Пока ты рядом. Attack on Titan AU

Штаб устал от чужого присутствия так, будто полиция ходила по коридорам уже неделю, хотя не прошло и двух дней. Вслух об этом почти не говорили. Просто срывались на мелочах раньше, чем успевали себя поймать. Дежурный у лестницы второй раз за утро потребовал предъявить уже показанный допуск. Кто-то из младших свернул не в тот коридор с охапкой бумаг и получил выговор резче, чем заслужил. Хандже Эмили услышала раньше, чем увидела. Та шла к кабинету Эрвина так быстро, что двое новобранцев с кипой журналов едва успели вжаться в стену. — Нет, вы только представьте, — бросала она в пространство перед собой. — Он крутил банку с образцом в руках, как безделушку с рыночного лотка. Я ждала, что он сейчас постучит по стеклу ногтем. Эмили пропустила её у поворота. Хандже резко выдохнула, качнула головой. — Если они ещё раз войдут в лабораторию без меня, я перестану отвечать за последствия. — Что нашли? — Пыль, бумагу и собственную уверенность. Им не находки нужны. Они трогают всё, до чего дотянутся, чтобы посмотреть, где мы начнём нервничать. — Она прищурилась, словно только теперь заметила, кому говорит. — Ты бодрее, чем вчера. — Просто спала дольше обычного. Хандже хмыкнула, но развивать не стала. — К полудню доберутся до малой комнаты у архива. Если до этого я никого не удушу. И ушла дальше, так же быстро, не оборачиваясь. К полудню у двери малой комнаты уже стояли двое из людей Ника — те, что держались при нём на зимнем собрании. Один высокий, темноволосый, с лицом, которое с детства приучили ничего не выражать. Второй светловолосый, с выхоленной открытостью, что держится на уверенности: тебе всё равно не ответят так, как хочется. Светловолосый заметил её первым и улыбнулся — нешироко, так, что придраться было не к чему, а ударить хотелось. Ник вышел из комнаты сам, словно ждал её появления. Положенная форма, раскрытая папка в руках, на лице почти приветствие. — Надеюсь, вам нечего скрывать, командир Блэк. — Документы в вашем распоряжении. Столько, сколько согласовано. Он медленно закрыл папку. — Это мы ещё проверим. — Проверяйте. — Эмили даже не посмотрела на его людей и пошла дальше, не меняя шага. Он не окликнул. Только негромко фыркнул вслед — так, чтобы она услышала. День тянулся вязко. Полицейские ходили из помещения в помещение, брали журналы, требовали сводки, задавали вопросы в той форме, которая не даёт повода поставить человека на место сразу. Леви мелькнул дважды: один раз коротко остановился у двери малой комнаты, сказал что-то одному из них и ушёл; второй — у снабжения, одним движением заставил младшего из полиции убрать локоть с маркированного ящика и встать прямо. С Эмили он не заговорил ни разу. Дело было не в отстранённости — он просто делал своё, как всегда, без лишних слов. Только к сумеркам движение вокруг архива стало редеть. К этому часу Эмили успела свести сводки по подразделению и дважды переписать одну строку, потому что мысль соскальзывала не туда. За окном стягивался ранний серый холод, в штабе пахло бумагой, воском и усталостью. Когда она снова вышла к лестнице, люди Ника покидали крыло. Тёмный прошёл, не глядя. Светловолосый задержал на ней глаза, опять с той мягкой ненужной улыбкой, сказал что-то напарнику, и оба свернули вниз. Эмили дождалась, пока их шаги стихнут, и пошла к малой комнате. Дверь была не заперта. Ник стоял у окна спиной к ней. На столе — раскрытые досье, журналы, вынутые из папок листы. В сумеречном свете комната казалась теснее, чем днём. — Я уж думал, ты не придёшь, — сказал он, обернувшись не сразу. — Не переоценивай свою значимость. — Эмили вошла и закрыла дверь. — Вот это уже больше похоже на тебя. — Он усмехнулся, оттолкнулся от подоконника, подошёл к столу и