crimson supernova / Багровая Сверхновая

────────────────────────────────────

Betelgeuse — массивный красный сверхгигант в созвездии Ориона, который в итоге взорвется сверхновой.

────────────────────────────────────

Сатору

20 сентября 2021 года

Сугуру чертовски красив, себе же во вред. Сатору приходит к этому выводу спустя примерно десять секунд после того, как разлепляет глаза. Его ресницы склеены ото сна, нижнее веко чешется, и весь его мир фокусируются на его парне, лежащем рядом. Тот тихо листает ленту в телефоне, читая что-то, что Сатору не может разглядеть, настолько увлеченный этим занятием, что не замечает, что тот проснулся. Впрочем, это не страшно, потому что Сатору совсем не против лежать и смотреть на него еще несколько драгоценных минут. Он напоминает Сатору тигровые лилии, нежные и уязвимые, но в то же время яркие и внушающие почтение своей формой. Что-то, что позволено восхищенно рассматривать, замерев, но нельзя трогать, иначе лепестки осыпятся от недостойных прикосновений. Сатору знал, что тело Сугуру так же прекрасно, как и его лицо, но видеть его обнаженным так близко — это абсолютно новый опыт. Четкие линии мышц, точеные изгибы. Он словно горные пики и покатые вершины холмов, высеченные вековыми ветрами и дождем. Все это выглядело особенно прекрасно прошлой ночью, когда они… Сатору прикусывает щеку, пока на его лице расплывается смущенная улыбка, как будто здесь есть кто-то, кто смог бы его осудить. Он уже ощущает тупой дискомфорт, нарастающий между его ног, медленно распускающиеся алые и розовые камелии, но все это отступает на второй план перед тем жаром, который пронзает его от воспоминаний о том, как Сугуру нависал над ним, как его сильные руки удерживали его на месте, как его низкий голос шептал на ухо грязные вещи одновременно с похвалой, как будто это было нечто обыденное для него. О том, как он двигался, сначала медленно, а затем все грубее и быстрее, забирая то, что хотел, и отдавая Сатору именно то, что тому было необходимо, даже если тот никогда этого не осознавал. Блять. Он совершенно не ожидал, что это будет настолько приятно, что ему вообще это понравится, но Сугуру трансформировал это во что-то неописуемое. Каким-то образом, несмотря на то, что он держал Сатору в своих руках совсем недолго, он точно знал, что именно нужно делать, что нужно говорить, и что ему нужно дать, чтобы Сатору это понравилось. Сатору не особо верит в судьбу, но это ощущалось так естественно, как будто это было предначертано. Отдать контроль Сугуру оказалось на удивление легко. Обычно, это ему приходилось принимать решения, ведь удерживать контроль над ситуацией его учили с самого детства. Единственный способ выжить это всегда держать руки на руле, и никогда не позволять вести кому-то другому. Тем не менее, с Сугуру, Сатору рассыпался как мокрый песок, сжатый в крепком кулаке. Это было сродни всем тем моментам, когда Сугуру невинно осыпал комплиментами его работу и ум, а Сатору казалось, что мир перевернулся с ног на голову.  Это ощущение медленно подкрадывается к нему. Сначала, тусклый, но горячий уголек зарывается под кожу, разогревая все внутри Сатору, пока он отгоняет последние остатки сна. Спокойная комната погружена в мягкую утреннюю тишину. Умиротворенная, несмотря на… Взгляд Сатору останавливается на руках Сугуру. Это те самые руки, которые так тщательно и безупречно касались его, словно Сугуру успел выучить его наизусть еще до того, как раздел. Те самые руки, которые удерживали его, впиваясь пальцами в бедра и талию, сжимая так, будто он был чем-то, что очень хочется сохранить, присвоить. Внутри Сатору что-то приходит в движение. Глубоко в животе зарождается тепло, словно первый завиток дыма перед зарождающимся огнем. Словно обещание первых тяжелых капель дождя. Никто никогда его так не касался. Никто никогда не уделял ему столько внимания. Никто никогда не заставлял его чувствовать себя настолько особенным, чтобы после этого ему не захотелось спрятаться от всего мира. Более того, он никогда не был человеком, которому нужно что-то подобное, который может желать этого настолько сильно, что начинает гореть изнутри: и когда получает, и когда остается без этого. Сатору сглатывает и бессознательно меняет позу, сам не понимая зачем. Все тело покалывает, пальцы подрагивают, будто не зная, куда себя деть. Живот сжимается вокруг растущего, почти невыносимого желания, которое собирается внутри и отзывается в каждой клетке его тела. Сугуру. Ему нужен Сугуру. Уже намеренно, Сатору придвигается ближе и прижимается к Сугуру под одеялом. Тепло другого человека в постели еще никогда не казалось ему таким успокаивающим. Единственное, о чем он может думать: ему хочется еще. Даже если это делает его жадным. Даже если он этого не заслуживает или не должен этого хотеть. Он хочет всего. Он не хочет, чтобы Сугуру уходил. Наконец Сугуру замечает, что Сатору проснулся. Не теряя времени, он выключает телефон, прячет его под подушку и поворачивается к Сатору с мягкой улыбкой. Его взгляд, как всегда, внимательно изучает его лицо. — Доброе утро, Сатору, — говорит он. Голос все еще хриплый после сна, но от этого только спокойнее. Блять, блять, блять. — Привет. Рука Сугуру ложится ему на талию, а большой палец начинает лениво выводить медленные круги по обнаженной коже. От этого прикосновения Сатору невольно вздрагивает. Мурашки пробегают по телу, несмотря на удушающее тепло под одеялом. — Ты в порядке? — Да. Все нормально. Сугуру еще несколько секунд внимательно наблюдает за ним. Его пальцы поднимаются чуть выше, едва касаясь кожи под ребрами. Прикосновение почти невесомое, но все равно помогает почувствовать опору. — Как ты себя чувствуешь? Ничего не болит? — Не особо. Сатору врет. На самом деле все болит, но почему-то ему это нравится. Эта боль свидетельствует о том, что воспоминания о прошлой ночи отпечатались прямо на коже, и не позволят забыть о том, что произошло. Ему нравится знать, что все это сделал с ним