crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Magnetar — нейтронная звезда с чрезвычайно сильным магнитным полем.

────────────────────────────────────

Сатору

3 июля 2021 года

Сатору умеет делать много всего. С тех пор как он научился говорить, родители усаживали его, дыша ему в затылок, пока он оттачивал каллиграфию, учил сложные слова на нескольких языках, решал алгебраические уравнения для детей вдвое старше него, а еще отрабатывал замысловатые приемы дзюдзюцу, чтобы укладывать других долговязых семилеток на лопатки. Сатору гордился тем, как легко у него получается хватать все на лету, и быстро осваивать почти любое занятие, за которое он ни брался. Не то чтобы все это было весело, просто больше всего на свете Сатору любил видеть, как в довольной улыбке поднимаются уголки губ родителей, когда он правильно попадал по клавишам фортепиано, или подавал чай без единого дрожащего движения. То, что давалось тяжело, сразу отбрасывалось. Родителей не терпели провалы, а у Сатору не было сил смотреть на разочарование в их глазах. Сатору жил ради того, чтобы быть идеальным, будь то для близких партнеров по бизнесу, желающих взглянуть на талантливого наследника, или для остальных членов семьи Годжо, которые пару раз в год приезжали из Киото и собирались вместе. Родители обожали хвастаться им, обожали рассказывать всем, какой он умный и одаренный. Они никогда не говорили этого ему напрямую, но подслушанных разговоров, где мать расхваливала его способности другим взрослым, уже было достаточно. Сатору умеет делать много всего, но одна вещь у него не получается, как бы он ни старался: он совершенно не умеет пить алкоголь. Он клянется, что сегодня будет осторожен. Он ведет счет выпитому, сознательно сбавляет темп, потому что знает, что бывает, когда он этого не делает. Друзья любят ему это припоминать, у Шоко есть как минимум три истории на постоянной ротации о том, как он пел серенады незнакомцам и отключался в общественных местах, а Кэнто время от времени вспоминает, как Сатору вышвырнули из бара за попытку сделать сальто назад. Ладно, это было сразу после того, как ему стукнуло двадцать, и ему официально разрешалось пить, так что его толерантность к алкоголю была на абсолютном нуле. Но после того, как в уме он ставит галочку напротив третьей рюмки сакэ, Сатору понимает, что где-то он все же ошибся. Жестоко просчитался. Шум бара уже не так сильно его раздражает, а друзья оказываются намного смешнее, чем он когда-либо думал. Груз финальных экзаменов, семьи и его запутанной, и при этом формально не существующей личной жизни, вдруг перестает так сильно давить. Время становится эфемерным, как лепестки сакуры, что летят по легкому весеннему ветру. — Ты ужасен в этом, — бормочет Кэнто, облокотившись на бильярдный стол, пока Сатору выстраивает удар, который никак нельзя назвать многообещающим. — Я потрясающе играю, — настаивает Сатору. Он щурится, смотря на шар, словно силой взгляда способен изменить его траекторию. В основном, это чтобы компенсировать пьяную пелену в глазах, делающую все вокруг двоящимся. — Смотри и учись, Кэн. — Постарайся хотя бы не опозориться. Утахимэ, восседающая на ближайшем стуле с коктейлем в руке, хихикает. Шоко стоит рядом, ее рука совсем не невинно обнимает ее за талию, покоясь у нее на поясе. — Сатору не знает значения этого слова, когда он в стельку, — замечает Шоко. — Эй, — тянет Сатору с напускнной обидой. Кий бьется о биток и отправляет его по абсолютно дикой, нерассчитанной траектории, полностью минуя задуманную лузу. Шар бессильно стукается о борт стола. Смех вокруг него раздается моментально: Шоко сгибается пополам, пока Юу хлопает его по спине. — Ты гениален, Сатору, — ухмыляется Юу. — Настоящий мастер. Тебе бы в профессора идти! Ты должен делиться знаниями. Сатору выпрямляется, едва не заваливаясь на нетвердых ногах, прежде чем Кэнто хватает его за локоть. Он крутит кий в руках, как театральный реквизит, и расплывается в широкой улыбке. — Не завидуй моему чистому таланту. Понимаю, это пугает. — Пугает своей отвратительностью, — добавляет Шоко и с явно читаемым удовольствием делает глоток из своего стакана. — Слушайте, если кто тут и может напугать, — протяжно говорит Сатору, его голос скачет по интонациям, то падая, то взлетая, — так это Шоко, когда бармен начал флиртовать с Утахимэ и оставил ей свой номер. Щеки Утахимэ моментально вспыхивают, и она злобно сверкает глазами в его сторону. — Ты о чем? Он не флиртовал. — О, еще как флиртовал, — говорит Шоко. — Он не переставал пытаться тебя рассмешить своими тупыми шутками, а потом прицепил номер к чеку. — Это была… клиенториентированность. Сатору фыркает, наблюдая, как Кэнто делает удар. Кий попадает по красному шару, тот катится как раз с нужной силой и аккуратно падает в лузу. — Если по-твоему это не флирт, неудивительно, что ты была одинока, пока Шоко не сжалилась и не избавила тебя от мучений, — произносит он. Все смеются, кроме самой Утахимэ, которая выглядит так, словно через две секунды запустит в Сатору караагэ. Если бы только она не была такой воспитанной и безупречной. — Он прав, Шоко, — говорит Кэнто. — Ты сверлила бедного парня взглядом. — Нет, я просто наблюдала, проявляя заботу. Юу наклоняется, выстраивая кий. — По-иоему, это и называется сверлила взглядом! — Да ладно вам, он все равно не в моем вкусе, — тихо произносит Утахимэ, уставившись в свой бокал. — Ммм, — тянет Шоко. Она подталкивает ее плечом и заправляет прядь ее волос за ухо, чтобы лучше видеть ее глаза. — А кто тогда в твоем вкусе? Сатору откидывается на стену, скрещивая руки на груди, и довольно улыбается, глядя, как лицо его подруги детства краснеет быстрее, чем дикие цветы расцветают на рассвете. Интересно, что бы они делали, если бы я их не познакомил и не свел? — думает он. Они должны быть ему благодарны за службу. — Даже не знаю, может, типа… девушки с каштановыми волосами до плеч, и родинкой под правым глазом? — Тьфу на вас, сейчас стошнит, — говорит Сатору и качает головой, смеясь, когда Утахимэ шлепает его по руке. На самом деле он чувствует совсем другое: странное, теплое чувство от того, что его друзья счастливы друг с другом. Это постоянная величина, которая наполняет его удовлетворением и дает понимание, что