Пока ты рядом. Attack on Titan AU

В медчасти пахло спиртом, мокрой шерстью и железом. Таз с розовой водой стоял у входа, и кто-то менял её недостаточно часто — вода успевала потемнеть прежде, чем её выносили. По полу тянулись смазанные следы: натащили грязи и крови с улицы, и теперь никто не убирал, потому что убирать было некогда и незачем. На лавках, на тюфяках, прямо на расстеленных плащах лежали люди. Стонали, дышали, молчали. Врач у дальнего стола уже не объяснял ничего и никому — просто работал, быстро и сухо, и по тому, как он перестал смотреть людям в лицо, было ясно, сколько он сегодня уже потерял. Где-то в углу кто-то звал человека по имени — настойчиво, с раздражением. Зовущий еще не понял, что мертвые не торопятся. Эмили сидела на краю лавки у стены. Её саму ещё не обработали как следует — рассечённый бок, ушибленное плечо, ссадины. Медик подходил дважды, она дважды отослала его к тем, кому хуже. Это звучало разумно. На самом деле ей просто было всё равно. Тело казалось чужим, надетым поверх чего-то, что уже не двигалось. Лину устроили недалеко. Нога стянута и закреплена, плечо туго перевязано. Она нашла Эмили глазами не сразу. — Где Гейл? Эмили не ответила. Лина смотрела на неё ещё секунду, потом медленно закрыла глаза. — Понятно. И всё. Ни крика, ни слёз. Только под закрытыми веками что-то сжалось, и она отвернула голову к стене — не от Эмили, а от того, что теперь придётся нести. Гейл сбил её с гибельной линии. Гейл перерезал трос, тянувший её в пасть. Лина была жива ровно потому, что его больше не было, и она поняла это за один вопрос и один ответ. Эмили поднялась. Стоять было легче, чем сидеть под этим молчанием. Она прошла через медчасть, мимо чужой боли, мимо врача, который не поднял головы, мимо того, кто всё ещё звал мёртвого. Каждый шаг отдавался в боку, и она была почти благодарна этой боли — она хоть как-то держала в теле. Феликса положили в стороне, у окна. Его ещё не перенесли к тяжёлым, и Эмили, увидев это, поняла почему: тяжёлым уже занимались. Феликс был между. Он был очень бледный. Под глазами легла та синеватая тень, которой не бывает у живых надолго. Но, увидев её, он попытался — попытался быть собой. — А я думал... ты занята, — выговорил он. Голос стал тише, чем обычно, и оттого незнакомее. — Командир же. Всех строишь. — Уже построила. — Эмили опустилась рядом на колено. — Лежи. Он помолчал, собираясь с силами на то, что хотел спросить. Она видела, как он собирается, и заранее знала вопрос. — Гейл? Эмили посмотрела на его руку — на бинты, на чужую кровь, засохшую у него под ногтями, ту, что он уже не успеет отмыть. — Нет. Феликс долго молчал. Потом выдохнул — коротко, почти смешком, и от этого смешка у неё что-то надорвалось внутри. — Вот гад. Всё равно первым. — Ты их вытащил, — сказала она. — Медиков. Обоих. Они живы. — Знаю. — Уголок рта дёрнулся. — Видел... как один в грязь нырнул. Некрасиво нырнул. — Он прикрыл глаза, открыл снова, с усилием. — Я красивее. — Красивее, — согласилась Эмили. Он смотрел в потолок, потом куда-то мимо, и дыхание у него пошло реже, с провалами. Он судорожно цеплялся за что-то важное — то единственное, на что имело смысл потратить остаток воздуха. — Скажи Лине... Воздух вышел из него слишком тихо. Он не договорил. Эмили ждала продолжения — следующего слова, следующего вдоха, хоть чего-нибудь. Врач, оказавшийся рядом, наклонился, тронул шею, замер на миг — и выпрямился, не глядя на неё, и пошёл к тому, кому ещё можно было помочь. Вдоха не было. Эмили осталась стоять на колене у лавки. Она всё ещё ждала, что он закончит фразу. «Скажи Лине» — что? Она не узнает. Никогда. Это оказалось хуже любого законченного прощания: оборванная на половине строчка, которую