именно Сугуру, его профессор, его парень. Ему нравится знать, что он достоин такого внимания и такой заботы. Сугуру совершенно очевидно ему не поверил, но вместо того, чтобы усомниться в ответе, он спрашивает: — Тебе что-нибудь нужно? Вода? Обезболивающее? Может, приготовить завтрак? До того, как мне нужно будет ехать в университет, еще есть немного времени. Мне что-нибудь нужно? Да. Но Сатору не озвучивает свои мысли. Более того, он вообще ничего не говорит. Он не знает, как выразить это словами. Сейчас слова кажутся чем-то неуловимым, словно туман, который пытаешься удержать в ладонях. Только что он был здесь, и вот уже просачивается сквозь пальцы. И, если честно, ему неловко. Он даже не до конца понимает, чего именно хочет. Только чувствует, что внутри есть какое-то желание, которое настойчиво требует внимания, просит, чтобы его заметили, поняли и успокоили. И почему-то кажется, что с этим справится именно Сугуру. Поэтому вместо ответа Сатору просто придвигается ближе. Он прижимается к груди Сугуру и кладет ладонь ему на талию, заставляя того удивленно хмыкнуть. Пальцы Сугуру поднимаются к его лицу и убирают белые пряди со лба, легко скользя по мягким волосам. От этого прикосновения по коже Сатору разливается теплое, медовое тепло. — Сатору? — тихо произносит Сугуру над его головой. Сатору утыкается лицом в шею Сугуру, пряча там, без сомнения, пылающие щеки, и глубоко вдыхает его запах. Тепло и знакомый аромат странно действуют на него, делая мысли медленными и затуманенными, словно по телу растекается какой-то наркотик. Почти так же, как прошлой ночью, когда ему казалось, будто сознание ускользает под тяжелое одеяло, приглушая весь окружающий мир. Пальцы Сугуру скользят вдоль его позвоночника. — Ты сегодня удивительно навязчивый. Это плохо? Он раздражен? Мне прекратить? Я выгляжу глупо? — Ты точно в порядке? Сугуру легко проводит по изгибу поясницы большим пальцем, почти невесомое прикосновение, от которого Сатору напрягается, а из глубины горла вырывается тихий вздох. Сугуру замирает, затем немного отстраняется и двумя пальцами приподнимает подбородок Сатору, заставляя его посмотреть вверх. Сатору упорно избегает его взгляда, вместо этого сосредоточившись на маленькой родинке на плече Сугуру. Милая родинка цвета коричневого сахара, она расположена в удивительно удобном для поцелуя месте. — Ох, — мягко произносит Сугуру. Сатору замечает, как на его лице расплывается самодовольная улыбка. Пальцы снова начинают медленно скользить по его боку, так нежно и одновременно так разрушительно. — Милый, ты пытаешься мне что-то сказать? Прежде чем Сатору успевает что-либо сделать, чтобы его остановить, рука Сугуру опускается и касается его через ткань. Сатору резко втягивает воздух, когда по телу прокатывается волна удовольствия, словно тысячи, миллионы нервных окончаний одновременно перестают ему подчиняться. Сугуру только крепче сжимает его руку в своей. — Понятно, — произносит он. — Какой же ты требовательный. Надо было догадаться, что ты проснешься и захочешь еще. Сатору издает жалобный звук, когда Сугуру начинает медленно двигать рукой. Положение немного неудобное, потому что рука Сугуру зажата между их телами, но это все равно работает. Сугуру сильнее прижимает лицо Сатору к своей шее, а затем тянет его назад, заставляя посмотреть ему в глаза. — Ты ведь ждешь, что я это скажу, да? — спрашивает он тихим голосом, в котором теперь отчетливо звучит желание. — Хочешь, чтобы я сказал тебе, чего ты хочешь, чтобы тебе не пришлось говорить это самому? Блять, блять, блять, блять. Сатору повторяет это про себя снова и снова. Нечестно, насколько легко Сугуру удается полностью его подчинить, дергать за невидимые ниточки и получать именно ту реакцию, которую он хочет, почти не прикладывая усилий. Тело отвечает ему само, без участия мыслей, вздрагивая в его руках, но с губ не срывается ни слова. Возможно, где-то внутри все еще остается гордость, которая удерживает эти слова, боясь еще глубже утонуть в собственном смущении. — Посмотри, как сильно тебе этого хочется, — дразнит Сугуру, проводя большим пальцем по головке члена Сатору и размазывая вытекший преэякулят. Затем, не дав Сатору осознать происходящее и успокоить дыхание, он отпускает его, отодвигаясь к стене. Он разрывает весь контакт, который до этого удерживал Сатору на плаву. — Жаль только, что ты ничего не просишь. В тот же момент, когда Сугуру отстраняется и уносит с собой тепло своего тела, Сатору ощущает это, как внезапный отлив, оголяющий берег. Он остается один на один с отсутствием того, что ему необходимо. Он должен был бы чувствовать унижение из-за жалобного, задыхающегося звука, который вырывается из него, но ему плевать на все, кроме отчаянной пульсации в теле, зовущей Сугуру. Сугуру устроился у стены с ухмылкой на губах. Кот, наблюдающий за загнанной в угол мышью, которая не знает, куда бежать. — Ты выглядишь таким несчастным, малыш. Что случилось? — Я... — Сатору пытается ответить, но слова застревают внутри, словно жвачка, прилипшая к зубам. — Прошлой ночью ты был куда смелее, — задумчиво замечает Сугуру. От этих слов в памяти вспыхивают горячие образы, и живот Сатору болезненно сжимается. Во рту пересыхает. Сатору хмурится. — Пошел ты, — бормочет он. — С удовольствием, малыш. Но ты никак не объяснишь, куда именно. Черт возьми, — думает Сатору. Эти слова окончательно выбивают почву. Сугуру не должен иметь права так разговаривать. Он всегда был таким? Всегда так хорошо скрывался за своей правильностью, профессионализмом и привычным образом самого себя, что существование этой стороны его личности кажется чем-то совершенно невероятным? Взгляд Сугуру скользит вниз, к зашуршавшим простыням, где Сатору беспокойно ерзает, борясь с желанием прикоснуться к себе, но это не принесло бы и половины тех ощущений, которые способен дать Сугуру, он это знает. И почему-то он уверен, что Сугуру не был бы рад такой попытке. — Тебе нужно, чтобы я снова тебя потрогал, да? — спрашивает