crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

solar maximum — период наибольшей активности Солнца в рамках примерно одиннадцатилетнего солнечного цикла.

────────────────────────────────────

Сатору

28 сентября 2021

Сатору стонет прямо в рот Сугуру, когда его спина врезается в зеркало, а ноги инстинктивно обхватывают талию, притягивая его ближе, в погоне за чем-то большим. Сугуру сжимает пальцами его бедра, впиваясь в ткань брюк с такой силой, что по позвоночнику поднимается возбуждение. Сатору подчиняется и подавляет рвущиеся из горла стоны, что невероятно сложно, когда Сугуру страстно его целует. Поцелуй отчаянный и ненасытный, будто он пытается поглотить его целиком. Сатору запрокидывает голову, углубляя поцелуй, наслаждаясь медленными движениями бедер Сугуру. Если бы не обстоятельства, Сатору уже давно бы просил трахнуть его прямо здесь. Возможно, если бы Сугуру достаточно долго шептал ему в ухо свои сладкие речи, он бы умолял об этом. Много усилий не потребовалось, чтобы уговорить Сугуру улизнуть сразу после лекции, чтобы побыть наедине несколько лишних минут. Он специально дождался, пока они выйдут из аудитории в пустой коридор, и прошептал, как сильно он хочет Сугуру прямо здесь и сейчас. Уже давно стало известно, что воля Сугуру слаба, когда дело касается Сатору, и Сатору знал, что выиграл в тот момент, когда Сугуру сжал челюсть и ускорил шаги. Так что Сатору без труда затащил Сугуру в ближайший туалет, в самую дальнюю кабинку для людей с ограниченными возможностями. Удобно, тут есть собственный столик. Ощущении риска, от того, что они делают это в университете, когда кто угодно может их застукать, возбуждает еще сильнее, заставляя сердце биться чаще. Это глупо и безрассудно, но Сатору не колеблясь признает это, по крайней мере, себе. — Хочу тебя, — шепчет Сатору в поцелуй. — Хочу, чтобы ты... — Нет, малыш. — Несмотря на мгновенный отказ, Сугуру скользит рукой по пояснице Сатору и притягивает его ближе, выгибая его спину. — Ты же знаешь, нельзя. Не здесь. — Мм, профессор, пожалуйста. — Блять, Сатору, не надо, — стонет Сугуру. — Не называй меня так. Сатору не может удержаться от улыбки, пока его язык скользит в рот Сугуру, каким-то образом умудряясь сконцентрироваться на чем-то кроме эрекции, упирающейся ему в зад. Его телефон вибрирует в заднем кармане, но он игнорирует его, не задумываясь. Сугуру, возможно, имеет преимущество в паре аспектах, но это не значит, что Сатору не может повеселиться в ответ. Он опускает руку и сжимает член Сугуру через свежевыглаженные брюки, вздрагивая от мысли, что он окажется внутри него. — Дайте мне это, профессор, — шепчет Сатору, его слова смешиваются с прерывистым стоном, когда Сугуру запускает одну руку в его волосы. — Я так хорошо написал последнюю работу, разве я не заслужил? Я так старался. Сугуру на мгновение отстраняется, глядя на Сатору с красными от поцелуев губами и расширенными зрачками. Такое легко представить на обложке эротического журнала, разве что с меньшим количеством одежды. — Не могу сдержаться. — Сатору прикусывает губу и наклоняет голову. Его телефон снова вибрирует. — Ты мне нужен. — Да? Сугуру подносит руку к лицу Сатору, сжимает его челюсть и вводит большой палец ему в рот, заставляя Сатору довольно замурлыкать и сосать, не отрывая от Сугуру пристального взгляда. Может, если он достаточно его раззадорит, Сугуру и правда трахнет его прямо здесь, в этом туалете. Другая рука Сугуру скользит вверх по ноге Сатору, по колену до самого верха, пока не касается выпуклости на его штанах, заставляя Сатору вздрогнуть. — У меня скоро лекция, а ты говорил, что тебя ждут друзья, не так ли? — П-жалуйста! Они п-дождут! — Как бы мне ни хотелось взять тебя прямо здесь, — медленно говорит Сугуру, заталкивая палец как можно глубже в рот Сатору, пока его глаза не наполняются слезами, — нам нужно вернуться. Сейчас не время. Сатору хмурится и бросает на Сугуру сердитый взгляд, когда тот отступает, заставляя ноги Сатору опуститься. Они только целовались, а Сатору уже чувствует себя размазней, расплавленным воском, оставленным у огня. — Это подло, Сугуру. — Это ты не можешь держать себя в штанах. Несколько минут слышно только тяжелое дыхание и шорох ткани, пока они разглаживают мятую одежду, заправляют и застегивают рубашки. В этом есть что-то интимное, в попытке устранить возникший беспорядок, чтобы обмануть мир за пределами этих стен. Сатору улыбается, глядя на Сугуру сверху вниз, пока тот поправляет ему воротник, наблюдая, как стерильный свет туалета оживает в ночной глубине его глаз. Раньше он гадал, что скрывается в них, гадал, есть ли там что-то, что Сатору мог бы забрать себе, но теперь ему не нужно гадать, потому что Сугуру смотрит на него совсем иначе. Там, где когда-то были настороженность, безразличие и страх, теперь живет привязанность, которой, как думает Сатору, он не заслуживает. Он чувствует это даже в простых движениях пальцев Сугуру, поправляющих его воротник. Сугуру заботится о нем, Сугуру испытывает к нему нежность, Сугуру хочет быть с ним. На одно мимолетное мгновение, Сатору задается вопросом, не думал ли Сугуру о чем-то более серьезном. Возможно, это просто его фантазии, но мысль приятная. Сугуру выдыхает и хлопает Сатору по плечам, довольно кивая. — Отлично, теперь ты не выглядишь как хулиган, чего сложно добиться в такой дорогой одежде. — Мне идет, правда? — Говорит Сатору, обвивая шею Сугуру руками. Они идеально подходят друг другу, словно созвездия, что после тысячелетних скитаний встают на свои места, звезды, неизбежно втянутые на родную орбиту. — Сойдет. — Сугуру запрокидывает голову, прислонившись к стене кабинки. — Ты опаздываешь. — Не так уж сильно. — Очень сильно. Сатору хмыкает и наклоняется, чтобы лениво поцеловать уголок губ Сугуру, он знает, что от этого его сердце забьется быстрее. — Ну и? — Ну и, — только и повторяет Сугуру. Его руки снова ложатся на талию Сатору, предавая собственную решимость. Сатору продолжает вести губами по острой линии челюсти, вниз, к мягкой коже шеи. — Сатору. — Я просто скучаю по тебе. — Ты видел меня полчаса назад на лекции. — Да, но это другое. Сугуру долго и медленно выдыхает, поворачивая голову в сторону, давая Сатору больше доступа. — Ты такой ненасытный. — Не притворяйся, что тебе это не нравится. — Он нежно прикусывает кожу под ухом, осторожно, как ласковый кот, который машет лапой в игре и не выпускает когти. — Это намного лучше, чем сидеть у себя в кабинете в ожидании лекции. — Возможно, ты прав, но я серьезно. Нам нужно идти, пока сюда кто-нибудь не зашел. С тяжелым вздохом Сатору заставляет себя отстраниться, отрываясь от Сугуру с сопротивлением влажного льна, липнущего к коже, поднимая сумку, валяющуюся на полу. Он бы легко остался здесь или пошел куда-то еще, чтобы уединиться, если бы Сугуру попросил. Между лекциями, обязанностями и тем, что родители Сатору все чаще заставляют его сидеть дома, найти удобное время для встреч становится все труднее. Их свидание в Кото было прекрасным, даже идеальным, но Сатору хочет еще. Хочет, чтобы это случалось так часто, что он начнет от этого уставать, хочет, чтобы Сугуру выиграл ему столько мягких игрушек, что на столе не останется места для учебы, а в кровати для сна. У них нет такой роскоши, к сожалению. Возможно, в будущем, он будет более удачлив и сможет наслаждаться безграничным вниманием Сугуру, его руками на своем теле, чтобы никто и ничего их не отвлекало, когда они хотят побыть одни, и ничто не будет угрожать им, когда Сатору чувствует непреодолимое желание взять его за руку на улице. Такова, однако, цена, которую они выбрали заплатить, и ему не стоит жаловаться на условия, когда он сам расписался на пустой строке, вне зависимости от того, насколько он осознавал, на что соглашается. Если Сатору когда-либо повезет заполучить Сугуру полностью, он не уверен, что сможет вернуться к чему-то меньшему. — Хорошо, ты иди первым. — Говорит Сугуру, вытаскивая выбившиеся волосы из-под ремня сумки, перекинутой через плечо. — Я подожду немного и пойду за тобой. Сатору наклоняется, чтобы украсть его поцелуй, улыбаясь, когда Сугуру тянется за вторым. — Хорошо. Пожалуйста, давай увидимся на выходных? — Конечно, милый. Просто скажи когда, окей? Делая вид, что его не распирает от перспективы провести время с Сугуру так скоро, Сатору расправляет плечи и идет к двери. С преувеличенно скорбной улыбкой, брошенной через плечо, он толкает ее, и шагает в коридор. Занятия уже начались, так что не считая двух студентов, скрюченных над столами вдоль стен и отгородившихся наушниками от звуков его шагов, никто не заметит, как он уходит. Сатору облегченно вздыхает и начинает быстро идти по коридору до поворота в конце. В голове у него уже роится множество идей для свидания, ведь теперь его очередь все организовывать. Это ведь так работает? Он не совсем уверен, но Сугуру сделал все идеально в прошлый раз, так что теперь нужно ответить такими же стараниями. Сатору мог бы сводить Сугуру в кафе с Дигимонами, которое он открыл для себя в прошлом году. Оно находится далеко от мест их проживания, в районе Сугинами, но это не проблема, учитывая, что они стараются не попадаться людям на глаза. Однако, Сугуру может подумать, что это место слишком детское, так что, может быть, музей был бы лучше. Тогда Сатору сможет