crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Auroral storm — геомагнитная буря, вызывающая внезапное усиление яркости и подвижности геомагнитной активности, также известной как полярные сияния.

────────────────────────────────────

Сатору

30 июня 2021 года

— Итак, это означает, что приливная сила эквивалентна абсолютному значению d, умноженному на f (индекс g)… при этом расстояние равно радиусу Шварцшильда… а затем умноженному на расстояние… тогда приливная сила приблизительно равна c в шестой степени, деленному на четыре, умноженное на G в квадрате, умноженное на M в квадрате, и все это умножено на r. Опять же. Да, да, это верно. Сатору поспешно записывает последовательность переменных, бормоча ту самую белиберду, от которой его друзья постоянно закатывают глаза, стараясь ничего не упустить. Страница уже превратилась в хаотичную кашу из формул и рисунков, забитых по краям, но он все-таки умудряется втиснуть последние шаги решения. Полчаса он просидел, скорчившись над этим последним тренировочным заданием, и теперь готов сдаться, пока мозг не прожарился окончательно, провода не перегорели, а схемы не посыпались. — Ладно, — бормочет он, вытягивая руки над головой, пока не чувствует приятный щелчок в позвоночнике. — Приливная сила обратно пропорциональна M в квадрате, меньшие черные дыры дают более сильные приливы, бла-бла-бла. Легкотня. Я точно идеально напишу этот экзамен. — Бросив последний взгляд на ответы, чтобы убедиться, что все сошлось, Сатору с драматичным взмахом захлопывает тетрадь. — Готово. Я гений. Он разворачивается на стуле и перепрыгивает на кровать, тянется за своим Switch, чтобы загрузить Digimon World: Next Order. Веселая, бодрая музыка разрезает тишину комнаты, позволяя Сатору наконец отвлечься от учебы. Он откидывается на подушки и дает напряжению в плечах раствориться, как соль в кипящей воде. Когда игра загружается, его дигимон, изящный Майотисмон, уже ждет его: характеристики высокие, преданность на максимуме. — Ну что, Майо, — бормочет Сатору экрану, ухмыляясь, пока щелкает по меню. — Пошли разнесем парочку новичков. Он включает свой основной плейлист в Spotify в случайном порядке, кладет телефон рядом и насвистывает, ловко управляя персонажем в игре. Битвы с врагами и сбор лута: привычный ритм, доведенный до автоматизма. То, что нужно, чтобы расслабиться и забыть обо всем, что сейчас швыряет ему в лицо его хаотичная жизнь. Через полчаса Сатору бродит по лесной локации в поисках нового дигимона для вербовки, когда один из них бросается ему в глаза. На экране появляется дигимон, смутно напоминающий мышь. Он полностью черный, за исключением фиолетовых пучков на кончиках ушей, хвоста и рук. Сатору смеется, уставившись на Блэк Гатамона, сразу подводя к нему персонажа. — Идеально. Ты прям вылитый Сугуру, только гораздо счастливее. Ты точно идешь в команду. Иди сюда, Сугуру 2.0. На поимку Гатомона уходит больше времени, чем обычно, потому что стоит Сатору подумать о Сугуру, и шлюзы распахиваются, впуская остальные мысли, слонявшиеся по краям сознания. Он бросает быстрый взгляд на телефон рядом, его тянет проверить сообщения, вдруг Сугуру что-то написал после того смайлика, но он знает, что там пусто. И снова начинается уставший внутренний спор, который он затевает с собой каждый раз, как задерживается на этой чертовом эмодзи хоть на секунду дольше. Почему он отправил смайлик? Он мог просто оставить меня на прочитанном и забыть об этом разговоре, верно? Ведь он пытался оттолкнуть меня после всей той ситуации в музее. Но нет, он отправил смайлик в ответ. Что это значит? Сатору закусывает нижнюю губу, сосредоточенно управляя персонажем, пока тот получает урон от Гатомона. Через несколько напряженных минут, однако, существо успешно завербовано, и Сатору набирает в поле имени «Stargazer», улыбаясь. Он отправил смайлик, потому что я ему нравлюсь. Я ему нужен, он действительно меня хочет, но ничего не может с этим сделать, потому что он мой профессор, и он пытается остаться этичным. Хочу