Сугуру. Его голос напоминает глухой рокот приближающейся грозы, полной обещаний разрушения. — Этого ты хочешь? Сатору кивает, но движение получается едва заметным. — Скажи словами. Кажется, я уже говорил тебе об этом, милый. Тишина затягивается. Сугуру ждет, наблюдая, прекрасно понимая, насколько он жесток в своей игре. А Сатору настолько отчаянно нуждается в разрядке, что сейчас все остальное перестает иметь значение. Наконец, он прочищает горло и выдавливает: — Пожалуйста. — Пожалуйста что? — Я... не знаю, Сугуру. Просто прикоснись ко мне. Как угодно. Мне это нужно. Сугуру широко улыбается, и в следующую секунду оказывается рядом, притягивая его к себе, отбрасывая одеяло. Сатору оказывается на спине, а Сугуру располагается между его согнутыми ногами, удерживая ладонями его бедра. Сатору резко втягивает воздух, когда Сугуру начинает покрывать поцелуями чувствительную кожу на внутренней стороне его бедер. Сатору уверен, что позже там останутся засосы, и от одной этой мысли ему становится еще жарче. — Какой ты хороший мальчик, — хвалит его Сугуру. Его губы опускаются все ниже, и Сатору захлестывает такая волна ощущений, что кажется, что его нужно удерживать на месте. — Ты такой красивый, когда просишь, — тихо говорит Сугуру. — Когда хочешь меня так сильно, что это становится невыносимо. Сатору тихо всхлипывает, сжимая простыни в кулаках. Все его тело натянуто, как тетива. Он доволен. Я все делаю правильно. Эта мысль болезненно сручивается внутри его груди, словно оголенный провод, искрящий с обоих концов. Ему хочется быть хорошим для Сугуру, хочется быть для него идеальным. — Мне больно, Сугуру, ты мне нужен. — Знаю, малыш. Сугуру поднимает голову, нежно целуя Сатору в колени с боков, не разрывая зрительный контакт. Он выглядит до одури горячо, настолько, что кажется нереальным. Волосы свободно лежат на плечах, темные пряди обрамляют лицо, а челка падает на сосредоточенные, внимательные глаза. Его мягкие губы касается кожи Сатору с такой осознанной нежностью, что тепло его дыхания продолжает обжигать даже после того, как он отстраняется. А его тело... блять, его тело. Сугуру состоит из рельефных мышц и спокойной, естественной силы. Он словно речной камень, который веками шлифовала стремительная вода. Гладкий там, где должен быть гладким, и крепкий там, где нужно. Широкая, подтянутая грудь, сильная талия, идеально очерченные мышцы живота, будто высеченные рукой величайшего скульптора на земле. Когда он двигается, его бицепсы напрягаются, а под кожей проступают вены, похожие на корни деревьев под слоем почвы. И, конечно же, дракон на его предплечье. Татуировка обвивает крепкие мышцы так естественно, словно всегда была частью его тела. Не считая глубинного смысла татуировки, она лишь добавляет Сугуру величия, делая его похожим на нечто созданное для поклонения. Он выглядит как бог, высеченный из мрамора. Сатору никогда не думал, что сможет преклониться перед кем-то или кому-то добровольно подчиниться, но рядом с Сугуру это кажется неизбежным. Как притяжение земли. Как судьба. Как нечто, для чего Сатору был предназначен. Сатору возвращается с небес в свою комнату, когда внезапно чувствует, как пальцы Сугуру прижимаются к его губам. Глаза расширяются, он озадаченно смотрит на Сугуру, но рот все равно открывается без его ведома, понимая, что от него требуется. — Я сделаю тебе приятно, — говорит Сугуру, засовывая указательный и средний пальцы Сатору в рот, — но давай позаботимся, чтобы и твой рот был занят. Соси мои пальцы так же хорошо, как сосал бы мой член, хорошо, милый? В животе Сатору вспыхивает резкая волна удовольствия и разливается по всему телу. Наверное, именно так взрывается звезда в конце своей жизни. Он не думает, просто кивает и обводит языком два пальца, пока рот Сугуру присасывается к его члену. Сатору непроизвольно подается бедрами вверх, но Сугуру удерживает его на месте свободной рукой. Ему остается лишь стонать и чувствовать каждое сокрушительное удовольствие, пока Сугуру проталкивает пальцы глубже ему в рот. — Бля... бля... пожалуйста... — выдавливает Сатору сквозь пальцы Сугуру. Он пытается удержать последние нити контроля, но они рвутся одна за другой. Это… это слишком. Сугуру, как и следовало ожидать, искусен в этом деле, используя, кажется, каждый известный ему трюк, чтобы заставить голову Сатору идти кругом. Его язык работает вдоль всей длины, посасывая головку, прежде чем скользнуть вниз, чтобы нежно лизнуть мягкую кожу его яиц, вытягивая из Сатору каждый жалкий звук, на который тот способен. Он чувствует все, каждое скольжение кончика языка Сугуру по вене, каждый горячий выдох, смешивающийся с его влажной, чувствительной кожей, каждую дрожь тихих стонов, которые Сугуру периодически издает. Все это время Сугуру водит большим пальцем по челюсти Сатору, напоминая ему о его задаче, когда тот перестает сосать на несколько секунд, слишком потерянный в удовольствии, чтобы сосредоточиться. Где-то глубоко в закоулках разума, куда Сатору не заглядывает, он хочет, чтобы Сугуру сказал ему, какой он хороший, как он гордится им. Он хочет, чтобы Сугуру был счастлив, поэтому делает все возможное, вкладывает все силы. В какой-то момент Сатору находит в себе силы, чтобы сдвинуться и посмотреть, что делает Сугуру. Это, возможно, одно из самых завораживающих зрелищ, которые он когда-либо видел. Его член дергается, когда Сугуру берет его целиком, утыкаясь носом в кожу живота Сатору, головка застревает где-то глубоко и горячо. Его губы красные и блестящие от слюны, щеки втягиваются и расширяются, когда он двигается вверх и вниз. Этого уже достаточно, чтобы Сатору почувствовал, что скоро кончит. Это жалко, учитывая, что они занимаются этим не так долго. Ощущение усиливается, когда Сугуру поднимает на него глаза, не отнимая рта, удерживая зрительный контакт так уверенно, будто это жизненно необходимо, выглядя при этом удивительно собранным. Сатору сотни раз слышал комплименты о своих ресницах, но