слушать, как Сугуру часами рассуждает о скрытом смысле картин и исторических артефактов, а также о том, как они соотносятся с вопросами морали и... всем тем высокопарным, о чем целыми днями болтают философы. Впрочем, в устах Сугуру это совсем не будет звучать вычурно. А после они смогут сходить в кино и взяться за руки, прямо как в романтических аниме, только без дурацкого румянца и визга. Сугуру как-то говорил, что видел мало фильмов, поэтому надо проверить, не крутят ли в местных кинотеатрах классику, чтобы они могли… — А, вот ты где! Едва свернув за угол, Сатору резко останавливается и тут же сталкивается со своими друзьями. Со всеми. Со всеми четырьмя. Здесь. В одно время. В нескольких шагах от места, где он только что целовался со своим профессором. Блять. — Что вы… что вы здесь делаете? — Спрашивает Сатору, натягивая улыбку, которая, он надеется, скроет бурлящее внутри недовольство. Они не могли выбрать места хуже. Шоко закатывает глаза. — Мы должны были встретиться полчаса назад, придурок. — Я знаю, ну и…? — Ну и то, что мы подумали, что если тебя вдруг убили или что-то такое, нам стоит пойти и найти тебя, — объясняет Кенто. — У девочек есть твоя геолокация. Точно. — Ах. Ну, так мило с вашей стороны. Простите, что заставил ждать. Утахимэ просовывает руку под локоть Шоко. — Ага, и как грубо с твоей стороны игнорировать все наши сообщения и заставлять нас ждать, особенно когда мы с Юу прогуливаем учебу ради этого. Ты что, заблудился? Сатору ускоряет шаг, чтобы увести их отсюда, но это все еще достаточно медленно, чтобы они за ним шли. Им нужно убираться отсюда. — Да нет, просто встретил старого друга, которого давно не видел. Простите, что заставил ждать. Кстати, мы же договорились поесть в «Хошизоре», да? Погнали, пока... И, разумеется, поскольку ему никогда ничего не дается просто так, из коридора в их поле зрения появляется Сугуру, и Сатору не может не устремить на него взгляд. Слова замирают у него на губах, когда он замечает мимолетную растерянность на лице Сугуру и сбившийся шаг. Это длится мгновение, почти незаметно, Сатору пропустил бы это, если бы моргнул, но он уже давно выучил Сугуру наизусть. Поистине космическая шутка, даже такие мелочи оборачиваются против всего, чего хочет Сатору. Если бы он верил в судьбу и всю эту ерунду, он бы решил, что застрял в бесконечном круговороте из колотящихся нервов, разбитых надежд и вселенских механизмов, что всегда на стороне его родителей. На деле же ему просто чертовски не везет. Ну, и еще тот факт, что в следующий раз им стоит быть немного осторожнее с выбором времени и места для поцелуев. Почти мгновенно Сугуру надевает на лицо отточенную улыбку, от которой разит выверенной до мелочей профессиональностью, и кивает группе. — Оу, здравствуйте. Как приятно видеть вас снова. Давно не виделись, не так ли? Повисает пауза, в течение которой Сатору чувствует себя так, будто его швырнули прямо в центр черной дыры, растянутого до предела невидимой силой, притяжение которой настолько абсолютно, что даже мысли кажутся затянутыми и раздавленными, не успев до конца оформиться. Он борется с желанием стиснуть зубы от дискомфорта пересохшего горла, но вместо этого выдавливает из себя: — О, Гето-сан, здравствуйте! Давно не виделись. — Он выдавливает короткий смешок, кринжуя от того, как фальшиво это звучит. — Вы помните моих друзей, да? — Да, конечно, — говорит Сугуру, пока все четверо друзей Сатору кланяются тем вежливым поклоном, что предназначен для разговоров со старшими. Когда они выпрямляются, Сатору замечает, как взгляд Утахимэ на мгновение перебегает между ними. — Особенно Иори-сан. Вы так и не перевелись на философию? Помню, вы спрашивали об этом во время квиза. Утахимэ, кажется, требуется несколько секунд, чтобы осознать, что обращение предназначено ей. — О, эм, да! Я как раз в процессе перевода. Ваша информация была очень полезной, спасибо. — Рад это слышать! Возможно, в будущем я увижу вас на своих занятиях. Несмотря на то, что каждый нерв в теле Сатору бьет тревогу, он ценит, насколько легко Сугуру принимает образ профессора, ведущего светскую беседу со студентами. В его поведении нет ничего компрометирующего, ничего, что кричало бы: я сплю с одним из своих студентов. Сатору лишь надеется, что его друзья ощущают то же самое, и только он отчаянно пытается унять давление в голове. — Что ж, — говорит Сугуру, вздыхая и глядя на часы, — мне пора на встречу, так что не буду вас задерживать. Удачи вам всем с учебой. Через несколько секунд Сугуру исчезает, унося с собой вежливую улыбку, пока Юу машет ему рукой. Сатору никогда не считал себя неловким, но в тот момент, когда все четверо одновременно поворачиваются к нему, ему хочется вылезти из собственной кожи. — Вы что, были вместе? — почти сразу спрашивает Шоко. Пальцы Сатору дергаются, когда по телу прокатывается волна статического напряжения, сбой, который он подавляет, натягивая на лицо ухмылку. — Типа, полчаса назад, ага, — пожимает он плечами. — Я же у него учусь, ну. — Не нукай тут, — огрызается Кэнто, отчего Юу хихикает и тут же получает тычок в руку. — Думаешь, мы забыли, как в прошлом семестре поймали вас за курением? Юу и Утахимэ одновременно издают противные, шокированные возгласы, достаточно громкие, чтобы Сатору поморщился и шикнул на них. Он правда надеялся, что они забыли об этом случае, но даже если нет, он бы все равно не стал возвращаться назад и отговаривать себя просить ту сигарету. Услышать, как его профессор впервые смеется, было знаковым достижением в его игре, тем, чем он гордился. Решением, которое он принял бы снова и снова. — Я не знала! — шепчет Утахимэ. — Чувак, что с тобой не так? — Скорее, что не так с Гето-саном? — Ворчит Кэнто, качая головой. Его голос густо пропитан обвинением, тяжелым и темным, как чернила на свежем пергаменте. — Он не должен был позволять подобную глупость. Сатору прикусывает щеку изнутри, не давая улыбке сойти с лица, хотя живот сводит еще сильнее. Дело не в страхе разоблачения, а в внезапном отвращении к тому, каким они видят Сугуру. Он не хочет, чтобы друзья думали о нем плохо, ведь Сугуру не сделал ничего странного. Сугуру — единственное в его жизни, что сейчас имеет смысл, и он даже не может им об этом рассказать. Он не может сказать, что это больше, чем мимолетная интрижка между профессором и студентом. Что Сугуру делает его счастливым, как никто раньше. Он не может сказать им, что впервые при мысли о будущем он не морщится. Что оно не кажется клеткой, не ощущается медленным, неизбежным маршем к жизни, которую он не хочет. Что Сугуру распутал в нем что-то, как сахар, растворяющийся в горячем чае: медленно и незаметно делая все слаще, прежде чем он успевает осознать, что это происходит. — С ним все в порядке, — возражает Сатору непринужденно, чтобы это не выглядело как защита. — Да, это было тупо с моей стороны, но это в прошлом. Шоко слегка толкает его плечом на ходу. Он видит, как она пытается поймать его взгляд, но продолжает смотреть вперед. — Ты не можешь винить нас за то, что мы немного волнуемся и подозреваем его после того, что видели. Мы просто не хотим, чтобы ты вляпался во что-то опасное, особенно если этого можно избежать, просто не флиртуя с ним ради развлечения. — Я не флиртую, Шоко. Я же сказал, я больше не играю в эту игру. Это в прошлом. Утахимэ скрещивает руки, явно неубежденная. — Прости, но мне с трудом в это верится, учитывая твою репутацию. — Моя репутация, — фыркает Сатору. — Ладно. Может, я и флиртовал с ним раньше. Раньше. Но клянусь, сейчас это ничего не значит. Юу приподнимает бровь. — Ничего? — Ничего, чувак. Мне вообще плевать на Гето-сана. — Он выдыхает и заставляет себя расслабиться, лениво и нарочито закидывает руки за голову. — Вы ведете себя так, будто я сошел с ума или типа того, — говорит он непринужденно, демонстрируя лучшую имитацию равнодушия. — Я правда в порядке. К счастью, вскоре эту тему закрывают. Он смеется над дурацкими шутками Юу, вполуха слушает жалобы Утахимэ на одного из профессоров, кивает на успехи Кэнто в креативном письме, будто совсем не отрешен. Но под всем этим его разум все еще крутится по спирали, прокручивая последние десять минут снова и снова. Сатору должен чувствовать облегчение, и он чувствует, но не так, как хотелось бы. Временные подозрения уйдут, такие моменты забудутся, станут мелочью прошлого. Но то, что беспокоит Сатору, что тяжелым камнем опускается на дно желудка — это знание, что если он останется с Сугуру навсегда, близкие люди рано или поздно узнают, что он лгал им в лицо. Возненавидят ли они его? Будет ли им так омерзительно, что они навсегда отвернутся от него? Звезды ведь не вечны. Это истина стара, как сама вселенная, записанная в угасающем свете и искривленном времени. Бесконечные циклы, которым не суждено иссякнуть миллиарды лет. Сверхновые, ослепительные и взрывные, коллапсируют внутрь себя, сгорая так яростно в одно краткое, захватывающее дух мгновение, прежде чем их поглощает собственная гравитация. А потом остается лишь сингулярность, черная дыра, втягивающая в себя все вокруг. Сатору не хочет думать о том, что будет после взрыва, но это всегда рядом, грызет его на краю сознания. Сколько еще продлится это давление, прежде чем все рухнет, оставив его дрейфовать в последствиях сверхновой, отчаянно цепляясь за то, что осталось?