ли я вообще с ним встречаться? Сатору ставит игру на паузу, вопрос громко разносится по пещерам его сознания, заполняя пустоты, как песчинки, просачивающиеся в трещины камня. Первая реакция: да, он хочет встречаться с Сугуру. От этого признания слегка кружится голова, и оно приходит к нему слишком быстро, как для человека, который никогда не хотел отношений. Но с фестиваля прошло уже больше двух недель, и больше двух месяцев с момента знакомства и постепенного понимания Сугуру, и то, что поднимается у Сатору внутри, совсем не собирается утихать. Наоборот, после музея все стало только хуже. Сатору не удается выбросить темноволосого мужчину из головы. Его жизнь и так всегда была достаточно сложной, нет нужды втягивать в нее еще кого-то, тем более того, до кого ему нет дела. Но с Сугуру эта осторожность отсутствует. Так что да. Сатору хочет встречаться с ним. Он хочет, чтобы Сугуру был в его жизни. Возможно, это пройдет, возможно, он полный идиот, что мечтает о чем-то настолько запретном и опасном, возможно, он переоценивает свои чувства и перескакивает через здравый смысл, но он не может отрицать того, чего хочет сейчас. С самого начала эта игра была тихим бунтом против всего, что его родители делали, и что до сих пор пытаются навязать ему, и здесь то же самое. Если он впервые в жизни чувствует настоящий притягивающий импульс к кому-то, разве он не имеет права последовать за ним? И главное, Сугуру тоже испытывает чувства к Сатору. Ему просто придется продолжать понемногу раздвигать границы, пока тот не сдастся, что может оказаться довольно сложно, с таким человеком, как Сугуру, таким стоическим и, казалось бы, непоколебимым. Но он забрался уже так далеко. Все, что он знает, это то, что он хочет этого до безумия. Больше двух месяцев непринужденного флирта, возможно, повлияли на то, что он чувствует сейчас, но ему плевать. Это реально. Он хочет, чтобы Сугуру хотел его так же сильно, и был готов рисковать не меньше. Сатору что-нибудь придумает. Как раз, когда он вот-вот собирается завербовать Юкомуна, музыка на телефоне обрывается, и на весь экран выскакивает входящий facetime-звонок от Утахимэ. Сатору ставит игру на паузу и сразу принимает вызов, поднимая телефон над головой, когда падает обратно на подушки. — Йо, — приветствует он Утахимэ, когда ее слегка пикселизованное лицо появляется на экране. — Давно не виделись. — Ну все, деньги и статус до тебя добрались, да? — С издевкой говорит она, направляя камеру на свой заваленный стол. — Уже забываешь про нас, простолюдинов? Сатору ухмыляется, переворачиваясь на бок. — Ага, именно так. А ты, прости, кто? — Засранец. — Лохушка. Они оба смеются, и эта привычная перепалка вдруг вызывает у Сатору легкий укол вины за то, что он в последнее время редко видится с друзьями. Это не полностью его вина: учеба забирает больше времени, чем раньше, а родители давят сильнее обычного, до такой степени, что портят ему настроение. — Итак, — вновь начинает Утахимэ, — как там подготовка к экзаменам? — Думаю, неплохо. В этот раз я конкретно порву всем жопы. Ну, я и так всегда это делаю, но сейчас прям особенно уверен. — Вау, неплохо. В общем, если у тебя на выходных будет свободное время, мы с Шоко подумывали собрать всех и сходить в бар или еще куда. Внезапно перед глазами Сатору всплывают яркие образы, как вспышки камеры, направленной прямо на него. Он представляет, как было бы здорово пойти куда-то с Сугуру, каким тот станет, если немного выпьет, насколько легче ему будет признаться в чувствах. Может, Сугуру возьмет его за руку, или шепнет на ухо, как много думал о Сатору, или даже… даже поцелует, мягко или может даже грубо, отчаянно… Ого, стоп… это что-то новенькое. Сатору глубоко вдыхает, когда по телу прокатывается шквал мурашек, и затем говорит: — Да, звучит неплохо, если честно. Мне не помешал бы перерыв. Эм… в последнее время много чего крутится в голове. Утахимэ перестает раскладывать вещи на столе и смотрит прямо в камеру, хитро улыбаясь. — Типа, как твой новый краш? Это