что бы ни случилось, они будут рядом. Родители могут вести себя как конченные мудаки, профессор может ежедневно его отвергать, но они останутся опорой, не прогибающейся под давлением. Чем дольше длится вечер, чем сильнее плавится время, превращаясь в нечто аморфное. Сатору удается осушить еще одну рюмку сакэ, хотя он почти уверен, что успеет протрезветь прежде, чем алкоголь доберется из его рта до мозга, так долго ему пришлось убеждать Кэнто, что с ним все будет нормально. Они играют еще пару партий в бильярд, а затем рассаживаются вокруг стола с новой порцией терияки-якитори. Сатору то и дело вываливается из разговоров: иногда он теряет нить минут на десять, потому что либо слишком занят мыслями о том, что делать с Сугуру, либо просто забывает, что произошло пять секунд назад. Он и правда похож на ту золотую рыбку, которую поймал на фестивале: полностью доволен тем, что просто существует в моменте, ни о чем не переживает, ничего не запоминая. После полуночи Сатору сползает со стула и невнятно бормочет, что ему нужно в туалет. Шатаясь, он идет через бар, лавируя между такими же пьяными посетителями, уклоняясь от нескольких попыток завязать разговор. Сакэ шумит и покалывает в венах густым белым шумом, он игнорирует это, заходя в тускло освещенное помещение и наваливается на раковину. Сатору таращится на свое отражение: щеки раскраснелись, волосы растрепаны. Он улыбается себе, смакуя, насколько чудесной сейчас кажется его жизнь. В этом семестре он не так часто выбирался выпить, особенно по сравнению с тем, как часто он раньше сбегал из квартиры, лишь бы потренировать толерантность. И как-то… Сатору даже успел забыть, насколько иначе чувствуется мир, когда алкоголь берет на себя высшие функции, насколько хорошо не знать значения слов «тревога» и «страх». Неизбежно, как свет, попавший за горизонт событий черной дыры и затягиваемый внутрь, мысли Сатору снова и снова возвращаются к Сугуру. Это происходит как по расписанию: он может делать что угодно и где угодно, и все равно окажется, что он думает о своем непрошибаемом профессоре. Унижение от вчерашнего отказа жжет под кожей. Он ясно видел, что Сугуру понимал, что просвечивает насквозь тонкая завеса, которой Сатору пытался прикрыть свои намерения. Все стало еще очевиднее, когда Сугуру начал говорить вещи, явно подразумевающие, что он не хочет в это ввязываться. Это не потому, что ты ему не нравишься. Это потому, что он твой профессор. Сатору сжимает пальцами края раковины. Надо давить сильнее. Если бы Сугуру было некомфортно, если бы он что-то к нему не испытывал, он бы уже давно озвучил это. Проблема в том, чтобы убедить его, что Сатору того стоит, что риск стоит того. И что если они нравятся друг другу достаточно сильно, то стоит попробовать. Сатору и не ожидал, что Сугуру просто согласится с ним встречаться, но все же. Это так жалко, вот так сильно хотеть этого. Чувства, начавшиеся с легких хлопков в груди, в кратчайшие сроки превратились в настоящие петарды. Вчера после лекции они устроили полноценный лесной пожар, когда он стоял так близко к Сугуру, что мог разглядеть мельчайшие детали его лица и глаз, мог дотронуться до него, сделав всего один шаг навстречу, сдвинув ладонь на пару жалких сантиметров. Это было слишком, и одновременно недостаточно. Если бы у него остался хоть какой-то запас смелости, он бы сказал все напрямую. Маленькая глупая симпатия Сатору расцвела во что-то гораздо более мощное, чем он ожидал, и он совершенно не знает, что с этим делать, кроме как продолжать. Это единственное, что хоть как-то уравновешивает то, как часто он думает о Сугуру. И с этой мыслью, в голову Сатору врывается взрывообразно безрассудная идея, словно мешки с цветным порошком лопаются и окрашивают все вокруг во всевозможные цвета. Первая мысль: это безумно глупо. Вторая, третья и четвертая убеждают, что это лучший план, который у него когда-либо был. Я пожалею об этом утром. Приду домой и родители будут орать, что меня отчислили. Он выкинет меня с курса. Эти опасения плавают где-то в темных уголках сознания, не особенно-то видимые или слышимые, изгнанные из царства нарастающего возбуждения. Алкоголь одновременно и раздувает, и глушит нервы, которые вдруг закручиваются и гудят в животе, в груди, горле. Дрожащей рукой он хватает телефон и, еще раз убеждаясь, что дверь туалета заперта, включает камеру. — Так, только не выгляди идиотом, — шепчет себе Сатору, делая первые попытки. Широко улыбаться странно, совсем не улыбаться тоже странно, а поднятая майка, чтобы показать пресс, выглядит настолько нелепо, что даже в своем состоянии он торопливо заправляет ее обратно, морщась от стыда. Узкое пространство туалета не оставляет особого простора для творчества, но Сатору решает, что перебор с откровенностью слишком сильно раскачает маятник. В итоге он просто высовывает язык и показывает два пальца, зажмурив правый глаз, изображая подмигивание. Это игриво, но не откровенно, и идеально именно тем, что похоже на него самого. Плохих фотографий с его участием просто не существует. Сатору щелкает кадр, делает глубокий вдох ради храбрости, и переходит в переписку с Сугуру. Он на секунду задумывается, каково это, ощущать на себе его руки. Они довольно большие, но ему кажется, что он все равно нежен. Он бы сначала заставил Сатору почувствовать себя в безопасности, а уже потом позволил бы хватке стать грубее, присваивая, будто только Сатору позволено быть в этих руках. Боже, ты такой пьяный. Пальцы Сатору двигаются медленно, будто подсознание пытается остановить его, пока он не совершил огромную глупость. Это точно продвинет дело. Идея такая уж и плохая. Все будет нормально. 00:16 [Вложение: 1 изображение] Я: сори если разбудил, япросто хтел поздроаться!!! Я: слишуом занят тем что рву задницу играя в бильярд, вместо того чтобы готвиться к экзаменал лоллллл — Охренеть, — выдыхает он, отправив сообщения, и проводит рукой по волосам. — Ты такой дебил. Несмотря на то, что он осознает, какую тяжесть сейчас на себя навесил, улыбка не сходит с лица. Мир кажется таким правильным, что все уже не выглядит таким уж страшным, а Сугуру, скорее всего, даже не обратит внимания. Просто проигнорирует и сделает вид, что ничего не было. Да, все нормально. Сугуру будет пофиг.