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сугуру

30 сентября 2021

Это была плохая идея. Сугуру делает еще один долгий глоток латте, напиток почти закончился, хотя не прошло и десяти минут с тех пор, как они с Юки сели за этот столик. Это реакция на стресс, которую он заметил за собой некоторое время назад: когда его беспорядочным мыслям некуда деться, он проглатывает все съедобное, что оказывается перед ним. Это не лучшая стратегия совладания, но она немного отвлекает его от мыслей. Он смотрит на почти нетронутый айс-милк-ти Юки, она слишком занята оцениванием его работы. Что ж. В своей голове он представляет это как нечто плохое, но ведь «оценивание» не означает, что ей не нравится прочитанное. К тому же, Сугуру сам ее позвал. Он знал, что она обрадуется встрече, и ему нужен был кто-то, кто взглянет на то, что он по крупице собирал воедино. Ему нужно понять, стоит ли это внимания, или же следует отправить это в мусорку, как и все остальное за последние три года. Человеку с несколькими опубликованными статьями и книгами не подобает быть таким неуверенным из-за того, что кто-то читает его текст. Это нелепо. Даже по-детски, если честно. Писательство всегда было его убежищем, пространством, где его мысли могли существовать без помех, и Юки его друг, и, несмотря на ее часто резкую критику, в ней нет жестокости. Напротив, она заботлива, с легкой фамильярностью заслужившая право быть с ним честным. В любом случае, он видел, какое облегчение ей принесло то, что Сугуру снова начал писать. На этот раз все иначе. Прошло много лет с тех пор, как Сугуру нашел нечто, что хотел бы однажды выпустить в мир. Его стол завален заброшенными попытками, предложениями, задыхающимися между пожелтевшими полями страниц, идеями наполовину рожденными и задушенными чернильными кляксами. Все, чему он долгое время пытался вдохнуть жизнь, но не смог, и оно никогда не увидит свет. Более того, он с мучительной ясностью понимает: каждое слово пропитано присутствием Сатору. Он вплетен в предложения так же неизбежно, как прилив в жадное притяжение луны. Он дрейфует в промежутках между знаками препинания, в паузах между абзацами, в ритме каждого слога, как ровный бит старой песни. Это не совсем намеренно. Боже, будь Сугуру осторожнее, будь у него выдержка, он спрятал бы это за подтекстом, убрал в тихие подводные течения смысла. Но нет, Сатору там, неотвратимый, как смена времен года. Как он может не быть там, если именно он снова показал Сугуру красоту жизни? Сугуру знает, что Юки это видит. Нет шанса, что она забыла о том, что ему кто-то понравился, настолько сильно, что он осмелился сказать это вслух. Эта нежность мягко и неудержимо просачивается сквозь слова, как солнечный свет через щели старой деревянной двери. В этом ведь и есть суть письма. В некотором смысле это акт исповеди. Подношение хрупкой частицы себя в надежде, что кто-то увидит ее и поймет, что она откликнется в самых уязвимых уголках чьей-то души и человек подумает: Я чувствую то же самое. — Мне правда нравится, — наконец говорит Юки, пока Сугуру крутит между пальцами пустой пластиковый стакан, задевая ободком шероховатую подушечку большого пальца. Он замирает, ожидая неизбежного шквала критики. — Видно, что ты пишешь от сердца. Мне нравятся темы любви и морали. Просто… все как будто немного вразнобой. Сугуру выдыхает, откидываясь на спинку стула. — Я знаю. Я пока не смог собрать эти идеи во что-то связное. Но ты улавливаешь суть, да? — Улавливаю, кажется, но обычный читатель — нет. Каков твой главный тезис? На мгновение Сугуру позволяет вопросу зависнуть между ними. Он мог бы ответить первое, что пришло бы в голову, что-то простое, аккуратное, удобоваримое, что не обнажает того, что крутится внутри, прежде чем он сам это до конца осознает. Юки бы приняла даже сырой ответ, она ведь знает, каково это, пытаться собрать работу, достойную мира. Но его разум больше так не работает. Правда в том, что единого тезиса нет. Это спутанный клубок, с растрепанными краями и торчащими нитями, ускользающий в глубины сознания, прежде чем он успевает его осмыслить. Любовь и мораль. Что это вообще значит? Где они пересекаются? И, что важнее, имеет ли он право это исследовать? В чем мораль снова позволить себе чувствовать любовь? Сколько Сугуру себя помнит, он всегда считал себя проклятием. Любовь отшатывается от его почерневшей, увядающей сущности, потому что не может цвести рядом с ним. Он тот, кто потребляет, но не имеет права давать в ответ. Все, кого он когда-либо любил, ушли, их забрали трагическими, жестокими способами, преследуя его на границах сознания, куда бы он ни пошел. Он отталкивал любовь всю жизнь, потому что раз за разом его учили: любить — значит терять, а терять — значит оставаться одному. И все же есть Сатору. Сатору, ворвавшийся сквозь его тщательно выстроенные стены, как буря, не спрашивающая разрешения, прежде чем перевернуть ландшафт. Сатору, который посмотрел на него и увидел не разрушение, а нечто целое. Сатору, чье присутствие вплелось в его дни, что Сугуру начинает терять ощущение границ, где заканчивается Сатору и где начинается он сам. Даже когда они не вместе физически, Сатору занимает слишком много его мыслей, чтобы это было здорово. Разве это не опасно? Морально ли позволять себе быть желанным? Видеть в себе нечто достойное любви, когда он так долго верил в обратное? И более того, что это говорит о нем, если он берет такого молодого человека, позволяя Сатору отдавать, когда сам умеет лишь брать? Когда несколько дней назад они столкнулись с друзьями Сатору, это было опасно близко. Слишком близко. Они хорошо справились со своей ролью, как ему кажется, но Сугуру почувствовал как скрутило его живот, точно так же, как раньше, до того, как он позволил себе все это. До того, как позволил Сатору дотянуться до него. Вина притупилась, почти исчезла, но теперь она снова здесь: медленный, подступающий прилив, тянущий его обратно в холодную воду, вместо того чтобы позволить плескаться в теплых, кристальных заводях, к которым он так быстро привык. Разве не было бы лучше, если бы Сатору был свободен от этого? От него? Он говорит себе, что Сатору должен быть один, или, по крайней мере, с кем-то другим, с тем, кто не запятнает его прикосновениями, с тем, чьи прикосновения не будут ощущаться проступком. Он должен был знать, что, открывшись Сатору, не избавится от сомнений и стыда. Просто когда Сатору смотрит на него, Сугуру чувствует себя тишиной перед началом симфонии. Застывшим в воздухе, переполненным ожиданием, возможностью стать чем-то прекрасным. — Мой тезис… он… я не знаю. Я об этом особо не думал. Это будет что-то, что объединит все это. — Хм. — Юки собирает бумаги, и на ее губах играет легкая улыбка. — Понимаю. Быть влюбленным сложно. Сугуру кривится и качает головой. — Я не влюблен, Юки. — Конечно, нет. Именно поэтому ты наконец смог написать что-то, на что не смотришь с кислой миной. — Говоришь по опыту? — поддразнивает Сугуру. — Ты тоже влюблена? Это тот, о ком ты упоминала? Камо Чосо, да? Юки морщит нос и тянется через стол, чтобы толкнуть его в плечо, заставляя рассмеяться. — Нет. Не в этом дело. В любом случае, направление мне нравится. Когда ты сформулируешь главный аргумент и соберешь все вместе, я ни капли не сомневаюсь, что это сдвинет горы.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

1 октября 2021 года

Сугуру беззвучно вздыхает, пытаясь снова настроиться на презентацию, что идет в лекционном зале. Это определенно то, на чем стоит сконцентрировать внимание, ведь речь идет о реорганизации факультета искусств, смене заведующих кафедрами и даже новых исследованиях, достаточно интересных, чтобы ради них досидеть до конца. Однако, его мысли блуждают с целеустремленностью хрупкого листа, носимого порывами ветра. Он бросает взгляд на экран с текстом и графиками, на стерильное свечение проектора, заливающее аудиторию светом, но это не удерживает его внимания. Вместо этого Сугуру думает о доме. О своей кровати. О стенах квартиры, которые сегодня, возможно, принесут утешение, а не протащат его по коридору воспоминаний, наполненных увядающими образами прошлого. В любом случае, у него в ушах будут наушники, возможно, что-нибудь медленное. Он почти слышит мягкий ритм и такт, ту самую музыку, что оседает в костях и позволяет дышать легче. Еще лучше было бы, если бы Сатору был там с ним. Мог бы играть в свои игры, заниматься или просто спать, Сугуру было бы достаточно просто знать, что он рядом, знать, что он не один. Он уже забыл, каково это — существовать внутри негласных границ спокойствия, образующихся, когда кто-то любимый находится поблизости. Они ничего не требуют, просто существуют. Жаль, что вместо этого он заперт здесь. Все это не должно длиться слишком долго, но... Телефон Сугуру вибрирует в кармане. Обычно он не стал бы проверять его во время подобного мероприятия, но сейчас не может удержаться. Любая отвлекающая мелочь, дарующая несколько секунд свободы, воспринимается с величайшей благодарностью. Он устал пересчитывать царапины и вмятины на спинке стула перед собой. Двигаясь медленно, чтобы никого не побеспокоить, он достает телефон и мягко улыбается, увидев ряд сообщений от Сатору. Первое сообщение — это фото, на котором Сатору позирует с кием, с суровым, серьезным видом, держа его, словно посох, а сам он главный герой фэнтезийной истории. [20:07] Сатору: [Вложение: 1 изображение.] [20:07] Сатору: ты сейчас на том мероприятии да??? [20:07] Сатору: я в том же здании!!! [20:07] Сатору: скучаю по тебе ( ˘ ᵕ˘(˘ᵕ ˘ ) Сугуру внимательнее вглядывается в фон фотографии и понимает, что Сатору в небольшой комнате отдыха гуманитарного корпуса. За все время бакалавриата, магистратуры и даже работы здесь, он был там всего один раз, никогда не чувствуя необходимости выходить из своего кабинета. К тому же, с кем бы он там играл? [20:08] Я: Ох, круто. К несчастью, я застрял на этой презентации. :( [20:08] Сатору: приходи играть со мной в бильярд!!!! [20:09] Я: Я не могу просто уйти, Сатору. [20:09] Сатору: можешь [20:09] Сатору: ты точно можешь ты же профессор ты можешь делать что хочешь [20:09] Сатору: и я нравлюсь тебе слишком сильно чтобы мне отказать Сугуру слегка качает головой, печатая ответ. [20:10] Я: Ты действительно нравишься мне, милый. Очень нравишься. [20:10] Сатору: не верю [20:10] Сатору: но вот если ты придешь ко мне… [20:11] Я: Сатору. Через несколько секунд после того, как исчезает индикатор набора сообщения, Сугуру уже тянется, чтобы выключить телефон и досидеть остаток презентации. Но именно в этот момент на весь экран вновь вспыхивает фото Сатору, и сердце Сугуру дергается в груди в ту же секунду, как он на него смотрит. Он сразу прижимает телефон к себе, чтобы никто ничего не увидел. Изображение уже отпечаталось в его сознании, вспыхивая и выжигаясь на сетчатке. На фото: вид сверху на Сатору, лица которого не видно. Свободной рукой он приподнимает футболку, обнажая рельефные линии мышц, от которых у Сугуру пересыхает во рту. Пояс брюк немного занижен, и Сугуру уверен, что это было сделано с единственной целью: дразнить его еще сильнее. [20:12] Сатору: [Вложение: 1 изображение.] [20:12] Сатору: пожалуйста приходи, сугуру [20:13] Сатору: я так по тебе скучаю Сугуру ерзает, ощущая, как жар загорается в каждом холодном уголке, образовавшемся во время отсутствия Сатору. В масштабах вселенной это было мгновением, но, получив глоток чего-то приторно-сладкого после столетнего голода, невозможно списать это на пустяк. Он прекрасно осознает, что Сатору время от времени плевать на правила, но это уже совсем другой уровень. Наверняка в игровой комнате сейчас никого нет, раз он решился на такую смелость, но все же. [20:14] Я: Тебе не стоит делать такие фотографии в общественном месте, не то что отправлять их. [20:14] Сатору: я заставил тебя покраснеть хехе [20:14] Сатору: просто приходи ко мне я скучаю и хочу поиграть :((( Сугуру ненавидит признавать, какая у Сатору власть над ним. Уверен, Сатору прекрасно это понимает, иначе не шел бы на такие дерзкие поступки, не будучи уверенным, что они окупятся. Сугуру ненавидит то, что каждый раз, когда Сатору чего-то хочет, он это получает. И сейчас не исключение.