все еще продолжается? Первым делом Сатору открывает рот, чтобы все отрицать и сменить тему разговора, но вовремя останавливается. Он не до конца понимает, что именно ему делать с Сугуру, так что, возможно, получить нормальный совет от подруги будет полезно, как тогда, когда он спрашивал у Кэнто, как тот понял, что ему нравится девушка из пекарни. Сатору морщится при воспоминании об отказе и быстро добавляет: — Да, вообще-то. Я много думаю об этом и… не знаю, кажется, мне правда кое-кто очень нравится. — Ужас, мне жаль его, кто бы это ни был, бедняга даже не подозревает, во что ввязывается. — Эй, — парирует Сатору. — Между прочим, у нас это взаимно. — Да ладно? — Ага, с ума от меня сходит. Совсем крыша поехала. Утахимэ начинает заплетать свои длинные волосы в косу прямо перед камерой, и даже через пиксели Сатору видит насмешливое выражение на ее лице. — Как скажешь, герой-любовник. Давай, выкладывай, кто это? — Я… не хочу пока говорить, пока не буду уверен, что это действительно что-то значит. Понимаешь? Я просто, наверное, хочу совета, как сблизиться. Типа, если кто-то сомневается, как убедить человека рискнуть и начать встречаться? — А ты вроде говорил, что это взаимно. Рот Сатору на секунду открывается и закрывается, как у рыбы, и он злобно смотрит на Утахимэ, когда та разражается смехом. — Да, так, просто… ну, боится обязательств, типа того. — Хм. Сложно убедить человека, боящегося обязательств, встречаться с другим человеком, который ни разу не был в отношениях. — Вот поэтому мне и нужен твой совет! Что мне делать? — Ладно, подумай, что этому человеку нравится. Например, еда. Можешь удивить его чем-нибудь, что он любит — это покажет, что ты очень внимательный. Или сделай что-нибудь, но не грандиозное, чтобы человек испугался и сбежал. Например… вспомни какое-то ваше общее воспоминание и признайся в чувствах каким-нибудь похожим образом. Понимаешь? — Ну… может быть… — Будет страшно, но не накручивай себя. Будь собой. Хотя, честно, учитывая, что ты за человек, это, возможно, не лучший совет, но… — Я сейчас сброшу, — перебивает Сатору с абсолютно каменным лицом. — Да шучу я, успокойся. Серьезно, ты классный, и, если этот таинственный человек этого не видит — его проблемы. Сатору кивает, стараясь не захлебнуться идеями прямо сейчас. — Ладно. Спасибо, Химэ. Я ценю это. — Не за что. Эй, теперь, когда открыли регистрацию на следующий семестр, может скооперируемся и возьмем какой-нибудь предмет вместе. Будет куча возможностей проводить время вдвоем. Глаза Сатору округляются. — О боже, регистрация! Черт, я совсем про нее забыл, спасибо, что напомнила! — Для такого умного человека, ты иногда слишком ветренный. — Да-да, как скажешь. Я могу перезвонить тебе минут через двадцать? Теперь, когда ты напомнила, я параною и боюсь совсем ее пропустить. — Конечно. Я все еще буду здесь, разбираться с этим идиотским кейсом по праву. — Удачи с этим. Сатору тут же завершает звонок и слетает с кровати. Стул отъезжает в сторону от силы, с которой он падает в него. Он открывает ноутбук и быстро заходит в раздел выбора предметов на своей странице UTOL. Курсы, которые ему нужны, чтобы не слететь с траектории по программе, он уже определил заранее, так что он быстро выбирает их и немного играется с расписанием, пока оно не начинает его устраивать. По понедельникам, средам и пятницам у него вычислительная астрофизика, затем перерыв на обед, галактическая динамика и структура, и экзопланетная наука. По вторникам и четвергам, ровно в 09:00 он ставит радиoастрономию. Отличное расписание, но ему все еще нужно выбрать один предмет, и это должен быть гуманитарный курс. С ним он закроет все нужные кредиты по гуманитарным дисциплинам и, наконец, забудет об этой ерунде навсегда. Не особо задумываясь, Сатору открывает список всех философских курсов, которые вписываются в его расписание. Пару минут потыкав фильтры, и отсеяв не подходящие по времени, он выделяет два, которые ведет Гето Сугуру. Оба по описанию звучат как смертная скука, если