ресницы Сугуру мягче, темнее, подобны мазку вороньего крыла, отбрасывающему нежные тени на его кожу с каждым медленным взмахом. В тот момент, когда Сатору начинает извиваться и громче стонать, закрывая глаза, чтобы перевести дыхание среди нарастающего удовольствия, Сугуру отстраняется и выпрямляется. Пальцы покидают рот Сатору, но он не может сомкнуть челюсти в их отсутствие, не может ничего, кроме как смотреть снизу-вверх на Сугуру, пока его грудь тяжело вздымается. — Блять, я не могу насытиться тобой, Сатору. — Тогда… тогда почему ты остановился? Сугуру довольно хмыкает и улыбается. — Ты прав. Но я хочу попробовать кое-что еще. Не спрашивая, Сугуру хватает Сатору за ноги и плечи и переворачивает его на живот. Затем одним плавным движением приподнимает его бедра, ставя в очень неловкую, уязвимую позу. Сатору опирается на локти и начинает приподниматься. — Подожди, подожди, Сугуру... Ладонь на затылке резко прижимает его обратно к постели, так внезапно, что его стон обрывается в горле, вырываясь лишь дрожащим выдохом в подушки, впитывающие его бесстыдное возбуждение. Его член дергается, беспомощно свисая между ног. Если бы хоть что-то касалось его, даже будь это жалкая складка одеяла, дающая крупицу трения, он уверен, что кончил бы прямо на постель. — Оставайся здесь, красавчик, — приказывает Сугуру. — Будь хорошим для меня. Если только ты действительно не хочешь, чтобы я остановился прямо сейчас, потому что тебе некомфортно. Ты не сдвинешься с места, где стоишь. Ты меня понял? Сатору чувствует лазейку, но ему нет до нее дела. Несмотря на новизну всего происходящего, он, вероятно, умрет, если все это прекратится. Довериться Сугуру вчера было самым легким решением в его жизни, и сейчас ничего не изменилось. Он в безопасности. С ним все в порядке. — Х-хорошо, — отвечает Сатору. — Я не двинусь. — Хорошо. Очень хорошо, Сатору. Руки Сугуру обхватывают талию Сатору, скользят по изгибу спины и мышцам плеч, затем обратно к бедрам и останавливаются, достигая ягодиц. Сатору чувствует движение позади, кровать прогибается взад-вперед, когда Сугуру устраивается поудобнее, а затем язык проводит жирную полосу прямо по его отверстию. — Ах, Сугуру! — вскрикивает Сатору, вздрагивая, но не отодвигаясь, как было велено. Тем не менее, его сердце мгновенно начинает биться быстрее прежнего, в такт с дрожью в ногах и частым дыханием. — Подожди, я-я не знаю, стоит ли тебе... — Тш-ш, все хорошо, малыш, — успокаивает Сугуру. Он целует и покусывает кожу ягодиц Сатору, разминая ее, как мягкое тесто, своими большими ладонями. — Позволь мне сделать тебе приятно. От этого не становится менее неловко, но Сатору быстро понимает, что ему это очень нравится. Ему нравится, как острый язык Сугуру кружит вокруг его отверстия, прежде чем распластаться для облизывания. Ему нравится, как он присасывается губами и проталкивает язык внутрь, каждое маленькое натяжение вызывает у Сатору поток ругательств и стонов. Он делал подобное для девушек раньше, но никогда не думал, что окажется по ту сторону, и уж тем более, что это будет доставлять такое удовольствие. Все это отдается в его члене, умоляющем о любом внимании с каждой секундой, что Сугуру вылизывает его. Дикие мысли проносятся в голове Сатору, о том, что Сугуру заявил на него права многими способами, мысли о том, как он забрал у него множество первых разов, мысли о том, как сильно он любит просто делать то, что говорит Сугуру, и утопать в награде. Это совсем не то, чего он ожидал, когда начал добиваться своего профессора, но он не может мысленно не поблагодарить себя прежнего за то, что не сдался. — Та-так хорошо, — шепчет Сатору, рот приоткрывается, когда Сугуру проводит языком вниз, до яиц, и обратно. — О, Боже, Сугуру, как у тебя так хорошо получается? — Я просто не могу сдержаться рядом с тобой. — Сугуру раздвигает его ягодицы еще шире и проталкивает язык глубоко внутрь, с рычанием, когда Сатору сжимается вокруг него. — Ты заставляешь меня хотеть сделать для тебя все. Сатору утыкается лицом в подушку и беззастенчиво подается ягодицами назад. — Сугуу, о-о, я хочу, я хочу кончить так, блять, сильно, пожалуйста. — Такой отчаявшийся, что наконец-то научился просить, да? Сугуру тянется вокруг и лениво играет с ноющим членом Сатору. Одного краткого прикосновения достаточно, чтобы у того перехватило дыхание, чтобы исчезла любая крупица достоинства, что еще пряталась внутри. Пальцы Сугуру двигаются медленно, дразня вдоль всей длины, сжимая и перекатывая яйца, касаясь головки. Этого слишком много, но одновременно недостаточно. Затем, ни с того ни с сего, правая рука Сугуру шлепает его по ягодице, достаточно сильно, чтобы оставить жжение, пронизывающее тело. Сатору издает удивленный стон и, прежде чем осознает, начинает бессвязно бормотать. — Блять, блять, блять… Сугуру… Сугуру… да… — О? Тебе понравилось, да? — Сугуру делает это снова, ладонь жестко припечатывается к его щеке. Это происходит снова и снова, пока Сатору не начинает дрожать, а половина его слов становится совершенно невнятной. Он слишком далеко ушел в ватные глубины своего сознания, чтобы обращать на это внимание. — Это слишком легко, малыш. Ты слишком легко сдаешься. Сатору поворачивает голову набок, чтобы было легче дышать и говорить. — Сугуру, еще. Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — М-м, хороший мальчик. Я так горжусь тобой, что ты сказал мне, что тебе нужно. Не знал, что ты любишь боль. Боль? Это то, о чем он умоляет прямо сейчас? Хм. Это определенно что-то новое, но Сатору сейчас не в том состоянии, чтобы анализировать эту информацию. Его член ноет, а Сугуру бьет именно туда, где больнее всего, и он умрет, если не кончит в ближайшее время, он в этом уверен. Такое давление полностью убивает его способность мыслить здраво, превращая мысли в запутанный клубок оборванных проводов и электричества. Где-то между потерей себя в ощущении языка Сугуру в его ноющей дырочке и жжении на ягодицах, Сатору оказывается на спине. Сугуру смотрит на него сверху с похотью, сочащейся из глаз, пока он закидывает длинные ноги Сатору себе на плечи, заключая его голову в клетку. — Ты такой, блять, горячий, — мычит Сугуру, звуча так, будто находится в полусне. — Можно я, эм... — Да, — выдыхает Сатору, даже не имея ни малейшего понятия, что Сугуру хочет сделать. Ему все равно. Пока Сугуру продолжает обжигать его прикосновениями. — Смазка, — говорит Сугуру. Сатору тянется к тумбочке и шарит в поисках флакона, который они оставили открытым прошлой ночью. Благоговейным шепотом, который приносит еще больше жара на щеки Сатору, Сугуру бормочет: — Блять, ты действительно такой завораживающий... Сатору не считает, но уверен, что не проходит и тридцати секунд, как Сугуру швыряет флакон на пол и пододвигается ближе. Однако он не входит в Сатору, как тот думал. Вместо этого Сугуру седлает его, прижимает свой член к члену Сатору, обхватывает их обоих рукой и использует смазку, чтобы позволить ладони плавно скользить вверх и вниз. Они стонут в унисон под влажными звуками смазки и тихим скрипом кровати, когда Сугуру устраивается удобнее. Сатору не успел понять, чего ожидать, но он не ожидал, что такой восторг затопит его мозг и тело от того, что он мог бы классифицировать лишь как улучшенная дрочка. Сугуру использует одну руку, чтобы дрочить им обоим, а вторую, чтобы удерживать себя, но даже несмотря на всю непристойность, все его внимание, кажется, сосредоточено на Сатору. Взгляд Сугуру отчаянно мечется между глазами Сатору, словно в поисках каждого отражения того удовольствия, которое он дарит, пытаясь угадать, где все может пойти не так, но не может. Сатору хотел бы знать, как сказать ему об этом. — Боже, Сатору, так хорошо, — хрипит Сугуру, хотя Сатору ничего не делает, кроме как слегка приподнимает бедра, помогая, или проводит руками по его телу, от рук до груди и его прекрасного лица. Сугуру наклоняется и целует Сатору в щеки, ускоряя движение рукой. Сатору стонет, каждый дюйм его тела гудит и вибрирует, умоляя о большем. — Ты создан для этого, малыш. Создан для меня. Ты такой, охуенный, Сатору. — Да, да, да, блять, пожалуйста, я хочу, я не могу... — Я знаю. Язык проталкивается в рот Сатору, он впускает его без сопротивления, и его губы тут же беспорядочно переплетаются с губами Сугуру. Ощущение внизу живота становится тяжелее. Рука Сугуру поворачивается, и Сатору давится стоном. — Нужно кончить? — выдавливает Сугуру сквозь прерывистое дыхание. Сатору нетерпеливо кивает. Он пытается сложить губами слово «пожалуйста», но слово так и не срывается, потому что Сугуру сжимает кулак, и искры зажигаются за его трепещущими веками. — Давай, но посмотри на себя. Посмотри, какой беспорядок ты устраиваешь. Каким-то образом Сатору находит в себе силы подчиниться. Он наклоняет голову, чтобы посмотреть вниз на свое тело, и в течение трех секунд, увидев член Сугуру поверх своего, блестящий от смеси смазки, предэякулята и слюны Сугуру, Сатору кончает прямо на себя. — Боже мой, боже мой, боже мой, боже мой... Ему должно быть стыдно за те звуки, которые он издает. Ему должно быть стыдно за то, что он продолжает смотреть на это непристойное зрелище, широко открыв рот, с затуманенным взором, не в силах отвести взгляд. Но он может сосредоточиться только на блаженстве, протекающем сквозь него, и на том, как выглядит рука Сугуру, сжатая вокруг них. Оргазм длится, кажется, целую вечность. Все обжигает, проносится сквозь него волнами, искажающими зрение, заставляющими мышцы неметь. Сугуру проводит его через это, пока не остается ничего, что можно было бы оставить на его теле, но даже тогда он все еще парит в облаках. Он все еще молча хочет, чтобы Сугуру продолжал, просто чтобы продлить этот кайф как можно дольше. Он не против подсесть на что-то подобное, если сможет получать это чаще, если именно Сугуру будет тем, кто потакает его слабостям. Но Сугуру продолжает лишь еще минуту или две, тяжело дыша в рот Сатору, пока кончает ему на живот. Тяжелые вздохи щекочут шею Сатору, когда Сугуру прижимается к ней, оставляя слабые, ленивые поцелуи на чувствительной коже. Он остается прижатым к Сатору, пока эйфория не начинает угасать, пока погоня за воздухом не становится не такой отчаянной. — Ты невероятен, — шепчет наконец Сугуру. Он откидывается и слезает, давая Сатору пространство, но проводит чистыми пальцами по белым прядям, мокрыми от пота. — Пожалуйста, скажи мне, как ты себя чувствуешь, сладкий. Я думаю... Я думаю, я, возможно... Сатору делает долгий вдох и вытягивает руки над головой, как кот, нежащийся на солнце. Его тело все еще тяжелое и ватное, но сознание легкое, парящее далеко за пределами атмосферы. — М-м, Сугуру… мне хорошо, мне так хорошо. Ты даже не представляешь. — Думаю, представляю. Вытерев живот Сатору и свою руку, Сугуру падает рядом с ним с удовлетворенным вздохом и смотрит на Сатору, пока они тяжело дышат. Вес его тела продавливает матрас, заставляя Сатору слегка сдвинуться, плечом касаясь плеча Сугуру. Их дыхание все еще неровное, грудь вздымается и опускается в медленных, тяжелых вздохах, но со временем ритм выравнивается, синхронизируясь между ними, пока уже невозможно понять, где заканчивается вдох одного и начинается другого. Сатору смотрит в потолок и наблюдает, как утренний свет заливает его комнату тонким сиянием. Он чувствует себя потерянным в дымке сна, особенно когда Сугуру рядом, наблюдающий за ним. Сатору физически ощущает его внимательный взгляд. Странное чувство, ведь раньше, когда все было сказано и сделано, никто не утруждал себя тем, чтобы притворяться заинтересованным в нем. Те, кто казались менее озабоченными использованием его тела, все равно никогда не были достаточно искренни, чтобы Сатору вкладывался в них. Все было синтетическим, страсть и желание сконструированы для мимолетного мгновения, прежде чем исчезнуть. Сейчас все иначе. Ему нравится Сугуру. Боже, он ему очень нравится. Дело не только в сексе, дело... во всем. Сатору не стыдно