—

Сатору

Если честно, Сатору предполагал, что вероятность того, что Сугуру реально согласится сбежать с мероприятия гуманитариев и потусоваться с ним, примерно семьдесят на тридцать. Целоваться с ним в туалете, позволить Сатору отсосать ему в кабинете — окей, но пожертвовать целой презентацией? Это уже перебор. К тому моменту, как проходит десять минут с его последнего сообщения, Сатору окончательно убеждается, что его желание сегодня не исполнят. Ну и ладно. У него все равно гора учебы, особенно с учетом приближающихся экзаменов и того, как сильно он отстал по чтению для занятий Сугуру. Он еще найдет время подразнить его в другой вечер. Однако, когда он ставит кий, который все это время держал, обратно на полку, дверь в комнату открывается, и входит Сугуру. Сатору замирает, руки застывают на полпути, полностью забывая о занятиях, когда он оглядывает его с головы до ног. Сам по себе факт, что он вообще сюда пришел, уже ошеломляет, но Сатору не ожидал, что тот будет так официально одет. На нем элегантный костюм, темная ткань идеально подогнана по фигуре, линии подчеркивают высокий рост. Ткань ловит свет особым образом: глубокий, насыщенный синий цвет мерцающий при каждом движении. Это сдержанная роскошь, никаких кричащих узоров или излишних украшений, просто безупречная элегантность. Сердце Сатору учащенно бьется, застигнутое врасплох между удивлением и нарастающей, ноющей болью в груди. Хотя стеклянная стена игровой открывает их взглядам с коридора, он благодарен за этот момент наедине с Сугуру. Редко удается увидеть своего профессора, своего парня, вне лекционных залов, где всегда есть риск, что кто-то войдет. Выходные — это святое, но здесь, в университете, им почти никогда не удается побыть вместе в относительном покое. — Ты правда пришел, — говорит Сатору с широкой улыбкой, вновь снимая кий с полки. Сугуру поднимает брови и скрещивает руки. — Не смог удержаться после того, как ты прислал мне это бесстыдное фото. Причем пока вокруг меня были люди. От основания позвоночника у Сатору пробегают мурашки. Сугуру не звучит раздраженным, но и особо довольным тоже. — Прости. Я просто очень хотел поиграть. — И только? — Угу. Давно не играл в бильярд, вот и подумал... — Ты подумал, что вытащить меня с мероприятия ради какой-то игры — это отличная идея? Сатору сглатывает и сильнее сжимает кий. Он не сомневается, что Сугуру видит его насквозь и понимает, что он прислал фото специально, чтобы заполучить его для себя, по не таким уж невинным причинам, как партия в бильярд. В его защиту, неделя выдалась тяжелой: задания, тесты и стресс от того, что друзья допрашивают его о личной жизни. Слишком много болтовни и шума, словно бесконечный стрекот цикад весной. Он устал отмахиваться, немного покоя пошло бы ему на пользу. Совсем чуть-чуть. А еще, утром добило то, что отец двадцать минут орал на него за то, что он спросил о возвращении в баскетбольную команду в следующем году: «Ты в своем уме, Сатору?» — бросил он ему в лицо, мгновенно заставив замолчать. «Твой последний курс нужен для того, чтобы выпуститься без отвлекающих факторов и больше вкладываться в компанию. У тебя не будет времени на глупые игры между учебой и стажировкой у нас. Зенин Наоя понимает это, а ты почему нет?» Так что, да. Сатору совсем не в настроении для чего-то невинного. Ему нужен Сугуру. Ему нужно, чтобы Сугуру утихомирил хаос внутри него. Ему нужно забыться. — Ага. — Сатору бросает взгляд на коридор за стеклянной стеной, а затем шагает к Сугуру и целует его, медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все, что не может сказать словами. — Я тоже скучал. Не мог ждать до выходных. — Хм. Сатору готовится к моменту, когда Сугуру вздохнет, посмотрит на часы, пробормочет что-то насчет того, сколько важной информации уже пропустил, и уйдет. Это было бы логично и правильно со стороны профессора. Но вместо этого он просто стягивает пиджак, бросает его в сторону и берет себе кий. — Ты вытащил меня с заседания факультета, Сатору, — говорит Сугуру, прежде чем Сатору успевает осознать, насколько хорошо он выглядит в кремовой рубашке и черном галстуке. — Минимум, что ты можешь сделать, это сыграть со мной по-настоящему. Хотя, учитывая твой перфоманс в аркадном центре, мне, возможно, стоит поддаться. — Можешь говорить, что хочешь, — парирует Сатору. — Сейчас я размажу тебя по стенке. Конечно, Сатору никого не размажет. Очень быстро он начинает проигрывать, но это неважно, потому что Сугуру здесь, они разговаривают и проводят время вместе, словно это не преступление. Это отчасти компенсирует то, как мало времени они могут побыть вдвоем, и даже помогает стереть часть той досады, что туманила ему мозг с утра. — Значит, тебе нечем заняться, кроме как доставать своих профессоров? — спрашивает Сугуру. Он натирает мелом наконечник кия после своего раздражающе успешного хода, когда сразу три шара исчезли в лузах. — Есть чем, — настаивает Сатору, быстро глянув на него, а затем обратно на стол. Он выбирает удар и промахивается, причем ужасно. Кий отскакивает правее, бессмысленно ударяясь о борт. Сугуру опирается на кий, глядя на него со смесью веселья и жалости. — Трагедия, — негромко произносит он. — Этот стол кривой. — Разумеется. — Нет, правда! Клянусь, он наклонен. — Или, может быть, — говорит Сугуру, обходя стол и небрежно выстраивая следующий удар, — ты просто плохо играешь в бильярд. Он с легкостью загоняет еще один шар, тихий стук в лузе звучит как очередной гвоздь в крышку гроба Сатору. Сатору выдыхает через нос, проводя плечами, будто стряхивая поражение. — Ну, как прошел твой день? — Без событий. В основном письма и проверка работ. На самом деле, целый час я пытался починить кофемашину в комнате преподавателей гуманитарного факультета, потому что какой-то идиот постоянно сует туда не те фильтры. — Жесть. Захватывающая жизнь академика. Сугуру делает удар. Еще один шар исчезает. — А у тебя? Сатору требуется несколько секунд, чтобы подобрать ответ, потому что он не может сосредоточиться, когда чувствует на себе взгляд Сугуру. Он смотрит не на белый шар, по которому собирается ударить, не на остальные, чтобы выстроить стратегию, а только на него. Это заставляет Сатору остро осознавать, как он наклоняется над столом, как выглядит его поза. Скульптура под пристальным взглядом критика, выискивающего малейшие изъяны. — Эм, нормально, — говорит он, снова меняя стойку. В боковом зрении Сугуру наклоняет голову и улыбается, не отводя взгляда с его лица. — Просто занимался. Немного почитал материалы по твоему предмету. — Вот как? Тогда я ожидаю, что твой ответ на обсуждении будет одним из лучших на этой неделе? — Ты и так поставишь мне хорошую оценку. Не прикидывайся. — Сатору бьет по белому шару, и тот почти загоняет один из цветных в лузу. — Блять, тупая игра. Сугуру выдыхает через нос что-то, близкое к смешку, и откидывается на край стола. — Ты отвлекаешься. Думаю, тебе нужна мотивация, не так ли? Сатору сжимает челюсть при этом сладком, тягучем голосе Сугуру. Подтекст до боли очевиден, и он вгоняет в кровь куда больше возбуждения, чем положено в подобной ситуации. Сугуру почти ничего не делает, но, блять, он выглядит невероятно горячо в рубашке, облегающей тело достаточно плотно, чтобы очертить каждый мускул, с уложенными волосами, открывающими его пирсинги в ушах. Сатору не знает, что именно в этом властном и авторитетном образе заставляет его нервные клетки вибрировать от желания, но чувство растет, распространяется и множится с такой скоростью, что он не в силах это контролировать. — Есть идеи? — спрашивает Сатору отходя, уступая ему ход. Но он не делает его. Вместо этого, быстро окинув взглядом комнату, он наклоняется вперед, просовывает указательный палец в одну из шлевок на брюках Сатору и резко тянет его на себя. Сатору спотыкается и врезается прямо в Сугуру со вдохом, но тот обрывается в миг, когда он чувствует руку Сугуру на своей заднице, когда он прижимается губами к его уху, когда они оказываются прижаты друг к другу, и это так горячо, будто между ними пульсирует и вспыхивает солнце. — Если выиграешь, — шепчет Сугуру, его рука сжимает ягодицы Сатору, — я дам тебе награду. Колющие искры удовольствия вонзаются в Сатору и мгновенно проносятся вниз, между ног, заставляя его переминаться с ноги на ногу, пытаясь снять внезапное напряжение. Только Сугуру способен одним лишь словом заставить его чувствовать себя таким беспомощно открытым. Он целует Сугуру в скулу, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями для связного ответа. — Как… какую именно награду? — Голос дрожит, и он внутренне морщится, понимая, что уже теряет контроль. — Любую, какую захочешь, красавчик. Просто выиграй. Сатору смотрит через плечо Сугуру на текущую ситуацию на столе. Перспективы выглядят не лучшим образом. У Сугуру остались всего два шара, тогда как у Сатору — шесть. Немного стыдно, что при всех его умениях во многих вещах, простой, дурацкий бильярд дается ему так плохо. Шанс выиграть стремится к нулю, но, черт возьми, он не сдастся так просто. Он не может. Не сейчас, когда слова Сугуру и обещание награды все еще звенят в ушах. Он ведь сам этого хотел, пара ходов, чтобы заслужить это, его не остановят. — Немного отстаешь, не находишь? — ровно замечает Сугуру, даже не оглядываясь, будто говорит о пустяке. Сатору отлипает от него и натягивает самоуверенную ухмылку. — Не проблема. Я отыграюсь. — Как скажешь, милый. Концентрация Сатору удваивается, нет, учетверяется, как только игра возобновляется, но это большое испытание — сфокусироваться на кончике кия, когда он начинает замечать другие вещи, которые сбивают его с толку. Запах парфюма Сугуру вдруг становится слишком ощутимым, окутывая его и создавая в голове образы, как он уткнется лицом в плечо или шею Сугуру, пока тот трахает его, шепча на ухо грязные слова. Вены на руках Сугуру, подсвеченные люминесцентным верхним светом, когда тот закатывает рукава. Едва ощутимое касание ткани, когда они проходят мимо друг друга, уступая место. Он гиперчувствителен ко всему именно тогда, когда это меньше всего нужно. Кий плавно скользит между пальцами, он делает удар, но шар, в который он бьет, катится и останавливается в паре сантиметров от лузы. Сатору чувствует, как внутри закипает раздражение, словно вода в чайнике. Живот сжимается от осознания, что ничего не выходит. Каждый удар немного, но неточен, а Сугуру все так же спокоен и собран. Нечестно. — Давай же, — бормочет Сатору себе под нос, снова меняя стойку, пытаясь не зажать мышцы. Все это время Сугуру почти ничего не выражает. Их короткие разговоры длятся недолго, прежде чем сойти на нет в тот момент, когда Сугуру без слов проводит рукой по спине Сатору, или, когда Сатору ругается на бессмысленные зигзаги, которые выписывают его шары по столу. Сугуру тоже иногда лажает, но Сатору подозревает, что тот намеренно тянет время, давая ему шанс. Глубоко вздохнув, он пробует снова. Шар катится слишком далеко, ударяется о край и отскакивает назад, оставляя его с очередной упущенной возможностью. Сугуру не реагирует, но едва заметный наклон