Сугуру

Больше всего на свете Сугуру трещит по швам именно ночью. Из всех двадцати четырех часов в сутках, именно ночью он может утонуть в тишине и покое, которые щедро приносит с собой темнота. Ему не нужно тратить силы на взаимодействие с людьми, не нужно притворяться счастливым, улыбаясь так фальшиво, что это, как ему кажется, очевидно для любого присутствующего. Раньше тишина его беспокоила и усиливала спирали мыслей, но эта проблема решилась, как только он понял, что если постоянно заливать в уши музыку, то большинство звуков мира можно успешно заглушить. С тех пор, как он снова начал писать, слова льются из него именно ночью, когда он один и защищен от пристального, требовательного взгляда мира. Это убежище, здесь он тот, кем стал, каким бы искалеченным ни был этот человек. Здесь он наиболее уязвим, без привычной брони. Но сегодня Сугуру смотрит не в блокнот, а в телефон, замерев перед новым сообщением от Годжо. Впервые за много лет он думает, что лучше бы он спать. Столкнуться с этим утром, в состоянии боевой готовности к дневным обязанностям и холодной головой, было бы несравнимо проще. Его рот приоткрыт, мозг на грани короткого замыкания, глаза прожигают экран. Что-то в глубине забитого под завалами сознания кричит, что нужно перестать смотреть, но он не слушает. Он не может, застряв, как мотылек в захватившей его сети. Фотография разворачивается во весь экран, снимок настолько вопиюще в стиле Годжо, что это почти сводит с ума. Воротник рубашки расстегнут, открывая острые линии ключиц и бледную кожу. Тонкая серебряная цепочка свободно обвивает шею, поблескивая в тусклом свете санузла, где он, по-видимому, находится. Приоткрытые губы растянуты в кривой ухмылке, его язык кокетливо высунут: жест одновременно и игривый, и раздражающе двусмысленный. В одной руке телефон, другой он показывает два пальца, на запястье поблескивают часы. Сугуру и так видит, что они стоят дороже всей его квартиры. Судя по остальным сообщениям, Годжо явно пьян. Все это, к позорному ужасу Сугуру, вызывает по его телу такую дрожь, что она отгоняет жар с поверхности кожи и заставляет его собраться где-то между ног. — Нет, нет, нет, — сразу бормочет Сугуру. Он отбрасывает одеяло и выбирается из постели, пытаясь отвлечься, тяжело дыша. Он должен это проигнорировать, верно? Сделать вид, что ничего не видел. Давно пора заблокировать Годжо, раз уж на то пошло. Из-за того, что он ничего не предпринял раньше, Годжо стал еще более отчаянным и смелым. Они все глубже и глубже падают в эту яму, и свет наверху тускнеет с каждой секундой. Фотка снова вспыхивает в голове. Расстегнутая рубашка Годжо. Язык Годжо. Подмигивание Годжо. Пальцы Годжо. Ощущение, будто детали фотографии отпечатались в нем, оставили клеймо, которое он вряд ли когда-нибудь забудет. Дрожащими пальцами Сугуру вызывает клавиатуру, чтобы спрятать часть фотографий, теперь видно только нижнюю часть, где брюки Годжо свисают на его бедрах, ниже линии талии, и набирает: 00:19 Я: Добрый вечер. Похоже, вы случайно ошиблись номером. Это достаточно безопасный способ отвести удар, верно? Он перекладывает ответственность обратно на Годжо, одновременно давая ему простой выход. Идеальный уход от ситуации. И примерно на тридцать секунд Сугуру почти позволяет себе поверить, что на этом все и закончится. Бззз 00:20 Годжо: оштбся номером? неа я трижы проверл Годжо: не влнуйся професср Сугуру таращится на сообщение, грудь сжимается. Блять. Он легко может представить его лицо: ухмыляющееся, до безобразия довольное собой и прекрасно понимающее, что он делает. 00:21 Я: Вам не стоит отправлять такие сообщения, Годжо-сан. Даже если вы сейчас под воздействием алкоголя, вы, я уверен, понимаете, что это неправильно. Годжо: ага вы наерно правы, извинте Годжо: подумал это бует смешно Я: Все в порядке, все совершают ошибки, особенно когда не до конца отдают отчет своим действиям. 00:22 Я: У вас есть безопасный способ добраться домой? Годжо: оууууу вы заботливый 🥹🥹 — Конечно, — тихо произносит Сугуру. Это было бы не похоже на Годжо, если бы он не повернул ситуацию так, как выгодно ему, и прочитал все через свою призму. Это все чудовищно неуместно. Сугуру невольно мыслями возвращается на восемь лет назад, во времена, когда он сам был студентом, ровесником Годжо. Одна только мысли о том, чтобы вести себя так с одним из своих преподавателей, ужасает. Не только потому, что тогда рядом не было никого примечательного, но и потому, что интерес к кому-то настолько далекому, во всех смыслах, казался ужасающим. Он ни за что не нашел бы в себе смелости на то, что сейчас делает Годжо. Наверное, в этом и заключается его особенность. Он и есть определение ослепительной яркости. В нем нет ничего посредственного, нормального, непримечательного, и, к несчастью, это распространяется и на такие тупые выходки, на которые никто другой никогда бы не решился. Вот насколько сильно ты ему нравишься. Мысль настолько стопорит остальные процессы, что все в голове Сугуру моментально встает на паузу. Годжо действительно старается, сильнее, чем когда-либо. Учитывая, что вчера его, по сути, отвергли, факт, что он все еще продолжает добиваться своего, говорит о том, что он все еще этого хочет, хочет Сугуру. Подмигивание Годжо. Руки Годжо. Язык Годжо. Рубашка Годжо. Жар между ног Сугуру. Он встряхивает головой, снова возвращая взгляд к телефону. 00:23 Годжо: но да у меня есть друг за рулем Годжо: спс что спросил. это очень мило Годжо: вы же не втянете меня в неппияности да? я не хотел нчего плохого Я должен бы устроить тебе неприятности. У меня уже должен быть готов длинный рапорт в отдел кадров. Я должен смотреть тебе в глаза и говорить, что этого никогда не будет, а не прятаться и надеяться, что все само рассосется. Я не должен думать о тебе столько, сколько думаю. 00:24 Я: Нет, Годжо-сан. Можете об этом не беспокоиться, но, пожалуйста, больше так не делайте. Годжо: спс огромное вы лучший професр кторый у меня был Годжо: :))) Сугуру невольно улыбается, несмотря ни на что. Ему уже ни раз говорили, как понравился его курс , что он расширил чье-то мировоззрение, что кто-то решил перейти на философию благодаря его лекциям. Но почему-то все это меркнет на фоне этого простого сообщения. 00:25 Я: Спасибо, мне приятно это слышать. Хорошо проведите вечер и доберитесь домой без происшествий. Увидимся на следующей неделе. Годжо: увидимся!!! :)) Сугуру смотрит на короткую строчку дольше, чем следовало бы, затем одергивает себя, чувствуя, как в нем поднимается желание снова открыть фотографию. Он швыряет телефон на кровать и идет искать сигареты. Курение помогает не так сильно, как он ожидал, и даже когда веки наливаются свинцом и умоляют о сне, Сугуру еще долго смотрит в темноту. Годжо Сатору, Годжо Сатору, Годжо Сатору. Что со мной происходит?