быть собой. Он не чувствует, что внутри него тикает бомба замедленного действия, готовая взорваться. Ему не нужно смотреть на Сугуру как на временное лекарство от проблемы, которая никогда по-настоящему не исчезнет. Нет, он здесь, чтобы остаться. Он здесь, чтобы стать якорем, который не даст Сатору унестись в открытое море. Он здесь, чтобы напоминать Сатору, что кто-то гордится им, хочет его, нуждается в нем. Сатору возвращается в реальность, когда чувствует губы Сугуру на своем плече. Легкое, почти неощутимое прикосновение, потом еще одно, и еще. Сатору вздрагивает, несмотря на то, что, казалось бы, он уже не должен быть таким чувствительным. — Ты такой красивый, — бормочет Сугуру в его кожу, губы касаются изгиба плеча, пока он говорит. — Ты знаешь это, не так ли? Колкий ответ уже формируется на языке Сатору, но так и не выходит наружу. Сугуру опускается ниже, оставляя медленные поцелуи на бицепсе Сатору, на внутреннем сгибе локтя, на нежной коже запястья, прижимаясь к каждому месту с такой пронзительной нежностью, что она отдается болью. — Я мог бы целовать тебя вечность, — задумчиво произносит он, проводя губами по венам на предплечье Сатору. — Тогда целуй, — отвечает Сатору, хотя живот скручивает от волнения. Это все, на что у него сейчас хватает смелости. Сугуру бережно поднимает его руку, словно держит бабочку со сломанными крыльями. Он держит ее благоговейно, ведь если сжать слишком сильно — можно сломать, а если отпустить — потерять навсегда. Его пальцы скользят по каждому суставу и костяшке, прежде чем он подносит ее к своим губам. Полностью завороженный, Сатору наблюдает и пытается держать себя в руках. Это абсурдно, ведь он никогда не был из тех, кто задыхается от романтики и нежности, от этой тошнотворно-сладкой чуши, о которой пишут стихи и второсортную мангу. И все же он здесь, чувствует, как горло спирает, а пульс сбивается с каждым новым поцелуем, будто он впервые столкнулся с другим человеком. Его рука едва заметно дрожит, но Сугуру все равно. Он немного крепче сжимает ладонь Сатору, без насмешек возвращая ему равновесие. На мгновение, пытаясь проглотить ком, подступивший к горлу, Сатору задумывается о вечности. Это взрывается, как сверхновая в безмолвных просторах космоса: ослепительно, всепоглощающе, оставляя его в невесомости, когда уже невозможно понять, дрейфуешь ты или падаешь. Он думает о том, каково было бы просыпаться с этим ощущением каждое утро. Думает о жизни, в которую Сугуру вплетен навсегда. Думает о том, как все сложилось бы, не будь это запретной тайной. Никакого наследия Годжо, никакого принудительного брака и детей, свобода от кандалов на лодыжках, приковывающих его к жизни без смысла. Просто он и Сугуру. Это должно было бы пугать. Это и пугает, на самом деле, потому что откуда эти мысли? Почему он представляет вещи, которые так далеки, когда Сугуру, возможно, даже не уверен, что хочет быть с Сатору навсегда? Почему он притворяется, будто у него есть множество вариантов, будто он не стоит на распутье, где нет верного пути? Просто Сугуру держит его слишком нежно и ласково, обращаясь с ним как с сокровищем. Сатору понятия не имеет, что происходит у него внутри, не знает, как утихомирить войну в груди, но, когда он закрывает глаза и пытается не утонуть, единственное, что удерживает его на плаву, это знание, что он никогда не захочет оставить это позади.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сугуру

23 сентября 2021

Цифры. Так невероятно много цифр. Сатору любит жаловаться на то, как гуманитарные науки перегружены чтением и письменными работами, но Сугуру не понимает, чем цифры могут быть лучше. Он уже около десяти минут разглядывает один из постеров аспирантов, вывешенный на стене третьего корпуса естественно-научного факультета, но так и не может до конца расшифровать, в чем суть исследования. Какое-то отношение к квантовым флуктуациям в черных дырах, вот и все, что он понял. Остальной ряд уравнений и точек данных представляется ему непроницаемым шифром. Постер — сложная паутина переменных, далеких от его собственного мира, чтобы их понять. Странное чувство благоговения охватывает его при попытке постигнуть необъятность вселенной. Это дается нелегко, не для такого человека, как Сугуру, который всегда чувствовал себя куда уютнее в мире человеческой природы, чем в космосе. Люди, в конце концов, привязаны к Земле. И все же он понимает, почему Сатору находит в этом интерес, как бы сильно это ни заставляло Сугуру чувствовать себя ничтожно маленьким. В конце концов Сугуру отрывает взгляд от плаката и продолжает путь по коридору. Его любопытство куда менее важно, чем настоящая причина, по которой он пришел сюда. Если ему удастся преуспеть, это будет еще одним шагом к жизни, которой Сатору мог бы по-настоящему гордиться и быть счастливым. К жизни, которую, возможно, когда-нибудь они смогут разделить вдвоем. Ты забегаешь вперед, — одергивает себя Сугуру. Прошло меньше двух месяцев. Он останавливается у двери, на которой закреплена табличка с именем «Касуми Мива». За две минуты до назначенного времени Сугуру стучит и сразу же входит. Он не привык к подобному, поэтому, оказываясь в кабинете другого профессора, внезапно чувствует себя студентом. По крайней мере, ощущается это именно так, будто он здесь не к месту. Ярко-голубые волосы Мивы — самая яркая деталь кабинета, несмотря на обилие плакатов с биологическими процессами и детализированными схемами растений. В этом и есть часть ее обаяния: она известна своей несколько нестандартной внешностью и методами преподавания. Мива сияет, едва он переступает порог. Ручка выпадает у нее из пальцев, и она поднимается, чтобы поклониться с отработанной грацией танцовщицы кемай. — Рада снова вас видеть, Гето-сан! Давно не виделись. — Да, с прошлогодней междисциплинарной конференции, верно? — отвечает он, опускаясь в кресло напротив. — Наверное! Удивительно, как летит время. Вы сейчас сильно загружены? — Очень, — отвечает он. Он мог