честно. Возможно, меньше, чем звучали бы три месяца назад, но он все еще совершенно ясно представляет, как засыпает через пять минут на любой из этих лекций. Ну, если бы только их не вел Сугуру. Вот если бы Сугуру читал его курсы по астрофизике, вот тогда его университетский опыт был бы по-настоящему идеальным. Сатору откидывается на спинку стула и переводит взгляд с одного курса на другой, размышляя. Философия сознания звучит хотя бы немного интересно, но кого бы не заинтересовал экзистенциализм? Живя собственной жизнью, взгляд Сатору снова устремляется на телефон, безучастно лежащий рядом с ноутбуком. Его бесит, как один короткий разговор подталкивает его к тому, чтобы снова и снова подвергать себя опасности. Будто наркотик, — думает Сатору. Возможно, он мог бы… Нет. Нет, это глупо. Правда? Разве я не пытаюсь стать к нему ближе? Медленно, словно боясь, что из экрана выскочит что-то и укусит его, Сатору поднимает телефон и открывает приложение сообщений. Он игнорирует сообщение от Наоя с просьбой подтвердить участие в пятничной игре против Фукуоки, и открывает диалог с Сугуру. Он буквально чувствует, как на переписку лег слой пыли, сообщениям четыре дня, и они просто… лежат. Последний смайлик, который отправил профессор, смотрит на него снизу вверх, отягощенный слишком большим смыслом для чего-то столь невинного. Не давая себе времени передумать, Сатору набирает: [19:49] Я: Хэй, профессор! У меня быстрый вопрос. Хочу взять один из ваших курсов в следующем семестре, но не могу решить между философией сознания и экзистенциализмом. Хелп!! Он отправляет сообщение и кладет телефон обратно на стол, не отводя от него взгляд. Нога бешено подпрыгивает, пока он ждет. Он почти этого не ощущает. Все нормально. Абсолютно нормально. Это совершенно невинное сообщение с просьбой о совете, и только. Ты уже не раз просил его о помощи. Если бы он не нравился Сугуру, тот бы не стал отправлять смайлик в ответ, верно? Но вдруг он просто дружелюбное закончит разговор? Вдруг это не было намеком на ответные чувства, а просто легкий, нормальный, ничего не значащий жест, который Сатору раздувает до вселенских масштабов? Сатору чувствует, как сомнения, тревоги, и беспросветные мысли о том, что ждет его впереди, затягивают в водоворот, смыкаясь над головой. Он поднимается на ноги, лишь бы не дать им утащить себя на дно. Кажется, ему нужно сделать несколько кругов по квартире, чтобы сбросить напряжение, но вместо этого он идет на кухню и проводит десять минут, обжаривая гедза, попивая холодный зеленый чай из холодильника. Сатору почти не чувствует капли масла, вылетающие из сковороды, обжигающие бледную кожу, настолько он ушел в свои мысли. И он тем более не слышит, что ему говорит отец насчет какой-то семейной встречи. Вернувшись к себе, он бросает тарелку на стол, прежде чем схватить телефон. Его там уже ждут два сообщения, мгновенно затягивающие узел в животе. [19:54] stargazer: Здравствуйте, Годжо. Для вас я бы порекомендовал PHIL3400, философию сознания. Она более аналитическая, так что, полагаю, вам подойдет лучше. [19:54] stargazer: Также, пожалуйста, используйте университетскую почту для дальнейшего общения. Спасибо. Сатору улыбается и откидывается на спинку стула, пальцы уже автоматически бегут по экрану, едва замечая второе сообщение. [19:59] Я: рад видеть, что я больше не Годжо-сан хаха Пузырь набора текста с той стороны появляется почти сразу, и дыхание Сатору учащается при виде этого. Они переписываются. Он и Сугуру, переписываются. Дымящиеся гедза забыты на столе, пока Сатору ждет следующего сообщения. [20:00] stargazer: Прошу прощения. Вылетело из головы. Все-таки уже поздно. [20:00] Я: все норм. Мне эта вежливость уже начала надоедать. Я подумал, мы уже достаточно близки, чтобы можно было опустить «сан», да?? Что ты делаешь что ты делаешь что ты делаешь… [20:01] stargazer: Боюсь, мы недостаточно близки, Годжо-сан. [20:01] stargazer: Пожалуйста, используйте уважительную форму имени при обращении к старшим. Сатору закусывает