головы говорит Сатору все, что нужно знать. — Почти, — говорит Сугуру бархатистым голосом, от которого все внутри переворачивается. На этот раз, когда Сугуру бьет кончиком кия белый шар, поверхность которого испачкана голубыми разводами, тот катится ровно в цель. Сугуру поднимает взгляд на Сатору и подмигивает. — Остался один. Лучше сосредоточься. Сатору довольно быстро понимает, что не выиграет. У него все еще остается целых четыре шара, не считая восьмерки. Игра практически окончена. Он ощущает поражение, оно ползет по позвоночнику и заползает в грудь. Оставшиеся шансы утекают, и никакой притворной уверенностью уже ничего не изменить. — Может после игры ты все равно дашь мне награду? — пытается Сатору, блеснув зубами. — В конце концов, ты все равно не устоишь, верно? — Как отчаянно, милый. Торговаться бесполезно. Уговор есть уговор. Ладно, попытка не пытка. Сатору практически уверен, что все равно получит все, что задумал Сугуру, независимо от исхода партии, но они все еще играют. Сатору всегда получает то, что хочет, и если он не выиграет честно, то хотя бы насладится грязной игрой, чтобы добиться своего. В следующий раз, выбирая позицию у стола, он намеренно втискивается в узкий промежуток между столом и Сугуру. Места настолько мало, что задницей он касается ширинки Сугуру, довольно улыбаясь, когда слышит сбивчивый вздох у себя за спиной. Он замечает и неодобрительный взгляд, которым Сугуру одаривает его при следующей встрече глазами, но не позволяет себе смутиться. Когда у Сугуру остается только восьмерка и считанные минуты до конца партии, Сатору становится отчаяннее. К счастью, Сугуру забивает не сразу, и Сатору получает еще один ход. Но все его внимание сосредоточено уже не на игре, бильярд как таковой перестает иметь значение. В том, чтобы снова встать прямо перед Сугуру, нет ни капли стратегии. Эта позиция не дает ему ни малейшего преимущества, но он все равно наклоняется, выставляя задницу и убеждаясь, что задевает Сугуру. Профессор почти мгновенно отступает назад, но не раньше, чем издает долгий, прерывистый вздох. — Несносен, — бормочет он достаточно громко, чтобы Сатору услышал и прикусил губу от возбуждения. Штаны уже до боли тесны, а они лишь дразнили друг друга последние полчаса. Сатору не делает удар. Вместо этого он оглядывается, утыкаясь ртом и носом в сгиб руки, оставляя открытыми лишь глаза, чтобы смотреть в глаза Сугуру. Почти ошеломляет тот факт, насколько тот выбит из колеи: возбуждение застилает его взгляд, губы приоткрыты, пока он смотрит на Сатору сверху вниз, обводя взглядом изгибы его тела, не касаясь. — Что случилось, профессор? — Ты не следишь за игрой, — отвечает Сугуру с темным, предупреждающим подтекстом. — Бей. — Я думаю, что не смогу, — ноет Сатору. Он перестраивает стойку, нарочно покачивая бедрами, и взгляд Сугуру инстинктивно опускается. — Помоги мне. Сугуру прислоняет кий к стене и медленно подходит к Сатору. Тот чувствует, как пульс стремительно учащается по мере того, как Сугуру приближается, двигаясь вперед, как хищник к добыче, достигая пика в тот момент, когда их бедра соприкасаются, и Сатору ощущает очертания его большого члена. Это чувство опьяняющее до невозможности, он едва сдерживает стон, просто замирая, пока Сугуру нависает над ним и проводит руками от плеч Сатору вниз по длине рук, пока они не ложатся поверх его костяшек. В таком положении член Сугуру особенно сильно упирается в его задницу, эффект на Сугуру очевиден, когда тот говорит напряженным голосом: — Ты слишком сильно уводишь кий вниз или в сторону, когда толкаешь его. Нужно двигаться медленнее. Сугуру заставляет Сатору сместиться в сторону и крепко сжимает его запястья, направляя удар. Сатору даже не смотрит на белый шар, он заворожен руками Сугуру, сжимающими его запястья, опьянен ощущением того, как его прижимают к столу. — Так, профессор? — спрашивает он, еще сильнее подавая бедра назад. — Мгм. Именно так. Хорошо. А теперь бей. Кончик кия врезается в белый шар и задевает ближайший. Тот отскакивает от борта и врезается в другой с такой силой, что закатывается в лузу. — Я сделал это! Ты мной гордишься? Сугуру выпрямляется и отступает, заставляя Сатору потянуться за ним, расстроенного потерей близости и жара тела. — А должен? Ты и сам бы справился. — Ну да, но я все равно заслуживаю хоть немного похвалы, верно? Может, награды? — Насколько я помню, уговор был, что награда вручается за выигрыш. Сатору хлопает ресницами и тянет руку, чтобы сжать член Сугуру через ткань брюк. — А может помочь тебе с этим, и тогда мы оба выиграем, разве нет? Зачем ждать? — Ты чертов извращенец, — Сугуру перехватывает руку Сатору так крепко, что тот резко втягивает воздух. — Такой бесстыдный. — А ты будто нет? Это у тебя стоит на студента, профессор. Не такой ты и невинный. Сугуру подносит к губам его руку, которую перехватил. В груди Сатору натягивается тугая нить, когда Сугуру поочередно целует каждую костяшку, жар его губ проникает в кость, в сам мозг. Все это время он не разрывает зрительный контакт. Его тяжелый, полуприкрытый взгляд наблюдает, ищет малейшие подергивания мышц на лице Сатору. Сатору следовало бы что-то сказать. Подразнить, рассмеяться, сделать что угодно, кроме как стоять и позволять так легко разбирать себя по частям, но прежде чем он успевает придумать что-то дерзкое, Сугуру склоняет голову и понижает голос. — Я чертовски сильно хочу испортить тебя, Сатору. Должно быть, именно так чувствуешь себя, когда быстро всплываешь с глубины, и с надрывом в легких борешься за воздух, а его все мало, чтобы вернуть сознание в нормальное состояние. Сатору сглатывает и пытается взять себя в руки, но тело предает его, подаваясь вперед. — Тогда сделай это. Что тебя останавливает? Сатору видит, как напрягаются мышцы на челюсти Сугуру, как губы сжимаются в тонкую линию, пока тот изучает его. Его глаза сужаются в хитрую щелочку, как у коварной лисы. Сатору понимает, что загнал Сугуру именно туда, куда хотел, и все же теперь, когда они здесь, к предвкушению примешивается немного страха. Эта сторона Сугуру новая для него. Он вытаскивает ее наружу без усилий, но это не значит, что это легко. Каждое слово, слетающее с его губ, ощущается правильным, но следом неизбежно возникает вопрос: не перебор ли это? Каждый хмурый взгляд Сугуру заставляет его гореть под одеждой, но Сатору не до конца уверен, что тот злится не всерьез. Он не знает, как ориентироваться в этом. Это незнакомая территория, тонкий канат между желанием и неуверенностью, и он никогда не умел идти осторожно. Он не знает, куда идти дальше, давить или нет, тянуться к Сугуру или позволить тянуть себя, как рыбу на крючке, беспомощную в своей поимке. Он не знает, хочет ли Сугуру его так же сильно, или просто подыгрывает глупой игре Сатору, развлекаясь. К счастью, Сугуру умеет принимать решения за него. — В мой кабинет, — говорит он. — Сейчас. Это не вопрос, не предложение и не приглашение. Это приказ, от которого Сатору мечется, убирая оба кия на место, прежде чем выбежать из комнаты, судорожно пытаясь прикрыть пах краем футболки, чтобы не спалиться ни перед кем по пути. Сугуру идет всего на пару шагов позади, и Сатору не может не гадать, о чем тот думает. Перебирает ли варианты, размышляя, что сделает с ним, чтобы получить максимум удовольствия? Хотел бы он, чтобы сейчас они были в более уединенном месте, без риска быть пойманными? Жалеет ли он, что ушел с презентации? Вряд ли. Он бы что-нибудь сказал. Сатору не успевает опомниться, как его вталкивают в кабинет. Он пятится к столу и оборачивается ровно в тот момент, когда слышит щелчок замка, звук отзывается толчком в сердце. Где-то в здании через стены доносятся аплодисменты с мероприятия, гул голоса в микрофон. Разобрать слов невозможно, но Сатору забывает обо всем, как только Сугуру оборачивается и впивается в него взглядом. Он следит, как Сугуру ослабляет галстук, медленно пересекая кабинет. Сейчас он кажется крупнее и, впервые, выше. — Я должен был догадаться, что ты выкинешь что-нибудь подобное, — говорит он тихо, низко и настолько несправедливо горячо, что член Сатору дергается в штанах. Сатору сглатывает и пятится, пока не упирается в стол. — Не притворяйся, будто тебе не понравилось. — Мм. Мне не нравится, когда мои студенты не могут следовать правилам, особенно таким простым. — Сугуру окончательно снимает галстук и встает прямо перед Сатору, выглядя недовольным. Он настолько раздражен, что все накопившееся за бильярд предвкушение в животе Сатору раздувается, ноет и требует. — Тебе так сильно нужно внимание? Блять. Сатору ерзает, борясь с желанием каснуться себя. — Просто выполни свое обещание. — Он хлопает ресницами, и Сугуру сужает глаза. Взгляд Сатору падает на галстук. — Испорть меня, профессор. В комнате воцаряется тишина. Настолько полная, что Сатору кажется, будто он сказал что-то не то, и это закончит вечер. Он ежится под тяжестью взгляда Сугуру, проводя языком по сухим губам. С ним еще никогда не обращались так, словно подвешивая над пропастью, удерживая в воздухе в ожидании падения. Он не привык чувствовать себя маленьким жуком под сапогом Сугуру. Он лишь надеется, что... Сугуру хватает его за волосы и дергает в сторону, вызывая болезненные вдохи, пока не прижимает к стене. Спина ударяется о нее ровно в тот момент, когда рука Сугуру скользит с волос на горло, и внутри Сатору все рушится. Пульс сбивается, кровь вспыхивает огнем, дышать невозможно. Его член так тверд, что это причиняет боль, и он не может даже простонать, когда Сугуру поднимает колено между его ног. Кожа покрывается мурашками от уязвимости положения, от того, что он позволяет Сугуру делать это, и в то же время ему не хочется, чтобы это заканчивалось. — Все хорошо? — шепчет Сугуру, вглядываясь в его глаза. Сатору кивает еще до того, как Сугуру договорит. — Словами, Сатору. — Д-дa. Я в порядке, пожалуйста. — Хорошо. Ты сам этого захотел, так что я дам тебе все, что, по моему мнению, ты заслуживаешь. Но если станет слишком, ты можешь остановить это. Понял? Ты когда-нибудь пользовался стоп словом? Сатору тяжело дышит, его мир плывет, и все, о чем он может думать, это насколько тяжелой кажется рука на его горле. Стоп слово? Это об этом говорит Сугуру? В теории он знает, что это такое, но он никогда и ни с кем не заходил так далеко, поэтому он мотает головой. — Нет. Не пользовался. — Если по какой-либо причине ты захочешь остановиться, говори стоп слово, и я останавливаюсь. Хочешь выбрать? — Я не… я не знаю, Сугуру, любое подойдет. Сугуру фыркает. — Ты уже не в себе, а я тебя еще даже не наказал. Наказал? — Думает Сатору, невольно начиная тереться бедрами о колено Сугуру, издавая жалобную череду стонов. Давление на яйца что-то утоляет, но даже не приближает к тому, что ему на самом деле нужно. Что я сделал? Я его разозлил? — Хорошо. Тогда стоп словом будет «затмение». Понял? — Да-да, понял. — Повтори. — Затмение, Сугуру, пожалуйста, поторопись, я не могу... Слова обрываются, когда Сугуру сжимает пальцы на его горле. Не настолько, чтобы перекрыть воздух, но угроза и предупреждение предельно