вытянул из стопки один лист. — Кстати. Твои растеряхи обронили. — Он протянул его ей через стол: сводка расхода газа, та самая, которой не хватало в журнале Тео. — Затерялась у нас в бумагах. Бывает. Я подумал — верну лично. Чтобы ты понимала: что попадает ко мне, я возвращаю, только если сам решу. Эмили взяла лист, не меняясь в лице. Смысл был прозрачен и без пояснений: он мог сделать так, что у её человека появятся проблемы, и так же легко их убрать. Не нашёл нарушение — создал повод. Это было хуже прямой угрозы, потому что показывало метод. — Учту, — сказала она и сложила лист. — Уж постарайся. — Он обошёл стол, не спуская с неё глаз. — Ты как всегда слишком много на себя берёшь, сестра. — Тогда объясни, зачем я вам вообще нужна. Если вы с отцом так хотели от меня избавиться. Угол его рта дёрнулся. — Избавиться? Нет. Ты опять всё понимаешь удобно для себя. — Он чуть пожал плечом. — Наша цель — не ты. Разведкорпус. А ты — незакрытый хвост, который сорвал отцу больше планов, чем сам понимает. Он произнёс это лениво. От этого ударило сильнее. — Каких планов? — Тех, в которых ты должна была наконец принести пользу. — Он остановился, глядя ей в лицо. — Тебя ведь почти пристроили. Удачно — так, как тебе и не снилось. После такого союза ты перестала бы быть проблемой: сидела бы где положено и улыбалась, когда требуется. А ты сбежала за стену, к идиотам в плащах. — Голос на секунду стал тише. — Ты так и не поняла, от чего отказалась. И кому этим перешла дорогу. Не прямой ответ. Не имя. Но достаточно, чтобы по спине прошёл не холод даже, а что-то жёстче — память о клетке, которую для неё уже строили, не спрашивая. — Тогда мне, видимо, повезло, — сказала Эмили, не отведя глаз. — Это ты называешь везением? — Он хмыкнул. — Подыхать за стенами рядом с такими же. Она могла бы ответить резко. Но смотрела сейчас на его руки. Правая дрожала — едва заметно, мелко, раздражённо, словно тело не поспевало за спокойствием, которое он держал на лице. Ник перехватил её взгляд и разозлился — это было видно по челюсти, по дёрнувшемуся плечу. Он отвернулся к окну, достал из внутреннего кармана металлический футляр, открыл большим пальцем, вытряхнул на ладонь таблетку и закинул в рот с такой привычностью, что сомнений не оставалось: не первый раз и даже не сотый. Та же таблетка, что на террасе во дворце. — Не припомню, чтобы ты раньше чем-то болел, — сказала Эмили прежде, чем решила, стоит ли. — Не твоего ума дело. И вот тут маска поехала. Не злость — на одну секунду в нём проступило что-то другое: торопливое, почти просительное, как у человека, который боится, что отнимут. Он на миг сжал футляр в кулаке, будто проверяя, на месте ли, и только потом сунул обратно в карман. Заметил, что она это видела, — и от этого выпрямился слишком резко, собрал лицо заново слишком быстро. — Для общего тонуса, — сказал он ровнее, чем был. — В вашем бумажном хламовнике и здоровый задохнётся. Эмили молчала. На террасе всё ещё можно было списать на злость, на вино, на вечер. Теперь — нет. — Мы тебя и без бумажек возьмём, — сказал Ник, шагнув к двери. — Ты думаешь, что можешь прятаться за форму, за корпус, за своих новых людей. Напрасно. И передай им, чтобы поменьше нервничали. Выглядит жалко. Он ждал реакции. Не дождавшись, вышел. Дверь закрылась без хлопка. На подоконнике, где он стоял, осталась тонкая синяя крошка. Почти пыль. Её можно было бы не заметить, если бы Эмили уже дважды не видела ту же таблетку в его пальцах. Она подошла, оторвала уголок от пустого края одного из лежавших на столе листов и осторожно смела на него синюю крошку — не касаясь пальцем. Сложила, спрятала во внутренний карман брюк. Только тогда выпрямилась. Перед ней был уже не только брат, который любит унижать и