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сатору

5 июля 2021 года

Костюм Сатору чересчур жаркий. Он бы уже давно снял душащий пиджак, если бы не отцовские речи о том, насколько важно поддерживать образ, будто стоит ему попытаться сделать себе хотя бы немного комфортнее, Gojo Energy рухнет от позора в глазах общественности. Вместо этого, он вливает в себя воду из хрустально чистого винного бокала, в стекле которого, наверняка есть микроскопические вкрапления алмазной крошки. Сатору снова берет в руку ослепительно сияющую вилку, блеск которой невыносим в сочетании с болезненно белоснежной скатертью. Даже при приглушенном освещении ему режет глаза, но, пожалуй, в этом ресторане никто не виноват, глаза у него всегда были слишком чувствительными. Он рассеянно поддевает вилкой кусочек тартара из тунца, наблюдая, как тот размазывается по тарелке, словно масляная краска. Эта еда совсем не похожа на то, что он обычно заказывает с друзьями в случайной изакае или берет на обед в университете. Нет, в той пище слишком много жира и мало утонченности. Родители все это время вполголоса переговариваются, их голоса идеально вплетены в общий вежливый гул ресторана. Они обсуждают предстоящую поездку, но это никак не касается Сатору, так что он, в основном, отключен и сосредоточен на том, чтобы разрушить оформление блюда, прежде чем приступить к еде. В большинстве своем мысли Сатору заняты Сугуру, и это уже не удивляет. Но теперь у него есть еще и конкретный повод для волнения: в своем пьяном угаре он отправил Сугуру фотографию. Себя. С высунутым языком. И они переписывались. Одно только воспоминание об этом заставляет кожу Сатору покрываться мурашками. Он и представить не мог, что способен на такой идиотизм после каких-то трех рюмок сакэ. Боже, как стыдно. Сугуру не собирается сдавать его, но ведь он наверняка был шокирован, верно? Может, даже испытал отвращение? Хотя, скорее нет. Да, в аудитории сегодня он избегал его взгляда чуть больше обычного, но в конце все-таки одарил его легкой улыбкой. Слишком вежливой и сдержанной, но для Сатору это значило только одно: «Не переживай, ты мне все еще нравишься». Сатору опускает подбородок на ладонь, опершись локтем о стол, и улыбается тартару. Если бы он был немного безумнее, то прямо сейчас отправился бы в туалет делать новую фотографию. Может, на этот раз рискованнее, чтобы по-настоящему раскачать ситуацию и сделать себя совершенно неотразимым. Он почти физически чувствует момент, когда родители решают заговорить с ним. Улыбка моментально сползает с лица. Их разговор стихает, как костер, который потихоньку догорает, съев все топливо. Сатору стискивает челюсти и выметает из головы образ профессора, когда мать поворачивается к нему, допивая вино с такой грацией, что ему хочется закатить глаза. — Ты сегодня какой-то тихий, — наконец говорит она. Это первый раз за весь вечер, когда к нему обращаются. Он уже начал думать и надеяться, что они просто забыли о его присутствии, как бывало в детстве. — Я ем. Отец не поднимает глаз от тарелки, нож скользит по мягкому мясу с хирургической точностью, металл тихо звенит по тонкому фарфору. — Не помешает и поучаствовать в беседе. Знаешь, множество важных переговоров ведется за ужином, — говорит он. Пальцы Сатору сильнее сжимают вилку. Вот оно. — Тебе стоит потренироваться светской беседе. — Не знал, что этот ужин — урок, — отзывается он. — Не повредит понять раньше, как все устроено в бизнесе. Это же твое будущее. Ничего лучше этих слов не могло испортить вкус тунца и тонких ломтиков огурца в его рту: еда словно сгнила прямо на языке. Он уверен, что если проглотит, его либо вырвет прямо на стол, либо он закашляется. Он опускает взгляд, на случай, если очередной богатый мажор в зале узнает их или его. Забавно, друзья находят любую возможность подколоть его за раздутое эго, величайшее на Земле, но рядом с родителями, в таких местах, как это, единственное желание Сатору — спрятаться. Этого они никогда не поймут. — Я давно не смотрела твои оценки, — говорит мать, стараясь перевести разговор в область, с которой он способен справиться. — Как у тебя дела? — Я… — начинает Сатору, и голос тут же предательски срывается. Он откашливается. — У меня все хорошо. Даже лучше, чем хорошо. — Он бросает взгляд на отца, но тот никак не реагирует, даже не поднимает глаз. — Я только что получил оценку за лабораторную по астробиологии. Это одно из самых сложных заданий за этот семестр. Тонкая, безупречно выщипанная бровь матери приподнимается. — Да? — Это было моделирование биосигнатур. Нужно было имитировать химические условия для возможной жизни на экзопланетах: пропорции газов, источники тепла, молекулы в атмосфере. — Он сглатывает, слова начинают вырываться быстрее. — Это множество программирования и сверки с спектроскопическими данными. Я получил один из самых высоких баллов в группе. Профессор сказал, что модель почти безупречна. Сатору ищет на лицах родителей хоть какую-то реакцию. Любую. Он не ждет похвалы, нет, это было бы все равно что ждать дождя в пустыне, которая забыла вкус воды миллионы лет назад. Но если бы было хоть что-то вроде небольшого понимания, этого было бы достаточно. Наконец, отец поднимает глаза, но выражение его лица остается прежним: равнодушным, холодным, незаинтересованным. Именно такое выражение вросло в жизнь Сатору, стало ее неотъемлемой частью. Каждый раз, когда он смотрит вниз, а делает он это часто, перед внутренним взором всплывают выведенные толстым черным шрифтом слова о том, чего стоит ожидать и чему не стоит удивляться. Это просто часть его существования. — Смоделированная жизнь на планетах, — повторяет отец. — Звучит… слишком гипотетически. — Это база для будущих исследований, — быстро возражает Сатору, стараясь удержать раздраженную нотку подальше от своего голоса. — Модели, которые я строю — фундамент. Реальные исследования опираются именно на такие теории. Мать вздыхает и откладывает вилку. — Сатору, я просто хочу понять, что ты видишь в подобной профессии, — говорит она тоном, который лезет ему под кожу, как заноза. Он слышит, что она старается говорить «по-хорошему», но видит только двоих людей, направивших на него оружие. — Как это поможет тебе в перспективе? Ты что, всерьез думаешь стать одним из тех академиков, которые публикуют теории, которые никто не читает? — Я не… — Сатору обрывает себя, сердце стучит в ушах. — Я не просто… — Он кашляет, пытаясь проглотить ком в горле. Блять, соберись. Это жалко. Просто скажи. Сейчас или никогда. — Это не бесполезно. У меня есть кое-какие варианты. С JAXA (Японское агентство аэрокосмических исследований). У них есть студенческие программы, в которые… в которые я могу податься в следующем году. Холод, пропитавший воздух за столом, соперничает с ледниковым периодом. Мать обменивается взглядом с отцом, тот тяжело вздыхает и сжимает переносицу пальцами. Сатору оседает в кресле, ребра впиваются в легкие, острые края давят на мягкие ткани. Не стоило ничего говорить. Надо было молчать. — Студенческие программы? — голос отца остается ровным, низким. — Это отвлекающий маневр, Сатору. Ты больше не ребенок. У тебя есть обязательства перед семьей и фамилией. Мы уже говорили об этом. Твое будущее гораздо шире, чем твои личные интересы. Ты тратишь время на погоню за вещами, которые никогда ничего не значили и не будут значить. — Он поворачивается к матери. — Не стоило позволять ему выбирать эту специальность, Асука. Теперь у него в голове лишние идеи. Слова попадают точно в солнечное сплетение, удар такой силы, что перехватывает дыхание. Ладони Сатору сжимаются в кулаки под столом, ногти впиваются в кожу, пока он смотрит на расплывшуюся перед глазами тарелку. Яркие красные и зеленые пятна смешиваются, превращаясь в мутную акварель. Не плачь. Не здесь. Не сейчас. Ты годами не плакал, не начинай. — Забудь про программу JAXA, Сатору. Для тебя это пустяк. — Это не пустяк. Это… — Хватит, — обрывает его отец. Голос звучит настолько громко, насколько он может себе позволить, не привлекая лишнего внимания. Всегда этот имидж. Всегда эти «идеальные Годжо». — Посмотри на того же Наоя. Он уже выбивает себе стажировки в топовых компаниях, прокладывает фундамент для карьеры, которая имеет вес. Он понимает, что такое ответственность. С тебя бы вышел толк, если бы ты кое-чему у него поучился. Имя бьет по нервам сильнее пощечины, как паразит, который не погибает, какие таблетки ни пей. Во рту становится кисло, будто он одновременно жует лимон и протухшее молоко. Тяжелый язык не слушается, переполненный стыдом. — Я не Наоя. — Да, ты не он. Эти слова ложатся на грудь мешком камней, и мешок становится только тяжелее от осознания: все это говорит его собственный отец. То, как родители смотрят на него, заставляет чувствовать себя самозванцем за этим столом, которого вытащили непонятно откуда и приодели в дорогие тряпки. Всю жизнь он будет выступать перед публикой, которая никогда не станет аплодировать, как бы он не старался. Всю жизнь он будет бежать за успехами, до которых не сможет дотянуться, и, в конце концов, ему придется принять что «попроще» и смириться с собственным провалом. — Простите, — тихо говорит Сатору. Отец скрещивает руки. — Говори громче. Бормотать невежливо. Сатору сжимает зубы и выпрямляется, заставляя себя поднять голову. — Простите. Я… Я больше не буду говорить про JAXA. — Вот и хорошо. Значит, вопрос закрыт. И на этом все. Спустя считаные минуты они уже обсуждают что-то другое, словно ураган только что не смел весь их ужин в клочья. Потеряв аппетит, Сатору сидит молча, уставившись в никуда, без единой мысли в голове.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сугуру