ясны. Его глаза закатываются, рот приоткрывается, но наружу вырывается лишь прерывистое дыхание. — Нелепо, — Сугуру швыряет галстук на стол позади них и одной рукой расстегивает ширинку Сатору, чтобы просунуть руку и обхватить его пульсирующий член. — У тебя стоит только от того, что ты вел себя как негодник на людях. Что это говорит о тебе, Сатору? — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — выдыхает он. — Я хочу... — Нет, не думаю. Не после того спектакля, который ты мне устроил. Сейчас ты заслуживаешь другого. Сугуру разворачивает его, словно Сатору не более чем кукла, которой можно придать любую позу. Мысль унизительная, но волна удовольствия все равно обрушивается, удваиваясь, когда Сугуру хватает его за шею и вдавливает лицом в полку. Макушка неприятно упирается в книги, щеку прижимает к грубому дереву, но Сатору не может представить себе вселенную, где он откажется от этого. Позади он чувствует, как Сугуру возится с его штанами, стягивая их, чтобы оголить зад. Он закрывает глаза, пытаясь хоть как-то заглушить стыд, хотя для него сейчас почти нет места, только статика, жар и возбуждение, пока Сугуру сжимает и мнет его ягодицу. — Нас сегодня могли поймать. Ты это понимаешь? — Сатору мычит в ответ, выгибаясь и подставляя зад, чтобы его трогали еще. — И это не остановило тебя, ты терся об меня, показывая, насколько отчаянно ты хочешь что-то себе в задницу. Сатору сжимает зубы, сильнее впиваясь пальцами в полку. — Прости. Прости, профессор, просто ты так сильно был мне нужен. — Хм. Ну, плохих студентов за плохое поведение не награждают. Ты прекрасно понимал, о чем просишь. — Пожалуйста, прости, я буду лучше, я... — Шш, все хорошо. Расслабься. Если захочешь остановиться, ты знаешь стоп слово. Сатору уже собирается спросить, что тот имеет в виду, когда Сугуру внезапно опускает ладонь на его левую ягодицу, звонкий шлепок разносится по кабинету. Приглушенный стон вырывается из его горла, он пытается вывернуться, не потому, что ему не нравится, а потому что это настолько пугающе хорошо, что он не знает, куда деть это ощущение. — Сугуру!.. — Тише, — резко предупреждает Сугуру, сжимая его шею. — Мы все еще в общественном месте. Не давая времени собраться, Сугуру шлепает его снова, и Сатору приходится прикусить щеку, его ноги дрожат, член дергается, в уголках глаз собираются слезы. — Больно, больно, больно… — Мне остановиться? Пожалуйста, Сатору, скажи честно. Та нежная мягкость, которая появляется в голосе Сугуру, сменяя повелительный тон, которым он говорил всего секунду назад, оказывается более успокаивающей, чем Сатору мог предположить. Сугуру может играться, доводить его до предела, пробовать новое, но он все еще заботлив. Он хочет, чтобы Сатору было комфортно. Сатору ни секунды не сомневается, что скажи он свое стоп слово, Сугуру тут же остановится. Но… — Бля нет, не надо, — умоляет он. — Не останавливайся. Пожалуйста, пожалуйста... Сугуру снова шлепает его, сильнее, чем два предыдущих раза. Туман в голове становится таким плотным, что мыслить, говорить и чувствовать что-то кроме этого невозможно. Все перекрывает высокий звон в ушах, зрение плывет, и это непередаваемо хорошо. — Я с самого начала знал, что ты несносен, — говорит Сугуру у него за спиной. Он мягко проводит рукой по пылающей коже, и тут же снова шлепает в это болезненное место, вызывая у Сатору стон, который он не успевает сдержать. — Знал, что ты таким будешь. — Прости, пожалуйста, я хороший, я могу быть хорошим, я... — Ты не хороший. Как ты можешь говорить, что ты хороший, если ты даже не смог дождаться выходных, чтобы заполнить свою дырку? — Блять, блять, блять, Сугуру, прекрати, ты не можешь... о боже, боже, прости… Еще один шлепок. Сатору не удивился бы, увидев на полке лужу, где лежит его член. — Хорошая учеба мало чего стоит, если в остальном ты ведешь себя так избалованно. Ты правда считаешь, что заслуживаешь награду? Сатору плывет. Он не понимает, что говорит Сугуру, не понимает, что отвечать, не понимает, как вообще складывать слова. Он находит способность говорить только тогда, когда Сугуру бьет его еще раз и давление становится невыносимым. — Кончить, кончить, пожалуйста, я хочу кончить! — Только от этого? — Пожалуйста, я не могу! — Так отчаянно нуждаешься во мне, жалкое зрелище. Сочетание унизительных слов, забивающих уши, и руки Сугуру, прекращающие шлепки, чтобы обхватить его каменный член, заставляют все внутри схлопнуться. Сатору бы поклялся, что перед глазами вспыхивает белый свет, он моментально кончает в руку Сугуру, мышцы судорожно сжимаются, тело становится бесполезным. Все остальное, что он когда-либо чувствовал, меркнет по сравнению с этим. Его мир — это Сугуру, и нервы, жаждущие большего, и разум где-то высоко, среди облаков, где слишком мало кислорода, чтобы думать. Он едва осознает, как Сугуру разворачивает его обратно и откидывает пряди волос с глаз. Изо рта вырываются вдохи, легкие просят пощады, чтобы он мог вернуться на землю. Хотя он не уверен, что хочет этого. Ему и так хорошо. — Как ты себя чувствуешь? Все в порядке? Он облизывает сухие губы. Дрожь прокатывается по телу, как отзвуки удара колокола. Он говорит прежде, чем осознает, о чем просит. — Еще. — Дыхание сбивается, жар сворачивается внизу живота. — Профессор, пожалуйста. Мне нужен… нужен ты. Забота, мелькавшая во взгляде Сугуру, исчезает так быстро, что в других обстоятельствах это было бы даже забавно. Но Сатору слишком охвачен моментом и потерян в его притяжении, чтобы над чем-то смеяться. Он, возможно, не привык ко всему этому, возможно, в него тонкой нитью вплетен страх, но он не может отрицать, что видеть Сугуру таким — действует наркотически. Он хочет больше. Он не знает, чего ожидать, и именно это делает все настолько волнующим. Сугуру всегда был собранным, идеально сложенным воплощением контроля. Отполированной, красноречивой фигурой в сознании Сатору, человеком острого ума и легкой грации, который привлекает внимание, не прося его. Студенты шепчутся о нем с благоговением и интересом. Коллеги относятся с уважением. Мир видит в нем что-то недосягаемое, высеченное из камня. Но здесь, с Сатору? Здесь нет отрепетированной элегантности, нет гладкого фасада, нет тщательно подобранных слов и сдержанных выражений. Сугуру без оков, с оголенными краями и нефильтрованной нуждой, лишенный тихой сдержанности, которую так легко носит при других. Напряжение сходит с его плеч, дыхание успокаивается, а взгляд, которым он смотрит на Сатору — это то, чего больше никто никогда не увидит, что-то беззащитное, ноющее, абсолютно и безраздельно принадлежащее только Сатору. Мысль снова бросает в жар и головокружение, электричество проходит сквозь тело, делая его жадным, стремясь брать снова и снова, прижиматься ближе, пока между ними не останется ни сантиметра. Сугуру принадлежит ему. Никто другой этого не узнает. — Трахни меня. Позволь показать тебе, что я могу быть хорошим. Сугуру не тратит ни секунды. Он отступает в сторону и хватает салфетку со стола, чтобы вытереть руку. — Наклонись над столом. Сейчас. Пока Сугуру вытирает сперму Сатору, тот наблюдает, как он пересекает небольшое пространство между стеллажом и столом на дрожащих ногах, уже обессиленный, хотя его еще даже не трахнули. Он отталкивает стыд, сковывающий движения, и наклоняется над столом, почти так же, как недавно в комнате отдыха. — Так нормально, профессор? — Мгм. Прекрасно. Наконец, когда ты получаешь все, чего хотел, ты способен следовать инструкциям, да? — Прости, я буду лучше. — Не сомневаюсь. Сатору сглатывает. — У меня… у меня в заднем кармане есть пакетики смазки. Я пытался подготовиться, прежде чем идти сюда. Думал, тебе понравится. Может быть. Сугуру не отвечает сразу, просто грубо сжимает зад Сатору обеими руками и без предупреждения разводит ягодицы. Сатору кладет голову на стол и ждет. Сейчас бесполезно смущаться. Это все равно не остановит желания, чтобы Сугуру его трахнул. — Я ценю старания, малыш, но у тебя все равно слишком узкая дырка. Мне нужно хоть немного тебя растянуть. Черт, Сугуру, какого хуя, — думает Сатору, пока тот шарит в кармане в поисках смазки. Количество открытий о себе, сделанных благодаря Сугуру, поражает. Он покачивает бедрами, замирая лишь тогда, когда Сугуру приказывает вести себя хорошо и быть терпеливым. Он слушает, как сердце грохочет в груди, слышит резкий звук разрывающегося пакетика, шорох ткани, хруст пленки. — Расскажи мне, — говорит Сугуру, прижимая влажный палец к отверстию Сатору, заставляя его вздрогнуть, — чему ты научился на занятиях на этой неделе? У Сатору коротит мозг, и от вопроса, и от того, как это горячо в сочетании с ощущением, когда Сугуру продвигает палец внутрь. — Ты издеваешься, — бормочет он, напрягая плечи от минимального движения. Сугуру тихо смеется, его теплая, успокаивающая рука лежит на бедре Сатору. Пальцы почти не двигаются, просто присутствуя, они служат чем-то вроде напоминания, обещания и предупреждения. — Я серьезно. Рассказывай. Я могу стоять так сколько угодно, ничего не делая. Все зависит от того, как скоро ты захочешь, чтобы тебя трахнули. Сатору вздрагивает, сильнее цепляясь пальцами за край стола. В тумане он заставляет себя вспомнить последнюю лекцию. Философия сознания. Японская мысль. Природа му. Точно. — Я… я не совсем... — он захлебывается, когда Сугуру полностью проталкивает палец и начинает надавливать на мягкие стенки. — Ох, Сугуру, это так хорошо, черт! — Продолжай. Чему ты научился? Стиснув зубы, Сатору выдавливает: — Мы говорили о му. Дзэн философии. Отказ от... Сугуру вытаскивает палец и тут же вводит обратно — это в тысячу раз лучше, чем когда Сатору пытался сделать это сам. Его собственные пальцы были беспорядочными, не знающими, куда надавить, чтобы увидеть звезды, и эта неопытность казалась унизительной даже в одиночестве. — От чего? — подсказывает Сугуру. — От абсолютов, — стонет Сатору. — Жестких дуальностей. «Му» не означает пустоту, не совсем. Оно означает...— он выдыхает и стонет, когда Сугуру задевает простату, искры выстреливают вверх по позвоночнику. — ...