нижнюю губу, сердце так быстро колотится, что он слышит его в ушах, и уверен, что тут же потерял бы сознание, если бы не стул под ним. Он чувствует себя на перекрестке, разрываясь между тем, чтобы надавить настолько сильно, что вся игра рухнет, и тем, чтобы оставить Сугуру в покое хотя бы на вечер. Возможно, есть промежуточный вариант. Он больше чем на сто процентов уверен, что Сугуру не станет его сдавать, не сейчас, когда они так далеко зашли, и не когда профессор, скорее всего, думает о нем весь день напролет. [20:03] Я: мой косяк [20:03] Я: ладно, тогда философия сознания [20:03] Я: с нетерпением жду, когда узнаю еще кучу всего от вас, Гето-сан!!! [20:04] stargazer: С нетерпением жду возможности снова вас учить. — Он рад снова меня учить, — шепчет себе Сатору, откладывая телефон. — Это стопроцентно кодовая фраза, что он рад проводить со мной больше времени в следующем семестре. Он тут же одергивает себя за то, что разгоняет эмоции от чего-то настолько маленького и, скорее всего, невинного, но ничего не может поделать. Он будет с Сугуру до декабря, и за такой большой срок может случиться очень многое. Теперь Сатору точно нужно принести Сугуру какую-нибудь вкусняшку, как советовала Утахимэ. Он вспоминает, как тот тогда купил чизтарт у Хинаты, может, в этот раз он возьмет ему хокаидский чизкейк из Don Quijote, вместо мэлонпана. Сатору пару раз прокручивает кресло вокруг своей оси, чувствуя себя идиотом, улыбаясь в потолок. Он парит в розовых пушистых облаках, вокруг летают конфетти и серпантин. Весь тот сахар, который он сегодня съел, кажется, добрался и до сердца, покрывая его толстым слоем. У меня краш на моего профессора. Моему профессору определенно есть дело до меня. Это самое безумное, что я только мог сделать. Родители бы меня убили, если бы узнали. Улыбка Сатору становится еще шире.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сугуру

2 июля 2021 года

Очень быстро становится ясно, что невероятно сложно сосредоточиться на преподавании, когда некто, к кому ты, к сожалению, испытываешь влечение, сидит в первом ряду и смотрит на тебя так, будто законы физики рухнут, если он отвлечется. Поправка: не просто некто, а человек с самыми завораживающими глазами, которые Сугуру когда-либо видел. Они мягкие, как дневной солнечный свет, собирающийся в золотые лужицы, и одновременно яркие, как вспышки молний в темном небе. Сугуру стало легче подавлять чувство вины, когда он смотрит на своего студента, или думает о нем, и чувствует, как сердце сбивается с ритма, как мысли спотыкаются о картинку, где они… вместе. Все легче принимать тот факт, что он действительно хочет видеть Годжо в своей жизни, действительно хочет, чтобы тот преуспел, по-особенному, не так, как остальные его студенты. Он действительно хочет... хочет... многого. Очень много неуместных, ужасных, несправедливо соблазнительных вещей, которых он точно не должен хотеть от студента. Это не моя вина, — вновь и вновь повторяет себе Сугуру. Не его вина, что Годжо не перестает хлопать ему своими покрытыми инеем ресницами, с ленивой улыбкой на лице. Не его вина, что одежда, которую выбирает Годжо, всегда подчеркивает его подтянутое тело. Не его вина, что Годжо так выделяется, и внешностью, и умом, и характером. Не его вина, что Годжо — это комета, пронесшаяся по его абсолютно черному небу, сжигая все на своем пути, разметав пепел и дав свет для нового роста. Зато в полной мере его вина в том, что он продолжает поднимать голову к небу, глядя на эту комету, когда ему бы лучше отвернуться. Сугуру неслышно вздыхает и переключает слайд. На экран проектора за его спиной проецируется сепия: группа студентов в 60-е годы, поднявших кулаки в разгар протеста. — Во второй половине XX века в Японии произошла значительная трансформация морального и философского ландшафта, — продолжает он, начиная медленно прохаживаться туда-сюда. — Это время восстановления страны от послевоенных разрушений, роста экономического благополучия и одновременного разочарования в материальном