8 июля 2021 года

— Основной тезис у вас сильный, — говорит Сугуру, кивая, пока взгляд бегло скользит по содержимому работы Годжо. — Я бы просто немного его подкрепил. Он старается не смотреть на Годжо во время разговора, отказываясь признавать его присутствие. Но когда Сугуру все же смотрит на него, он видит лишь его образ с фотографии, тот самый, который преследует Сугуру днем ​​и ночью, словно беспокойный призрак. Он чуть было не прогнал Годжо, когда тот зашел в его кабинет двадцать минут назад, но это было бы чересчур демонстративно. Пока они об этом не говорят, этого не было. К тому же Сугуру уже удалил фотографию. Этого не было. — Как думаете, что мне стоит поменять? — тихо спрашивает Годжо, звуча слегка… неуверенно, если Сугуру не ошибается. В нем нет привычного толстого ватного слоя самодовольства, которое он обычно на себя накидывает. Сугуру откашливается и проматывает документ обратно к началу. — Вы оставляете некоторые заявления недораскрытыми. Вот здесь, например. Вы выдвигаете тезис о моральных последствиях решений ИИ в критически важных ситуациях, но не подкрепляете его достаточным количеством доказательств. — Ага. Да, я, наверное, слишком углубился в механику и мало внимания уделил общей картине. Простите. Сугуру хмурится и, наконец, все-таки переводит на него взгляд. — Не за что извиняться. Это распространенная ошибка. Вы не единственный. Вы же думали про беспилотные машины, да? — Да, но, наверное, я недостаточно глубоко копнул. — Это хорошая отправная точка, — подтверждает Сугуру с легким кивком. — Но сосредоточьтесь на конкретном сценарии. Чем более осязаем ваш пример, тем сильнее аргумент. Очень легко потерять читателя, если идеи остаются слишком абстрактными. Сатору забирает ноутбук и вздыхает. — Готов поспорить, вы никогда не делали подобных ошибок в универе. Боже. Вот и началось. Личные разговоры. — Почему вы так решили? — Просто так кажется, Гето-сан. Наверняка вы писали все за один присест, и все равно получали самые высокие баллы. Сугуру тихо смеется, качая головой. — Вряд ли. Мои преподаватели были не настолько добры, как я. — Если бы вы были добрым, вы бы не влепили мне 59 баллов за первое эссе, профессор. Сугуру улыбается, Годжо улыбается в ответ, воздух мгновенно насыщается электричеством. У Сугуру что-то екает, и вот Годжо снова стоит перед ним в приоткрытой рубашке, высовывает язык, показывает кожу и… — Прошу прощения, Годжо-сан. Надеюсь, вы на меня не в обиде. — О, нет. Никаких обид. Пауза. Сугуру смотрит на часы и, увидев, что до конца отведенного времени осталось всего три минуты, начинает собирать вещи. Взгляд Годжо несколько долгих мгновений остается на нем, просто наблюдает, пока тот сует бумаги в папку, и только потом он тоже начинает подниматься. Сугуру даже рад, что скоро выйдет на улицу: в его кабинете чудовищно душно и тесно. Аромат чайных листьев и старыx книг, которые обычно успокаивают, сегодня не действуют, оказавшись бессильными перед ослепительным присутствием Годжо Сатору. — Вы домой, профессор? Сугуру натягивает пиджак и освобождает из воротника пару выбившихся прядей. — Не совсем. Мне нужно отнести стопку книг обратно в библиотеку. Также моя обязанность расставить их по местам. Глаза Годжо вспыхивают, насколько это возможно, учитывая, что они и так постоянно сияют. Сугуру тут же жалеет, что сказал это. — О! Ну, эм, может я помогу? Просто скажи нет. Ты можешь. Ты здесь старший. Это твоя граница, держи ее. Ты уже тысячу раз прокручивал это в голове. Просто скажи нет. — Не нужно, Годжо-сан. Я справлюсь. — Вы уверены? Ну… я просто за компанию. Взгляд у Годжо совсем не невинный. Он явно хочет пойти с ним, и, кажется, видит его сопротивление насквозь, потому что в глубине души Сугуру тоже хочет, чтобы тот пошел. Он никогда не произнесет это вслух, никогда не осмелится признаться миру в таком грехе, но это желание есть. Те стены, которые он годами держал без усилий, сейчас трещат, крошатся и превращаются в пыль. Ты должен это пресечь. Минимизировать общение. Держаться подальше. Неужели так сложно? Неужели ты не можешь управлять хотя бы одной простой, глупой, ничтожной вещью? Сугуру сглатывает горечь, подкатывающую к горлу, и говорит: — Ладно. Хорошо. Вы можете пойти. Ему приходится делать вид, что улыбка Годжо, вспыхнувшая в ответ, не впрыскивает сахар, серотонин и розовую вату прямо ему в мозг. Лето в самом разгаре. Уже миновало семь вечера, а по ощущениям солнце все еще в зените. Если бы ему завязали глаза и вывели на улицу, он мог бы подумать, что сейчас полдень. Странное переходное время, когда фонари вдоль кампусных дорожек еще не зажглись, но тени уже удлиняются, а постоянный шум университета стихает. Так как большинство студентов сидят в библиотеке или в общежитиях, корпя над подготовкой к экзаменам, кампус почти пуст. Они идут не спеша, у Сугуру в руках половина книг, остальное несет Годжо. Их несинхронные шаги глухо отдаются по каменным плитам. Сугуру изо всех сил старается не замечать, как Годжо то и дело отклоняется от прямой, похожий на молодое дерево, которое клонит даже самый слабый порыв ветра. Его плечо постоянно задевало плечо Сугуру, снова вынуждая того отодвинуться, до тех пор, пока это не повторялось вновь. Он уже был готов сделать замечание, но это превратило бы все в слишком явную сцену, а то, что происходит между ними, на самом деле, не существует. А если ничего не существует, нечему быть неловким. Сугуру ненавидит то, как сильно Годжо заставляет его чувствовать себя гормональным подростком, с подгибающимися коленями и кувыркающимся желудком, при одной только мысли о влюбленности. Влюбленности. Нет. Это уже слишком. — Какие планы на выходные? — спрашивает Годжо. И, не дожидаясь ответа, торопливо добавляет: — Честно, это не очередная попытка… ну, в смысле, пригласить вас на кофе. Или еще на что-нибудь странное. Сугуру игнорирует вторую половину фразы. — Заканчиваю подготовку к поездке в Киото в августе. Это все. Ну, и вроде как предстоит ужин, но я подумываю остаться дома и почитать. — Ужин, — повторяет Годжо и пинает камешек на дорожке. Сугуру смотрит, как тот подпрыгивает и катится впереди, пока не исчезает в траве, утратив раз и навсегда свою скорость. — Звучит мило. — Да. — Сугуру не развивает эту тему. — А