это пустота как возможность. — Хорошо, — Сугуру сильнее нажимает на чувствительное место. Это маленькая награда, которую Сатору впитывает, как тонкая бумага воду. — Дальше. Сатору глубоко вдыхает, кладет голову на другую щеку. — В дзэне, когда ученик задает вопрос и получает му в ответ — это не значит «нет». Это значит… это значит, блять, что вопрос основан на ложной предпосылке. Второй палец входит легко, гораздо легче, чем в их первый раз, когда Сугуру обращался с ним так осторожно, словно он может рассыпаться. Сатору не может не чувствовать гордость, он удобен для Сугуру, не заставляет его чересчур стараться, потому что уже способен принять его. Все еще жжет, на мгновение заставляя его стонать и терять дар речи, но удовольствия в этом куда больше, чем боли. — В этом противоречии и смысл, — выдавливает он, когда пальцы ускоряются. — Ты… нгх, блять, пожалуйста, о боже… ты отпускаешь сам вопрос. Опустошаешь себя от него. — Ты и правда слушал, — ласково говорит Сугуру, будто он не трахает его пальцами. — Что еще? Еще чуть-чуть, малыш. — Му — это… это… — третий палец уже скользит внутрь рядом с остальными. Сугуру намеренно раздвигает их в тот момент, когда Сатору снова пытается заговорить, его слова превращаются в бесполезный лепет, сводясь к жалобному мяуканью. Однако, когда он чувствует, что Сугуру замедляется, он лихорадочно пытается вернуться к своей мысли, чтобы тот не остановился совсем. — Оно не пустое. Оно… безграничное. Это... — Сугуру вводит все три пальца настолько глубоко, насколько возможно. Они длинные и толстые, но ничто по сравнению с тем, каким будет его член, но этого достаточно, чтобы у Сатору закружилась голова от желания. — ... потенциал. Сатору больше нечего сказать, он лишь надеется, что этого достаточно. Он задыхается, уткнувшись лицом в стол. Когда его глаза открыты, он смотрит на дверь в другой части кабинета. Сейчас она заперта, никто не войдет, но мысль о том, что это та самая дверь, через которую ходят другие студенты, другие профессора, он сам в прошлом, не знавший, что через несколько месяцев окажется над столом Сугуру, заставляет сердце биться быстрее. Это только для Сатору. Сатору — особенный. И эта особенность не вызывает дискомфорт. — Молодец, малыш, — хвалит Сугуру, вытаскивая все три пальца из пропитанной влажной дырки. Сатору не может контролировать сжатие от потери. — Ты справился отлично. Некоторые моменты требовали большей точности и ясности, но в целом, хорошая работа. — Спасибо, спасибо, — Сатору оборачивается через плечо, насколько может, разглядывая фигуру Сугуру, возвышающуюся над ним в костюме, идеально соответствующему статусу. Если бы не румянец на его щеках, можно было бы подумать, что все это никак на него не влияет. — Так горячо, ты такой горячий. Трахни меня, профессор. Пожалуйста. Я готов. — Прежде чем это сделать, мне кое-что нужно, — Сугуру тянется назад и берет галстук, который снял, когда они вошли. Сатору совсем о нем забыл. Он знает, что будет дальше, еще до того, как это происходит. Плавным, отработанным движением, Сугуру надевает петлю галстука ему на голову и заталкивает ткань в рот. Подтянув узел сзади, он превращает его в импровизированный кляп, приглушающий звуки. Если бы Сатору сейчас не опирался на стол, ноги бы точно подкосились. — Вот. Теперь тебя никто не услышит. Если мне нужно будет остановиться, вместо стоп слова просто постучи три раза по столу. Покажи. Сатору слушается, ударяя костяшками по дереву и сглатывая слюну, которая уже скапливается во рту. Он вздрагивает, когда Сугуру внезапно вплетает руку в его волосы и сжимает до боли. — Идеально. Надеюсь, ты не против, если я не буду нежным. Ведь именно этого ты так бесстыдно просил, верно? И затем он входит. Сатору резко втягивает воздух от растяжения, не ужасно из-за подготовки, но все равно болезненно. Он еще не привык к размеру Сугуру и не уверен, что когда-нибудь привыкнет. С таким членом Сатору не удивился бы, если бы каждый раз было тяжело. — Боже, да, какая у тебя идеальная дырка, малыш, нгх, — стонет Сугуру, продавливаясь глубже. Сатору испытывает особое удовольствие от осознания, что так действует на Сугуру, что может доставлять ему это, почти ничего не делая. — Ты такой узкий. Ты же такой только для меня, да? Сатору яростно кивает, всхлипы тонут в ткани галстука. Он ощущает каждый миллиметр члена Сугуру, каждую неровность вен. Он чувствует, как тот скользит по простате, дразня новым оргазмом для едва восстановившегося члена. К тому моменту, как Сугуру доходит лишь до половины, Сатору уже переполнен, а когда тот наконец упирается до конца, кажется, дышать невозможно. — Мм, грязный мальчишка, — Сугуру не теряет времени и начинает двигаться быстрее, явно доверяя Сатору, ведь если что, он воспользуется их невербальным кодом. Сейчас же ему кажется, что ничего в жизни не было правильнее. — Дразнил меня там внизу. Думал, тебе сойдет это с рук. Считаешь, это поможет тебе с оценками, дорогой? Это мило. Сатору что-то бормочет сквозь кляп, но слова тонут между стонами, которые выбивает из него каждый толчок члена Сугуру, между их тяжелым дыханием и тихим скрипом стола. С каждым движением вход все легче, его вынуждают подстроиться и сдаться удовольствию. В их первые два раза все было интимно и нежно. Сугуру был до комичности аккуратен, проводя его через все, чтобы не испугать. Сейчас нет никакой нежности, и Сатору это тоже нравится. Это острая, терпкая кислинка цитруса, а не мягкая сахарная глазурь. Слезы выступают на глазах и стекают по щекам тонкими ручейками. Стоны и отчаянные выдохи срываются с его губ. Его член истекает, зажатый между бедрами и краем стола, слабое, но непрерывное трение при каждом толчке создает пульсирующее покалывание на конце, которое все нарастает. — Я так долго думал о том, чтобы согнуть тебя над этим столом, — хрипло говорит Сугуру, срываясь. Он резче двигает бедрами, вбиваясь глубже, вытягиваясь назад и снова входя длинными толчками. Хватка на волосах становится крепче, и он усмехается, слыша стоны, смешанные со всхлипами. — Хотел выбить из тебя все это непослушание каждый раз, когда ты приходил сюда и флиртовал, не думая, что переходишь границы. Заставляя меня о многом думать. Прости, профессор, пожалуйста, сильнее, сильнее, еще... Внезапно Сугуру отпускает его волосы и вместо этого резко дергает за узел галстука, поднимая голову Сатору. Он стонет, когда его торс отрывают от стола, выгибая спину. Сугуру тянет его назад, пока его рот не оказывается у самого уха. Чувства Сатору перегружаются грязными звуками, хлюпаньем смазки, глухими хлопками кожи о кожу, хриплым дыханием Сугуру, его стонами, его голосом... — Ты часто так делаешь, Сатору? — шепчет он, облизывая раковину уха. — Флиртуешь с профессорами и позволяешь им трахать себя до отупения ради оценок? Между тем, как член Сугуру с точностью попадает по простате, между грязными словами, заливающими уши, между тканью, заглушающей стоны, потребность кончить становится невыносимой. Проблема в том, что он не может. Стимуляции члена недостаточно, и он не думает, что сможет. Давление внизу живота пульсирует, умоляя о разрядке, которую он не способен дать. — Скажи, сладкий. Ты отдаешься всем, кто готов дать тебе внимание? Поэтому у тебя такие высокие оценки? Я не могу, мне нужно кончить, пожалуйста... Сатору трясет головой, жалобный вой прорывается сквозь кляп. Сугуру сильнее дергает галстук в предупреждении, и Сатору отчаянно хочет извиниться, хочет сказать, что Сугуру единственный, что никто больше так не сможет. Он никогда не сможет вернуться к чему-то другому, не имея того, кто понимает его так, как он сам себя не понимает. — Нет? Только я? Что ж, это имеет смысл, ведь ты пиздец какой узкий. Так хорошо принимаешь, — Сугуру вонзается зубами в его шею, чтобы заглушить собственное сбитое дыхание. — Ты создан для этого, малыш. Тут твое место. Я вижу насквозь все это дерзкое дерьмо. — Он оставляет красный засос на шее Сатору, затем проводит языком вверх по изгибу челюсти, ловя дорожку слез, что стекает по его щеке. — Ты охуеть какой идеальный. Такой красивый, когда плачешь, когда тебя разбирают на части. Мой любимый. Любимый. Любимый Сугуру. Красивый. Идеальный. Сатору пытается что-то сказать сквозь галстук во рту, попросить Сугуру помочь ему, но у него нет шанса. Сугуру прижимает его обратно, пока его грудь не оказывается прижатой к столу, не сбавляя темпа, с которым он входит и выходит из растянутого отверстия Сатору. Больше не больно, не после того, как Сугуру тщательно его разработал. Сатору даже не может заставить себя стыдиться влажных звуков и скрипа стола, который сдвигается по полу, когда Сугуру вбивается в него особенно сильно. Ему просто нужно... Рука Сугуру скользит по его чувствительным яйцам к члену, и Сатору замирает, дыхание становится тяжелым и сбивчивым от внезапного оргазма, пока он изо всех сил пытается сдержать стоны. Сугуру хвалит его, называет хорошим мальчиком, говорит, что все хорошо, что о нем позаботятся. Цвета взрываются перед глазами Сатору, сахар разливается по пустым уголкам его сознания. Все, что он знает — это обжигающее, разрушительное удовольствие, и... Звезды. Он чувствует их за веками, они взрываются миллиардами осколков стекла, как галактики разворачиваются в медленных спиралях. Удовольствие всепоглощающе, сила притяжения изгибает его внутрь, сворачивая в нечто маленькое, яркое и ослепительное. Сугуру где-то рядом, его тепло солнца слишком близко, его прикосновения — притяжение невообразимой космической массы, увлекающее Сатору на орбиту, с которой не спасет никакая скорость. Он ни что иное, как звездная пыль и сладкая гибель, распадающаяся по швам. К счастью, обе руки Сугуру сжимают бедра Сатору, пока тот переживает волны спазма. Если бы не это, его ноги подкосились бы. Он может только поскуливать, пока Сугуру продолжает вбиваться в него, толкая за грань удовольствия в область перевозбуждения, от которой Сатору извивается. — Идеально, — задыхается Сугуру, держа его так крепко, что точно останутся синяки. Акварельные пятна, похожие на гортензии, расцветающие на бледном холсте. Он резок, менее ритмичен, теряясь в чисто плотском удовольствии так же, как и Сатору. — Ты идеален. Только мой. Бля, да, Сатору, хочешь, чтобы я наполнил тебя? Кончил в тебя? М, малыш? Сатору пытается кивнуть, пытается сказать хоть что-то, но ухватиться больше не за что. Он этого честно хочет. Хочет всего, что Сугуру готов ему дать. Хочет обладать этим всю жизнь. Сугуру уже испортил для него всех остальных. Попытаться найти хоть что-то отдаленно похожее на это — просто глупая затея. — О да, блять, я... я сейчас кончу, Сатору, блять, как хорошо, принимай, малыш, принимай. Да, вот так, ммм… Невозможно сказать, когда оргазм Сугуру начинается и когда заканчивается. Он остается так глубоко внутри, как только может, бормоча похвалу невнятным шепотом. Кажется, что это длится вечно, будто Сатору бесцельно плывет где-то в далеком космосе. Каждый нерв гудит, натянутый, как линии созвездий между планетами. Конечности тяжелые, дыхание медленное, каждый вдох наполнен остатками жара и прикосновений Сугуру. Сатору не двигается, пока Сугуру аккуратно вынимает влажный галстук у него изо рта, он облизывает сухие губы. Сугуру тем временем вытирает его между ног, кожа покраснела и болезненно ноет после всего, что произошло. Но Сатору не может припомнить, чтобы когда-либо чувствовал себя настолько умиротворенным. Когда тебя хотят и при этом заботятся о тебе, это настоящее чудо. — Милый, — шепчет Сугуру, ставя его на ноги. Он заканчивает вытирать следы всех жидкостей и ведет Сатору к дивану. Тот без труда устраивается у него на коленях, тут же обвивает его руками, словно магнит тянется к металлу. В нос ударяет знакомый аромат юдзу и сандалового дерева, а распущенные волосы Сугуру щекочут лицо. Его ладони медленно и успокаивающе скользят вверх и вниз по спине Сатору. — Скажи, как ты себя чувствуешь. — Очень хорошо. Это лучший день в моей жизни, Сугуру. Сугуру тихо смеется и целует его в макушку три раза подряд. — Было хорошо, не спорю. — Мм. Ты лучшее, что случалось в моей жизни.