теперь не дописать ничем. Сколько она просидела так, Эмили не знала. Мир вокруг шёл дальше. Кто-то стонал, кого-то несли, врач у дальнего стола сказал что-то резкое помощнику. Звуки доходили, но не складывались в смысл — будто между ней и комнатой натянули мокрую ткань. Потом она встала. Тело сделало это само. И начала работать — потому что работать она умела, а всё остальное сейчас не умела совсем. Она нашла на столе список потерь, начатый кем-то из штабных, и взяла карандаш, чтобы дописать своих друзей. Вписала Гейла. Строкой ниже, не заметив, вписала Гейла ещё раз. Поймала себя на третьей строке, посмотрела на два одинаковых имени и не сразу поняла, что не так. Подошла к тазу вымыть руки. Кровь сходила с пальцев, но из-под ногтей не вымывалась — чужая, въевшаяся, и Эмили тёрла дольше, чем нужно, потом ещё, вода в тазу темнела, а ей всё казалось, что руки грязные. — Где его вещи? — спросила она у проходившего помощника. — Феликса. Ремни, нашивки. Их надо... Помощник что-то ответил, она не расслышала и не переспросила. Ткань на боку темнела, кровь шла снова — несильно, но шла. Эмили этого не чувствовала. Она вернулась к списку, ища, что ещё не сделано, что ещё можно сделать руками, чтобы не оставалось пустого места, куда сразу же затекало остальное. Леви вошёл в этот момент. Он остановился в дверях — обвёл взглядом комнату, и Эмили затылком ощутила, как он всё считывает: список в её руках, таз с тёмной водой, кровь на ткани, лицо, на котором ничего нет. Он понял быстрее, чем она успела сделать вид, что держится. Понял, что это не горе. Что-то опаснее. — Положи карандаш. — Мне нужно закончить список. — Список закончат без тебя. — Он подошёл. — Сядь, Блэк. — Я почти... — Сядь. Пока я не посадил тебя сам. В голосе не было мягкости — была злость, та глухая злость от бессилия, которая у таких, как он, заменяет всё остальное. Эмили посмотрела на него и впервые за этот час по-настоящему увидела человека перед собой, а не пятно в мутной воде. Она не села — но и спорить не стала. Леви забрал у неё карандаш, положил на стол и указал в сторону перевязочного угла за ширмой. Эмили пошла. Там было пусто и тесно — лавка, полка с бинтами. Он усадил её, без слов содрал с бока прилипшую ткань. Она зашипела — и боль вошла резко, ясно, вернула в тело то, что час назад из него ушло. Леви работал молча. Промыл, прижал, начал бинтовать — не нежно, плотно, как делают на поле, где нет времени на бережность. Руки у него были в ссадинах, на запястье — чужая засохшая кровь. И от этого, от его близости, от того, что он был тёплый и живой и единственный устойчивый предмет в комнате, которая всё ещё качалась, — внутри у Эмили что-то сорвалось. Она подалась к нему и поцеловала. Не от страсти. Не от того, что копилось. От пустоты — чтобы хоть на секунду почувствовать, что она ещё здесь, что внутри не выжжено всё дотла, что тело, которое весь день считало чужие смерти, само ещё живое. Леви замер. И прежде чем отстраниться — на грани, едва уловимо — ответил. В нём это тоже было. Он не камень. А потом удержал её за плечи. Не оттолкнул резко — просто не дал приблизиться снова. Твёрдо. — Нет. Эмили моргнула, будто только сейчас поняла, что сделала. — Я... — Не так, — сказал он. Эмили встала, чувствуя, как лицо заливает тяжелая волна запоздалого стыда. Бинт он не успел закрепить до конца, и она прижала его рукой сама. — Спасибо, — сказала она, не своим голосом. — За перевязку. Леви что-то начал — или ей показалось, что начал. Может, хотел сказать ещё. Но не сказал: любое слово сейчас сделало бы только хуже. Эмили вышла за ширму, через медчасть, мимо тазов и списков и того, кто всё ещё звал мёртвого товарища. За дверью она наконец поняла, что дрожит. Не от холода.