вы? — О, ну, сами понимаете. Учеба, бегство от общения с родителями, пачка сигарет, — отшучивается он. Шутка вызывает у Сугуру мягкий смешок, хотя упоминание родителей Годжо занозой втыкается в его мысли. Он никогда не говорит о них ни слова хорошего. Сугуру мог бы спросить, предложить совет, опираясь на собственный опыт, но это был бы перебор. Они поднимаются по ступенькам библиотеки, и Годжо придерживает для него дверь. Внутри людей намного меньше обычного, хотя Сугуру замечает сгорбленные фигуры студентов за пустыми столами, в полумраке их лица освещают экраны ноутбуков, уши заняты наушниками. Они подтверждают личности на входе, а затем направляются к лифту. Годжо перекатывается с пятки на носок, пока ждет. Сугуру невольно переводит на него взгляд. Когда они заходили внутрь, Годжо снял пиджак, и теперь линии мышц на его руках видно особенно хорошо, пока рукава рубашки не закрывают бицепсы. Холмы и долины бледной кожи с россыпью родинок, как деревья на заснеженной равнине. Линия челюсти резкая, между ухом и ключицей тянется плавный изгиб шеи, прерываемый лишь кадыком, перед тем как скрыться под одеждой. Сугуру тихо вдыхает и отворачивается ровно в тот момент, когда лифт звякает, открываясь. Третий этаж почти пуст, только бесконечные ряды стеллажей и тонкий гул люминесцентных ламп. Они выгружают книги на каталку для расстановки, и Сугуру потирает ладони, готовясь приступить. — Разделим все по секциям, — говорит он. — Эмоции сюда, этику туда, историю в дальний конец. — Понял. — Следи за алфавитом, иначе меня отругают за то, что я нарушил систему. Поначалу они работают молча, и единственным звуком является шелест страниц и глухой стук корешков о полки. Сугуру старается делать вид, что рядом никого нет, но это невозможно. Скажи ему сейчас решить уравнение по математичке — это и то было бы проще. Расстояние между двумя рядами стеллажей меньше длины его руки, если встать спиной к одной полке и вытянуть руку до другой. Пространство тесное, и это очень быстро становится очевидным. Спустя несколько минут, когда они заканчивают каждый свою сторону, Годжо возвращается к тележке и берет новую книгу. Краем глаза Сугуру замечает, как тот движется в его сторону, все ближе и ближе. Он слишком поздно понимает, что Годжо нужно пройти мимо, и в спешке прижимается к полке. — Простите, — шепчет Годжо, протискиваясь, и проходит между Сугуру и стеллажом. Сердце того вздрагивает, когда бедро Годжо задевает нижнюю часть его живота, слишком близко к паху. Дыхание сбивается, он пытается вдавиться спиной в книги, пока Годжо не проходит мимо него. Ничего страшного. Перестань об этом думать. Когда тот возвращается обратно меньше чем через минуту, Сугуру тут же говорит: — Дальше я справлюсь сам, не переживайте, Годжо-сан. — Ладно. — Годжо останавливается и вместо того, чтобы уйти, прислоняется к полке, пробегаясь взглядом по корешкам. Сугуру удается вернуть контроль над сердцебиением, несмотря на фантомное ощущение покалывания в области живота. — Так… вы правда поедете в Киото в августе? Сугуру на мгновение замирает, пальцы скользят по корешку очередной книги, а в голове мелькают всевозможные опасные ветки этого разговора. — Да. — Большое семейное сборище? — Нет. Меня пригласили анализировать архивные философские документы, которые еще не оцифрованы. — Ого. Это… здорово. Сугуру улыбается. — Вроде того. Я с нетерпением жду этого. Годжо смещается, скользя по полке ближе. — Круто, что вы можете заниматься тем, что вам по-настоящему нравится. — Ну, вы сейчас занимаетесь астрофизикой, и вам это нравится, верно? — Да, занимаюсь. И да. Очень нравится. — Он делает паузу. — На днях я получил оценку за лабораторную по астробиологии. Это было… — Годжо обрывается, и когда Сугуру поднимает глаза, тот смотрит вниз, на носок своих безупречно белых Air Jordans, которыми играет с ниткой ковра. — А вообще, забейте. Ничего важного. Сугуру не должен спрашивать, но он слаб. — Что такое? — Да ничего. Ерунда. Вы подумаете, что это глупо. — Сомневаюсь, — мягко возражает Сугуру и задвигает очередной том на место между «Этика в философском исследовании» и «О теме этики в философии: правила и границы». — Это всего лишь лабораторка по астробиологии, — наконец сдается Годжо, слова вырываются неохотно. — Это глупо, правда. Я даже не знаю, зачем я об этом сказал. — Мне не кажется это глупым. Годжо нервно сжимает пальцы, но смотрит Сугуру прямо в глаза. Его глаза каким-то образом светятся в тусклом свете, как два лазурных светлячка. Сугуру только сейчас понимает, насколько близко они находятся, расстояние между ними меньше вытянутой руки. Кончики его пальцев могли бы коснуться Годжо, если бы Сугуру захотел. Они бы нежно скользнули вверх по его длинной шее, под челюстью, под подбородком, убрали волосы с глаз, спустились бы обратно к груди, и… Стоп. — Хорошо, ладно, — сдается Годжо тихим голосом. — Это было моделирование биосигнатур. Нам нужно было смоделировать атмосферные условия для потенциальной жизни на экзопланетах, например, соотношение газов, источники тепла и все эти заумные штуки. Предполагалось, что это будет что-то грандиозное, потому что настоящие исследователи используют это в качестве отправной точки для изучения космоса, и я очень гордился тем, что у меня получилось хорошо, но… не знаю. На самом деле… это не так уж и круто. Сугуру хмурится, забыв о собственной неловкости. Слава богу, здесь приглушенный свет. — Звучит крайне сложно и впечатляюще. Если вы хорошо справились, вам есть чем гордиться. Глаза Годжо мгновенно скользят в сторону, и что-то в этом заставляет грудь Сугуру наполниться нежностью. Он милый. Необычайно милый, когда нервничает. Я заставляю его нервничать. Блять, прекрати, ты отвратителен. Это студент. Так нельзя. — Да не, это… ну, то есть, я не особо то и старался. Это было легко, и, ну, в итоге ничего не значит. Обычно людям неинтересно, когда я об этом рассказываю. — Это должно иметь значение для вас, — возражает Сугуру. Следующая книга лежит забытой в тележке, его рука в сантиметрах от нее, но он не торопится ее брать. — Если вас это так вдохновляет, то кто может сказать вам остановиться? Наши достижения — это наши достижения, и вы должны гордится ими. Я горжусь. Я правда считаю, что это потрясающе, Годжо. Честно.