Сугуру

Его рука, которая до этого медленно и рассеянно гладила Сатору по спине, замирает. Вместо жадного удовольствия, еще мгновение назад разливающегося по его нервам, внутри оседает нечто куда более тяжелое. Сатору, кажется, не замечает перемены. Он расслабленно прижимается к Сугуру, его теплое дыхание едва касается кожи, а все тело словно тает в его объятиях, будто именно здесь ему и место, будто оно всегда тут было. Лучшее, что случалось в жизни. Сатору не понимает, что говорит. Он не знает, как легко сломать что-то хрупкое, потерять нечто бесценное, полюбить настолько сильно, чтобы потом это отняли. Он не знает, сколько раз Сугуру прокручивал все это в голове, сколько ночей мучился этими мыслями. Сугуру этого не заслуживает. Он не должен позволять себе брать снова и снова, ведь именно это он всегда и делал со всем, к чему прикасался — разрушал, случайно или нет. И все же, вопреки всему, чему его учили, внутри зарождается нечто, идущее наперекор. Даже если в этом нет морали, даже если любовь не для него, он не хочет это отпускать. Он слишком эгоистичен и слаб, чтобы сказать, что поступил бы иначе, будь у него шанс вернуться назад. Это не убирает вину. Не облегчает паранойю. Не делает мир проще. Но это самое стабильное, что Сугуру когда-либо знал. Он не может отменить то, что между ними было, а отрицать это, значит отрицать часть себя, долгое время голодавшую по связи, по чему-то искреннему. Есть ли в этом мораль? Скорее всего, нет, — думает он. Но альтернатива — отпустить, и даже мысль об этом немыслима. Ты тоже лучшее, что случалось в моей жизни, Сатору.