успехе. Эти факторы привели к культурному и моральному сдвигу, ставящему под вопрос традиционные ценности и ищущему новые определения того, что значит жить этично. Не смотри на него. — Вспомните студенческие движения 60-х и 70-х. Эти протесты бросали вызов государственной власти, корпоративной эксплуатации и приоритизации экономического роста над благополучием личности. Для многих мораль послушания и конформизма — ценности, укорененные в японском обществе прошлых эпох, уступила место морали, сосредоточенной на личной свободе, коллективной справедливости и, прежде всего, несогласии. Краем глаза Сугуру замечает, как Годжо закидывает ногу на ногу, демонстрируя безупречные, явно дорогие Air Jordans. Судя по всему, новая линейка, если он не ошибается. Он выбирает сосредоточиться на этом, а не на жаре, проступающем под кожей от того, как сильно взгляд лазурных глаз Годжо обжигает его. Сугуру щелкает дальше. На экране появляется снимок минималистичной квартиры, пустой и аккуратной. Сверху наложены иероглифы «безгосударственность». — Этот дух бунта был не только политическим. Он проник в искусство, литературу и даже в то, как люди жили повседневной жизнью. Возьмем, к примеру, идею безгосударственности, возникшую в поп-культуре. Она отражала отказ от жесткой национальной или культурной идентичности и призывала людей выстраивать собственные моральные рамки вне традиций. Это происходит случайно. Кто-то в нескольких местах от Годжо поднимает руку, и это движение привлекает взгляд. За долю секунды, пока он успевает осознать, что снова тонет в эфирном хрустальном океане, он успевает повторить себе, что это не его вина. И, разумеется, как в предсказуемом сюжете дешевой романтической дорамы, глаза Годжо прикованы к нему, хотя на этот раз он не улыбается. На самом деле выражение на его лице гораздо менее расслабленное и самодовольное: в нем отсутствует невинность, вместо этого в чертах проступает какая-то напряженная, тяжелая серьезность, от которой кровь Сугуру стынет в жилах, и на долю секунды он забывает, что кто-то все еще ждет ответа на вопрос. Отведи взгляд. Сейчас же. Сугуру действительно смотрит в сторону, жестом предлагая студенту говорить, не доверяя голосу. Ему нужно пару мгновений, чтобы убедиться, что он не сорвется. Он механически отвечает на вопрос, поворачиваясь спиной к Годжо, и, наконец, с облегчением, заканчивает лекцию. Звук сотни стульев, отодвигаемых студентами, наполняет зал, и это приносит краткое чувство передышки. Но оно недолгое: в конце очереди студентов, выстроившихся, чтобы задать ему вопрос, стоит Годжо. Его руки в карманах, он покачивается с пятки на носок. Сугуру должен чувствовать себя хуже из-за того, что его радует перспектива поговорить с Годжо, но после недель стыда и лет одиночества, ему все труднее лишать себя даже такого маленького утешения. Сложно отказаться от глотка воды после тысячелетней засухи. Он признает, что его самоконтроль трещит по швам, а двусмысленные сигналы, которые он снова и снова посылает Годжо, только усугубляют необходимость держаться подальше, как человеку в его положении. В конце концов, эта ситуация все равно ни к чему не приведет, и Годжо должен это понимать. Они могут чувствовать все что угодно, и это не изменит того факта, что они останутся студентом и профессором, как солнце и луна, разделяющие одно небо, но навечно разнесенные по разные стороны. Когда последний студент перед Годжо благодарит Сугуру и уходит, Сугуру переплетает пальцы и глубоко вздыхает. Проходит несколько тяжелых секунд, и они остаются в пустом лекционном зале вдвоем. Сугуру садится на край стола рядом со своими конспектами и скрещивает руки. — Годжо-сан, — приветствует он. — Рад вас видеть. — Привет, профессор! У меня вопрос насчет финального эссе по этому курсу. Я хотел бы озвучить идею и услышать ваше мнение, раз вы, ну, эксперт. Это настоящий вопрос, или просто использует повод поболтать? — Конечно, рассказывайте. — Я хочу писать о морали и ее эволюции в ответ на развитие