мстить, и не просто сын Питера Дорна с доступом в штаб. Он был расшатан — и прикрывал это хуже, чем думал. Их цель — корпус, не она; правду он использовал как нож, чтобы резать там, где больнее. Но теперь и у него обнажилось место, по которому при случае можно ударить в ответ. *** С этого дня Эмили перестала спорить с Ником даже мысленно. Она за ним наблюдала. Не навязчиво, не так, чтобы бросалось в глаза, — но старалась не выпускать из вида. Где задерживается дольше нужного, с кем говорит, в какие моменты срывается и как быстро потом натягивает обратно гладкую маску. Он слишком резко переходил из одного состояния в другое. Утром мог накричать на человека из-за неверно поданной папки так, что тот бледнел. Через час стоял в коридоре с тем спокойным лицом, что носил при посторонних, и говорил вальяжно, лениво, словно ничего не было. Пальцы то дрожали на пустяках, то он держался с расслабленной уверенностью, которую она знала с детства: та всегда означала либо готовую подлость, либо ощущение собственной неуязвимости. Возвращаясь из столовой, она снова заметила невысокого полицейского из новых людей Ника — того, что держал локти прижатыми к телу и двигался с суетливой осторожностью человека, привыкшего носить при себе то, что лучше не показывать. За день он мелькал по углам уже не первый раз. На этот раз Эмили не прошла мимо — повернула и тихо пошла следом, держась поодаль. Он свернул в лестничную нишу, куда без дела не заходили. Подойти вплотную и остаться незамеченной было нельзя, поэтому Эмили остановилась за выступом стены, дальше, чем хотелось бы. Большую часть разговора она упустила — расслышала только обрывки, уже к концу. — ...Ник уже всё решил, — донёсся вполголоса голос светловолосого, резкий, без обычной улыбки в интонации. Сиплый шёпот в ответ. Из него — одно слово: — ...задержки... — Сказано же. Всё сдвинут, как надо. Снова шёпот, нервнее. И ещё одно: — ...поставки... — Не здесь, — оборвал светловолосый. Этого хватило. Эмили отступила за угол раньше, чем кто-то из них мог её заметить. Поворот вышел слишком резким — на выходе из прохода она едва не налетела на Леви. Он перехватил её за предплечье прежде, чем она ударилась бы плечом о стену. — Куда так несёшься? — Вспомнила, что оставила бумаги не там. Он не разжал пальцев сразу. Спокойствие в его лице уже не значило, что он поверил. — И ради этого ты летишь по коридору, будто объявили тревогу. — Бывает. Прозвучало неубедительно даже для неё. Он отпустил руку, но не ушёл сразу — посмотрел мимо неё, в сторону коридора, откуда она выскочила, потом снова на неё. — Смотри под ноги, — сказал он. И пошёл дальше. Без допроса, без лишних слов. Именно поэтому раздражение кольнуло сильнее, чем если бы он вытряхивал из неё объяснение на месте. Он заметил. Не всё. Но достаточно. Эмили постояла ещё, чувствуя на коже след его пальцев сквозь рукав, дождалась, пока он скроется за поворотом, и пошла дальше. Белый свёрток. Задержки. Поставки. «Ник уже решил». Слов было мало, чтобы идти к Эрвину, и уже слишком много, чтобы считать мутные дела Ника случайностью. Остаток дня она держалась тише обычного. Ник попался ей на глаза трижды, и каждый раз был другим: раздражённым до сжатой челюсти; удивительно собранным; почти вялым, с тяжёлой медлительностью, которую прикрывал насмешливым тоном. К вечеру в кармане лежала крошка, в голове — обрывки чужого разговора, а в штабе всё так же звякала посуда, и где-то внизу спорили из-за ключей от кладовой. Жизнь шла своим чередом — и оттого, что под этим обычным ходом уже что-то гнило, Эмили смотрела на неё с особенной внимательностью. То, что отец и Ник пришли не за бумагами, она знала и раньше. Новым было другое: теперь у этой линии появилась трещина не только с её стороны.