но не сейчас.
Хандже смотрела на неё долго. Потом сняла карандаш из-за уха и ткнула им в край листа.
— Я не аптекарь и под присягой это не повторю. Но скажу, что вижу. Это не то, чем поддерживают бодрость перед ночной сменой. Основа похожа на морфиновый ряд — только с ней повозились дальше, переработали, усилили. — Она говорила ровно, по-деловому, как человек, привыкший называть вещи их свойствами, а не именами. — Такое глушит боль, даёт расслабление, эйфорию, потом — вялость или, наоборот, злость, когда отпускает. И тело к нему привыкает быстро. Очень быстро. Тот, кто на этом сидит, со временем уже не выбирает, принимать или нет.
Эмили почувствовала, как пальцы сами сжались на краю стола. Хандже это заметила.
— Это не «что-то странное». Это серьёзная вещь. — Она помолчала. — Откуда оно — не спрашивай. Я могу сказать, что это и что оно делает с человеком. Но не кто его варит и откуда возит. Это не моя часть.
Эмили смотрела на лист. Значит, так. Ни лекарство, ни случайность, ни её разыгравшаяся подозрительность — то, что Ник закидывал в рот с привычностью, от которой холодело, имело имя где-то там, наверху, и цену, которую платят телом.
— Если на этом сидит кто-то из твоих знакомых — плохо, — сказала Хандже, наклонившись чуть вперёд. — Если кто-то из корпуса — хуже. А если это не случайная находка, а то, что уже ходит по рукам, об этом надо говорить выше.
— Пока нет.
Хандже выпрямилась.
— Очень плохой ответ.
— Знаю.
— Тогда зачем ты вообще пришла?
— Чтобы знать, с чем имею дело.
— Теперь знаешь.
— Не всё.
— Достаточно, чтобы не молчать, — отрезала Хандже.
Эмили помолчала, подбирая слова тщательнее обычного.
— Я не могу сейчас сказать тебе всего. И не могу вынести это выше сегодня.
— Потому что это личное?
— В том числе.
— Ненавижу «в том числе».
— Мне нужно немного времени.
Хандже смотрела на неё так, будто пыталась понять, где кончается упрямство и начинается расчёт.
— Ты просишь прикрыть тебя?
— Я прошу пока не говорить никому. Ни Эрвину, ни Леви.
— Ты очень странно выбираешь людей, у которых просишь такие вещи.
— Знаю.
Тишина продержалась несколько секунд. Где-то на дальнем столе капнула вода в стекло. Хандже отвела глаза первой.
— Хорошо. Но только пока. Пока тут все носятся с полицией, у меня есть повод не поднимать это немедленно. — Она ткнула карандашом в бумагу. — И ещё раз: это серьёзно. Если ты держишь рядом человека, который на этом сидит, ты рискуешь сильнее, чем, наверное, понимаешь.
— Я не держу его рядом.
— Тогда это он держится рядом с тобой. Что, честно говоря, ещё хуже.
Эмили не ответила.
— Иди. Пока я не передумала и не пошла к Эрвину сама.
У двери она остановилась.
— Спасибо.
— Не благодари заранее, — сказала Хандже, уже склонившись к столу. — Я ещё не решила, насколько на тебя злюсь.
В коридоре было тише, чем днём. Эмили спустилась на половину пролёта и остановилась у узкого окна. Во дворе сгущались сумерки, на мокрой земле темнели свежие следы сапог, с крыши всё так же ровно капало.
Ник зависим. И полиция не просто знает об этом — она живёт вокруг этого, как живут вокруг привычной грязи: передают, задерживают, договариваются, прикрывают, злятся не на саму дрянь, а на сбои в её движении. А если знает полиция — знает и отец.
Именно сейчас логичнее всего было пойти к Эрвину: положить остаток таблетки на стол, пересказать разговор с Хандже, назвать Ника — и дождаться, пока из этого сделают часть общей доски, уже не её личное дело. Эмили постояла, чувствуя под ладонью холодный камень подоконника. Потом отняла руку.
Слишком многое в этой линии было её собственным — тем, что отец с Ником всегда считали семейным правом: распоряжаться, устраивать, прятать, передавать друг друга как имущество. Отдать это наверх сегодня значило снова отдать кому-то решать за неё. А у неё впервые за долгое время в руках было не только больное знание, но и рычаг. Не полный и не безопасный, но свой.
Она пошла дальше по коридору, уже зная, что будет смотреть на Ника иначе — не как на брата и не как на старую угрозу в правильной форме, а как на человека со слабым местом и теми, кто это слабое место покрывает. И если раньше они с отцом подбирались к ней, не ожидая ответа, то теперь ответ у неё появился.