технологий, — объясняет Годжо, кладя тетрадь на стол рядом с Сугуру. Разобрать в ней что-либо сразу невозможно, страница исписана сумбурными каракулями и не относящимися к делу рисунками. — О том, как прогресс заставляет людей заново определять, что такое «правильно» и «неправильно». Типа, этические дилеммы вокруг ИИ и автоматизации. И все такое. Сугуру слегка склоняет голову, вчитываясь в записи, стараясь не обращать внимания на руку Годжо, лежащую в сантиметрах от края тетради, от него. Пальцы у того длинные, на них поблескивает пара колец, а кожа выглядит удивительно мягкой в ту долю секунды, на которую Сугуру позволяет себе взглянуть. — Тема интересная, но она слишком широкая. Вам придется сузить фокус. Начните с одного конкретного технологического достижения и разберите, как оно изменило наше понимание морали. — Я думал насчет самоуправляемых машин и, ну, этой штуки с «проблемой вагонетки» — решения о том, кому жить, а кому умереть. Как мораль превращают в алгоритм. Немного жутковато, да? — Это больше, чем просто жутко, — отвечает Сугуру, встречаясь с ним взглядом, несмотря на тяжесть внимания, давящую на грудь. — Это фундаментальный сдвиг в самом способе принятия решений. Убирая человеческий выбор, мы вынуждены столкнуться с границами наших этических конструкций. Но если вы хотите это исследовать, придется подкреплять позицию фактами. Одних теорий будет мало. — Да, да, понял. Но, эм… — Годжо отводит взгляд, широкая улыбка немного гаснет. — А что, если я хочу писать не только о фактах? Что, если речь больше о… перспективе? Ну, о том, что люди чувствуют, когда отдают контроль, пусть даже во благо? По спине Сугуру несутся мурашки, повсюду в животе устраиваются крылатые существа, не особенно заботящиеся о том, готов ли он их принять. Смена тона у Годжо отнюдь не тонкая, и подтекст его слов тоже. — Чувства важны, — осторожно говорит Сугуру, подбирая слова с хирургической точностью. — Но в таком эссе они должны быть не основой, а скорее линзой, через которую вы смотрите. Используйте перспективу, чтобы добавить глубины, но держите аргументацию на твердом основании. Иначе все рискует стать слишком субъективным. — Слишком личным? — быстро добавляет Годжо. — Да. Именно. Сильные аргументы строятся на ясности и структуре. Включение личных чувств может затуманить смысл вашего посыла, особенно, если они отражают лишь одну точку зрения. Годжо смотрит на свои пальцы, переминается с ноги на ногу, заправляя непослушную прядь белых волос за ухо. Взгляд Сугуру предательски скользит по его одежде. Обтягивающая компрессионная футболка плотно обрисовывает силуэт тела, заканчиваясь там, где от бедер аккуратными складками спадают свежевыглаженные брюки. Сугуру прочищает горло и поднимает глаза как раз в тот момент, когда Годжо произносит: — Не знаю, профессор. Некоторые из лучших аргументов как раз строятся на чувствах. Разве не так мы устанавливаем связь с людьми? Разве не так мы заставляем их сопереживать тому, что мы говорим? — Эмоции имеют свое место, но сами по себе они недостаточны. Нужен баланс с разумом. — Да, только одного разума тоже недостаточно, — возражает Годжо. Сугуру замечает, как тот делает маленький шаг ближе. Это было бы легко пропустить, отвернись он всего на мгновение. Он бегло осматривает аудиторию, чтобы убедиться, что здесь действительно больше никого нет. — Иногда приходится рисковать, говорить то, что действительно чувствуешь, даже если это хаотично и кажется неуместным. Костяшки пальцев Сугуру белеют, он вжимается руками в край стола. До этого Годжо держал дистанцию, осторожно окуная носок ноги в воду, чтобы понять, насколько она ледяная. Сейчас он ныряет целиком, погружаясь в черную глубину, надеясь, что его не проглотит что-то из темноты. Отсутствие привычного веселья в его голосе говорит о том, насколько тон сейчас серьезен, и Сугуру приходится напоминать себе держать лицо, чтобы не опрокинуть все к черту, и не устроить катастрофу, которая не нужна никому. — Рисковать бывает безрассудно. Это может привести