бы упомянуть отсутствие новых публикаций или книг. Мог бы рассказать о пустоте последних лет и о том, как тишина покрылась толстым слоем пыли, словно снегом. Вместо этого он говорит: — Спасибо, что нашли время встретиться со мной. — Конечно! В письме вы писали, что хотите обсудить возможности для одного студента? — Именно. Мива откидывается в кресле и склоняет голову набок. — Признаюсь, я удивилась. Философия и астрофизика редко пересекаются. Сугуру сдержанно улыбается. — Да, это так. Я пришел поговорить о студенте, с которым вы, вероятно, уже сталкивались — Годжо Сатору. Имя не успевает слететь с его губ, как Мива тихо смеется. — А, ну конечно. Я все гадала, когда же его семья начнет подыскивать для него варианты. — Оу? — Полагаю, они присматривают для него какие-нибудь престижные исследовательские программы? С выходом в профессию, разумеется. Сугуру сжимает губы в тонкую линию. Он знает, что Мива просто говорит правду, которую видит и она, и все остальные, но это все равно раздражает. Он задается вопросом, будет ли разумно рассказать о том, что на самом деле его семья против всего этого. Технически, Сугуру не положено знать, насколько они на самом деле деспотичны, так что, вероятно, лучше ограничиться минимумом информации. — На самом деле, это исключительно мои собственные наблюдения. Мне было интересно, существуют ли какие-нибудь программы, лабораторные позиции или что-то подобное, что могло бы помочь ему получить фору. Я знаю, вы не совсем из отделения астрофизики, но он упоминал вас в разговоре, и у вас, скорее всего, есть знакомства с профессорами. На мгновение Мива изучающе смотрит его. Довольно безобидная просьба, думает Сугуру, и вполне разумная. И все же ему не нравится, ее взгляд. Любопытство, оценивание, в ее голове явно что-то не сходится. Словно все это выбивающееся из общего ряда число в плотном потоке, подобном тем, чем покрыты стены в коридоре. — Забавно, что именно вы об этом спрашиваете, — наконец произносит она. — Опять же, философия не имеет особого отношения к астрофизике в академическом смысле. Вы консультируете его по поводу карьерного пути? Сугуру понимает, что вопрос невинный, но ощущается он иначе. В нем сквозит подозрение, словно кто-то собирается приоткрыть занавес. — Он мой студент, берет гуманитарный курс для зачета. По тому, как он анализирует материал, видно, насколько он увлечен своим основным направлением. Я просто хочу подтолкнуть его к возможностям, которых он заслуживает. Он действительно очень умен. — О, я знаю, — кивает Мива. — Имя Годжо Сатору хорошо известно на факультете естественных наук. Поначалу — по очевидным причинам, ведь не часто фамилия Годжо встречается среди студентов естественных наук, и мы ожидали, что он будет относиться к учебе халатно. Многие из его окружения так и делают. — Она крутит в пальцах ручку с персонажем My Melody. — Но он быстро нас переубедил. Его работы исключительные. Он не просто компетентен, он гениален, как никто из тех, кого я когда-либо встречала. У него определенно большое будущее. Ну, а чего еще ожидать от Годжо, верно? Сугуру не знает, что на это ответить. Не потому что он удивлен, конечно, он знает, что Сатору гениален, а потому что впервые слышит это от кого-то еще. До сих пор он видел Сатору только своими глазами, глазами человека, ослепленного и беспомощно притянутого к чему-то настолько яркому и прекрасному. Сатору всегда отнекивается, когда Сугуру говорит о его уме, но вот, другие люди говорят то же самое. Он может так многого добиться и без его помощи, если бы только его будущее не определяли силы, неподвластные ему. Может, это и есть тот самый толчок? — думает Сугуру, глядя далеко вперед, в неопределенное будущее. Сугуру знает, что Сатору никогда сам не станет искать стажировки или программы в астрофизике. Может, именно это наконец сдвинет его с места. Может, это тот момент, когда он вырвется из гравитации, державшей его всю жизнь. Может, Сугуру действительно сможет помочь ему дотянуться до звезд. — Я с вами согласен. Думаю, ему просто нужен небольшой толчок. Он не из тех, кто сам идет за подобными возможностями. Как профессор профессора, я прошу вас посмотреть, что можно сделать, и направить ему приглашение. Я могу написать рекомендацию, если понадобится, хотя уверен, что и другие сотрудники науки будут рады это сделать. Мива улыбается и кивает. — Я всегда за то, чтобы потенциал не пропадал зря. Я поговорю с несколькими коллегами. Есть программа на следующую весну, она может подойти. Набор еще открыт, но конкурс серьезный. — С правильными рекомендациями проблем быть не должно, — говорит Сугуру, выдыхая и поднимаясь. — Большое вам спасибо, Мива-сан. Держите меня в курсе. — Обязательно. Вы будете на октябрьском благотворительном гала-вечере? Сугуру совсем забыл, что подтвердил участие, но неудивительно, что это вытиснилось из памяти. — Да… кажется, буду. — Отлично. Тогда увидимся. И заходите еще! Он вежливо кланяется и выходит в коридор, тихо прикрывая дверь. Несколько секунд он стоит, размышляя о том, что должен чувствовать облегчение. Разговор прошел удачно и продуктивно. Возможно, это начало пути, который приведет Сатору к достойному будущему за пределами высоких стен родительских ожиданий. И все же… Сугуру закрывает глаза и тихо вздыхает. Это не в его власти. Он может звонить, писать письма, говорить с нужными людьми, но в итоге первый шаг должен сделать сам Сатору. Он должен захотеть этого достаточно сильно, и именно это пугает Сугуру больше всего. Сатору гениален, но всю жизнь был привязан к одному и тому же столбу без возможности выбора. Все решали за него. Фамилия с момента рождения уже предопределила слишком многое. Любовь к астрофизике — это хорошо, но одной любви не достаточно. Подаст ли он заявку, когда придет время? Примет ли предложение? Сугуру проводит рукой по волосам и идет обратно, уже не задерживаясь у постеров. Он разберется, когда момент настанет. Шаг за шагом. В конце концов, они найдут свое будущее.