Сатору

Он опять забыл «сан». Это первая мысль Сатору, но ее тут же смывает мощнейшая волна, поднятая словами Сугуру. Вода вздымается, как будто Луна внезапно ускорила свое движение по орбите. Он ожидал, что тот скажет что-нибудь вежливо-нейтральное, вроде: «Интересно» или «Звучит впечатляюще». Так говорили все остальные, кому он пытался это рассказать, и всегда это звучало так, будто они старались отмахнуться, не вдаваясь в суть. Но дело не только в словах, дело в том, как он их произносит. В них нет ни капли искусственности, ничего, что намекало бы на фальшь ради того, чтобы Сатору отстал. Желудок Сатору снова скручивает, такое случается с ним с детства, когда ему страшно, стыдно, тревожно или все сразу. Это чувство растекается по всему телу, забирается под кожу, поднимается по горлу, мешая дышать. Но в этот раз… ему тепло. Странный контраст, ведь обычно в такие моменты его парализует, а сейчас все будто ускоряется. Здесь только Сугуру. Сугуру, который слушает. Сугуру, который смотрит на него и действительно видит, действительно желает увидеть больше, чем деньги и внешность. Сугуру, который не обесценивает, не заставляет его чувствовать себя незначительным, не оценивает через призму стажировок и громких фамилий, с которыми он связан. Сугуру, который не рассматривает его как актив, пассив или статуэтку для витрины. Было бы иначе, если бы они держали дистанцию, если бы они были только студентом и преподавателем, но это уже давно не так. Как бы Сугуру ни пытался это отрицать, как бы ни отворачивался, Сатору точно знает, что тот тоже это чувствует. Это не обычные профессиональные отношения. Это что-то другое, куда более опасное, и оно может взорваться, если они оба решатся подойти к огню. Сугуру не какой-то случайный препод, что просто говорит приятные вещи, а Сатору не безликий студент, которого нужно утешить. И все вдруг становится абсолютно ясно. Мир словно встает на место. Ключ, наконец, нащупывает нужный паз в замке и поворачивается. Ось мира смещается, а все элементы защелкиваются, занимая свои правильные позиции. Сатору хочет Сугуру. По-настоящему. Не просто «скорее всего хотел бы с ним встречаться, потому что Сугуру интересный, умный и безопасный», а отчаянно, до дрожи хочет знать, что еще скрывается под поверхностью. Он хочет Сугуру так, как гравитация хочет удерживать землю у своего ядра, так, как звезды хотят ночное небо, так сильно, что вцепляются в него, будто вселенная рухнет, если оно исчезнет. Сатору смотрит на Сугуру, который все еще пытается сосредоточиться на книгах. Он смотрит на его руки, мягкие и нежные, созданные, чтобы защищать. Сатору мог бы протянуть руку и прикоснуться к ним, почувствовать, как его теплая кожа скользит по его собственной. Спокойные черты лица Сугуру так красивы, и это подчеркивается темными волосами, обрамляющими его лицо элегантными ночными волнами, местами освещенными, словно луна осветила черный ночной океан. Сатору думает о том, каково это, быть ближе к Сугуру, чувствовать его прижатого к себе, в объятиях или… или в чем-то большем. От этой мысли к щекам приливает жар, но одно становится абсолютно очевидным: ему нужно сказать обо всем Сугуру. Больше никакого флирта, никаких намеков, никаких игр, никаких закодированных признаний, замаскированных под философскую беседу, в надежде получить какой-то результат. Сатору должен это сказать. Просто сказать, потому что он знает, что Сугуру чувствует то же самое. Он уверен в этом так же, как в том, что завтра снова взойдет солнце, и ему хочется, чтобы все это принадлежало только ему. Он делает глубокий вдох и выдавливает негромкое: — Гето? Сугуру убирает последнюю книгу, но его рука задерживается на ней. Его взгляд устремляется прямо перед собой в никуда, он замирает на месте. На этаже внезапно воцарилась гнетущая тишина, настолько сильная, что Сатору, вероятно, смог бы расшифровать шепот, доносившийся с противоположного конца зала. Может, здесь и правда не место. — Мне… надо с вами поговорить. Снаружи. Ответа нет. Сатору никогда в жизни не испытывал ничего настолько разрушающего. Это совсем не похоже на знакомые панические атаки, которые порой накатывают, не похоже на страх перед экзаменом или на то, как он чувствовал себя, когда впервые поцеловал девушку. Это… это всепоглощающее чувство, что грозит перевернуть вселенную. Это взрыв сверхмассивной звезды, разрывающий на части все на своем пути. Секунды тянутся как часы, минуты как дни. Они не обмениваются ни словом, пока едут вниз на лифте и выходят на первый этаж. Сугуру слишком тщательно, демонстративно долго надевает пиджак, хотя на улице не может быть меньше двадцати пяти градусов. И только после того, как вселенная успевает умереть и родиться заново, они оказываются снаружи. У Сатору внутри все: и желе, и бабочки, и сахарная вата, но он каким-то чудом добирается до края дорожки, где меньше света, и поворачивается к Сугуру. Взгляд Сугуру говорит сам за себя. Тихое смирение, безмолвное «я знаю, что будет дальше» и Сатору не уверен, легче ли от этого или тяжелее. — Я… — начинает Сатору и тут же замолкает, не в силах произнести ни слова. С чего начать? Как подвести к этому, после трех месяцев флирта и игр вокруг да около, когда казалось, что из этого ничего не выйдет? Не будь идиотом, — приказывает он себе, хотя понимает, что это, скорее всего, неизбежно. Он никогда такого не делал, и это видно. Наверняка Сугуру думает, что он жалок. Он глубоко вздыхает, переминается с ноги на ногу, смотрит, как Сугуру сунул руки в карманы. — Вы… вы же понимаете, зачем я отправил вам то фото, да? Вопрос, может, и не лучший старт, но он хотя бы запустит разговор. Сатору еще не готов выкладывать все сразу. — Вы были пьяны, — просто говорит Сугуру, будто это очевидно. — Это была ошибка. Я же говорил, ничего страшного. Я не собираюсь вас сдавать, и… — Д-дело не только в этом, — выпаливает Сатору. Слова зависают в воздухе холодным пузырем посреди теплого дня. — Я не понимаю, к чему вы ведете. — Нет, я… я думаю, понимаете. Сатору, наконец, поднимает голову, и, если прислушаться, можно услышать не только стук его сердца, но и ровный барабан в хаотичном оркестре нервов Сугуру. Профессор выглядит… испуганным. Не то чтобы застигнутым врасплох, а как человек, который отчаянно хотел избежать этого разговора и теперь не знает, что с этим делать. Неудивительно. Сатору и сам не планировал, что найдет в себе силы на это так скоро. Сугуру осматривается по сторонам, а затем говорит: — Я не думаю, что нам стоит это обсуждать. Тошнота, головокружение, подкашивающиеся ноги. — Я отправил это фото, потому что… хотел, чтобы вы обратили на меня внимание. Я давно пытаюсь. Ради этого я использовал ваш номер, ради этого смотрел на вас на лекциях и все остальное… Сугуру вздыхает. — Я знаю. Я не слепой и не глупый. Но, думаю, мне не нужно объяснять, почему вся эта затея обречена с самого начала. — Сугуру, я… — Нет, — перебивает он. И Сатору только через секунду понимает, в чем дело, пока тот не уточняет: — Никаких имен. Прошу. Это бьет по груди, как нож, но Сатору кивает и торопливо извиняется. — Я просто… я хочу… я устал ходить вокруг да около, намекать и притворяться, что… что между нами ничего нет. — Он указывает на пространство между ними, которое тут же сокращает, делая шаг ближе. Кадык у Сугуру заметно дергается, и даже посреди наэлектризованной тишины, которая давит на Сатору со всех сторон, он отмечает, насколько красив его профессор, даже в тусклом освещении фонаря. Неудивительно, что столько людей им восхищаются: такая редкая красота кажется найденным сокровищем. — Но между нами ничего нет, Годжо-сан. — Есть, — упрямо отвечает Сатору. В кровь будто впрыскивают новую дозу адреналина. Он сам не верит, что говорит эти слова. — Прошу. Я никогда… никогда так себя ни с кем не чувствовал. Ты… Скажи. Просто скажи и будь что будет. — Ты мне… — Нет, — тут же останавливает его Сугуру, отступая. — Давай не будем. Лучше не начинать этот разговор. Так будет безопаснее для всех. Ты сам это понимаешь. — Тебе нужно время подумать? Я просто… — Тут и думать не о чем. Ты — мой студент, и на этом все. Я думал, это и так ясно. У Сатору все внутри сжимается, но он все равно делает шаг вперед, в голос просачивается паника. — Я знаю, это несправедливо по отношению к тебе. Я знаю, это запутанно, неправильно и сложно, но… — Он замолкает, переводя дыхание. — Просто подумай. Пожалуйста. Я… я подожду. Мне важно, чтобы ты хотя бы подумал. Вес этой мысли просто сокрушителен. Кажется, она способна искривить ткань пространства и времени. Дай ей побыть там достаточно долго, и конструкции, удерживающие вселенную, рухнут под собственным весом. Она все еще не была озвучена. Они все еще обходят эту тему стороной, сохраняя безопасную дистанцию, словно от объекта, излучающего радиацию. Сугуру, кажется, снова хочет сказать нет, но останавливается, наклоняет голову и тяжело вздыхает. Сатору хочется отвернуться, синапсы трещат, сердце трепещет, как звезда, готовая перейти в сверхновую. — Ответ все равно будет отрицательным, Годжо-сан, — шепчет Сугуру. Еще до окончания фразы Сатору мотает головой. Раз уж он зашел так далеко, когда все почти сказано, он не может отступить. Это пока еще не отказ. — Пожалуйста, профессор. Я знаю, о чем говорю. Просто… подумай. — Нет, по-моему, как раз вы не знаете, о чем говорите. Вы все еще меня совсем не знаете. — Но я могу узнать.