к последствиям, которые уже не исправишь. — Или привести к чему-то, что того стоит, — тут же парирует Годжо. — Иногда самое лучшее рождается, когда кто-то решается прыгнуть. Разве вы сами не говорили на лекции, что все развивается, когда люди бросают вызов статусу-кво? — Это другое, — резко отвечает Сугуру. — В лекции речь шла о социальных изменениях, а не о личных мнениях в научной работе. — Дело в том... — начинает Годжо после паузы, запинаясь. Он сжимает губы в тонкую линию, задумавшись. Сугуру ненавидит себя за мысль о том, что считает его красивым, несправедливо красивым даже без улыбки. Нет, нет, нет, только не сейчас. — ... просто мне кажется, вы бы согласились с некоторыми моими взглядами. Его голос сходит на нет, будто по дороге он передумал, что именно хотел сказать. Сугуру почти физические видит, как размывается граница между ними, стираясь, как угольные наброски на холсте художника. Этот разговор уже давно не про зачетное задание. Смелость Годжо достойна восхищения, хотя Сугуру и предпочел бы, чтобы эта беседа не состоялась, по одной простой причине: он не сильно то и хочет держаться в стороне. Он вспоминает фестиваль. Ему не хотелось идти туда настолько, что он весь день вел себя так, будто его уволили тем же утром. Все казалось слишком громким, жарким и душным. Все подталкивало его к тому, чтобы уйти домой и уставиться в стену, спрятавшись под одеялом. Пока не появился Годжо. Сугуру ненавидит это признавать, но те несколько минут, что они провели за ловлей золотых рыбок, за мороженым и бессмысленной болтовней, стали лучшей частью дня. С ним весело, легко улыбаться и не чувствовать, что мир постоянно сжимается вокруг горла. Плюс, Годжо вернул ему возможность писать, позволил его душе ухватиться за то, к чему она тянулась годами. Жизнь Сугуру, возможно, могла бы быть такой постоянно, если бы он нырнул в воду вместе с Годжо, и рискнул замерзнуть до смерти. Возможно, это субъективно, учитывая, что он знает Годжо всего около трех месяцев, и всего пару недель назад пришел к этой мысли, но желание просто плюнуть на осторожность и дать себе шанс пугающе сильное. Что-то в Годжо заставляет его чувствовать, что он перестанет двигаться в сторону тупика. Он снова станет самим собой, каким был раньше, если не лучше. Как треснувшая керамика, заполненная лаком и золотом. Но как только искушение приходит, оно тут же вспыхивает и сгорает. Из этого ничего не выйдет. Годжо — студент, идущий своим путем, а Сугуру потянет его вниз. Он не может позволить себе ослепнуть от временных вспышек света перед глазами. Нужно всего лишь прикрыть глаза и отвернуться. — Сейчас от вас не требуется личная перспектива, Годжо-сан, — подводит итог Сугуру. — Это исследовательская работа, в которой нужно оставаться объективным. Сосредоточьтесь на этом. Годжо какое-то время изучает его взглядом. На деле, вероятно, проходят две-три секунды. Сугуру видит внутреннюю борьбу в лазурных глазах, а потом он словно физически опадает, опуская плечи. — Спасибо за совет, профессор, — тихо говорит он. — Не за что. — Сугуру чуть было не добавляет что-то еще, про то, что был рад его видеть, или что с интересом будет ждать работы, но вовремя останавливается. После всего этого — это будет уже слишком. Снова разрушит шаткий баланс, который он изо всех сил пытается сохранить. Он не хочет рисковать тем, что Годжо выложит все прямым текстом, и даст форму тому, что сейчас висит между ними неосязаемым облаком. Пока это не озвучено, оно будто бы и не существует. Не представляет опасности. Годжо засовывает тетрадь обратно в рюкзак, коротко прощается и уходит, оставляя Сугуру одного в пустом зале. Это пройдет, внушает себе Сугуру, собирая свои вещи. Чувства со временем рассасываются. Все это скоро перестанет что-либо значить. Он игнорирует навязчивый голос в голове, утверждающий, что он в очередной раз врет самому себе. В конце концов, пролетающая над головой пылающая комета в первый и, вероятно, единственный раз в жизни — это не то, что можно просто забыть.