Сугуру

Но он может. Если я соглашусь, он сможет. Если я соглашусь, я могу получить нечто большее. Отчаянная просьба в глазах Годжо сбивает с толку. Сугуру жалеет, что не оборвал разговор раньше, пока еще мог, сославшись, скажем, на встречу с друзьями. Теперь ему приходится разгребать последствия не только этого сотрясающего землю признания, но неприятного бремени необходимости разбить Годжо сердце. Нет. Это не настолько серьезно. Он не разбивает ему сердце. Это невозможно, ведь все это, должно быть, просто симпатия, всплеск чувств, который со временем пройдет. Он делает им обоим одолжение. И все же, кристально чистые воды глаз Годжо все подступают и подступают к берегу, изо всех сил пытаясь дотянуться до Сугуру, до того места, где он оказался отрезан от мира, спрятан, защищен. Сугуру смотрит на землю, затем на руку Годжо. Всего одно движение, и можно было бы схватиться за нее, сказать «да» и зайти в воду по колено, позволив ей затянуть себя с головой. Он не может меня узнать. Это просто невозможно. Это неправильно. Но за последнее время он многое о себе понял, и одно известно точно: он устал. Устал от жизни, от одиночества, от того, что все время отталкивает от себя людей, от того, что постоянно держит оборону от боли, потому что только ее и знает. А это бы, наверное, не было бы больно. По крайней мере, не сразу. Сказать «да» не должно было бы ранить. Сделать еще один маленький шаг и разрушить дистанцию — не ранило бы. — Я… подумаю, — говорит он наконец. Плечи Годжо заметно опускаются, из него уходит напряжение, и Сугуру тут же жалеет о своем решении, ведь теперь он подарил ему надежду. А надежда опасная вещь. Позволь ей поселиться внутри, дай ей построить дом, и рано или поздно она найдет способ обрушить все вокруг, обращая против тебя твои же слабости. — Годжо-сан, я просто… это неправильно. Вы же сами все понимаете. Не могу поверить, что я должен это объяснять. — Я понимаю, но… я больше не могу это в себе держать. — Его голос дрожит. — Пожалуйста. Я знаю, что ты тоже это чувствуешь. Сугуру качает головой, однако жест получается слабым. Как они до этого докатились, если все начиналось с пары игривых взглядов в аудитории? Всего пару месяцев назад Годжо был никем, а сейчас стоит перед ним, близко настолько, что его легко можно обнять, и смотрит так, будто ради него готов шагнуть в пропасть. — У меня сейчас очень плотный график, но в следующую пятницу у меня игра по баскетболу. Самая важная в этом семестре. От нее зависит, попадем ли мы в четвертьфинал, — продолжает Годжо. — Просто… приходи. Посмотри как я играю, а потом мы поговорим. Сугуру колеблется, сердце бешено колотится в груди. Он не должен соглашаться. Должен поставить точку прямо сейчас, уйти, позволить расстоянию осесть обратно, как ил на дне озера. Он должен сказать, что они обсудят это в какое-то неопределенное время, когда Сугуру будет готов сказать нет. — Я не… — начинает он, но слова вязнут. Я совершаю ошибку. — Ладно. Мы можем поговорить тогда. Но, Годжо-сан, еще раз: ответ будет отрицательным. Годжо пожимает плечами. — Посмотрим. — Он прикусывает нижнюю губу, пока та не становится ярко-красной. Сугуру на секунду позволяет себе посмотреть и тут же отводит взгляд. — Прости, что вывалил все это так внезапно. Мне просто надо было сказать. — Все нормально. Нет, не нормально. Теперь все по-другому. Все стоит на краю пропасти, и любое движение маятника в любую сторону отправит их в свободное падение. Все стало осязаемым как никогда раньше, и Сугуру не имеет ни малейшего представления, что с этим делать. — Доберитесь домой без происшествий. На этом он разворачивается и уходит. Ни разу не оглядывается и испытывает странное облегчение от того, что Годжо не бежит за ним. Каждый кирпичик, из которых было выстроено его понимание мира, собственных убеждений и принципов, будто сваливается в кучу мусора. Сугуру не может перестать видеть надежду, светящуюся в эфемерных глазах Годжо, как будто внутри них крутится сама магия. Не может перестать думать о том, что скоро ему придется раздавить эту надежду, даже несмотря на то, что затихшие прежде части его души внезапно проснулись и загудели, умоляя сказать да, умоляя впервые за долгое время поступить эгоистично. Нет. Ответ будет «нет».