— ⋆⭒˚.⋆ ♄ ⋆⭒˚.⋆ —

Сатору

25 сентября 2021

Сатору тяжело выдыхает, упираясь ладонями в колени. Пот стекает по лицу, влажные пряди липнут ко лбу. Когда он пытается моргнуть, чтобы убрать жжение из глаз, верхний свет спортзала режет глаза искусственной яркостью. Ему определенно не стоило забивать на тренировки в этом месяце. Тело протестует против каждого движения, бедра забиты и ноют, руки тяжелые, мышцы кричат, словно вот-вот оторвутся от кости. На табло остается всего несколько минут, но ему кажется, что в любую секунду он может рухнуть прямо на отполированный паркет и растечься по нему. Когда он поднимает голову, ему приходится бороться с настойчивым желанием посмотреть на трибуны. Он даже не сразу осознал, что делает это. Подсознание снова и снова тянуло взгляд вверх, ожидая увидеть там темноволосого, чертовски сексуального профессора с гордой улыбкой. Даже несмотря на то, что это всего лишь тренировочная игра. Вместо этого там сидит Айко. И каждый раз, когда он предает себя и бросает взгляд в ее сторону, это суровое напоминание. Ему не следовало удивляться, когда она появилась на этой игре, аккуратно сложив руки перед собой и заявив, что пришла поддержать его. В конце концов, их родители придумывают все новые способы сталкивать их чаще, так что именно этого и стоило ожидать, учитывая, что они планируют объявить о помолвке меньше чем через два года. Юу хлопает его по плечу, когда игра возобновляется, а Сатору зависает в мыслях. Он не должен позволять всему этому лезть в голову, но присутствие Айко в одном из немногих мест, где он мог быть самим собой без родительского вмешательства, выбивает из колеи и отвлекает. Становится немного легче от осознания, что Айко знает, что он не заинтересован в ней, и от того, что она тоже любит кого-то другого. По крайней мере, им не приходится притворяться, будто из мокрых дров и пустой зажигалки можно разжечь огонь. Но это не отменяет того факта, что она здесь, что их родители верят в их совместное будущее, что она смотрит на его игру, будто она его девушка, и что в перспективе им предстоит пожениться и завести детей. Поэтому Сатору старается забивать голову другими мыслями, лишь бы не зацикливаться на этом. Мыслями о том, как сильно он ждет новой встречи с Сугуру. О том, насколько фантастический у них был секс. О том, как отчаянно он хочет это повторить, чувствовать, как тот прижимается ближе, как член Сугуру входит в него до самого конца, упираясь во все нужные точки. Прошла почти неделя, а он до сих пор не может перестать думать об этом. Боже, как же ему хочется провести ладонями по спине Сугуру, почувствовать, как перекатываются мышцы под его кожей, запустить пальцы в его шелковистые волосы, пока тот разбирает его на части, и слушать, какой он хороший, какой красивый. Он прокручивает в голове не только секс, но и воспоминание о вчерашнем дне, когда Сатору ждал окончания пары, чтобы заполучить Сугуру в свое полное распоряжение хотя бы на минуту в пустой аудитории. Сугуру идеально распорядился этой минутой: сжал талию Сатору и грязно целовал его, шептал ему на ухо, как сильно он его хочет, как ему приходилось концентрироваться на протяжении всей лекции, потому что единственное, о чем он мог думать, это о сексе с Сатору, как он мечтал согнуть его над столом и сделать так, чтобы завтра он не смог играть в баскетбол, пометить его, чтобы никто другой даже думать не смел о... Мяч летит к Сатору, он пытается поймать его, но он выскальзывает из рук, и мгновенно переходит к противоположной команде. Он ругается сквозь зубы и сжимает челюсть, когда громоподобный голос Наоя разрезает воздух спортзала. — Соберись, Годжо! Ты позорище! Игра вскоре заканчивается, и Сатору относительно успешно удерживает грешные мысли под контролем. Он едва замечает последние розыгрыши, едва чувствует мяч, когда он у него в руках, едва слышит финальный свисток сквозь шум в ушах. Они победили, но для него куда важнее, что все закончилось. Те, кто пришел посмотреть на игру, спускаются с трибун, чтобы поприветствовать игроков, и расходятся. К тому моменту, когда Сатору добирается до нижней скамейки и начинает рыться в своих вещах, Айко уже ждет его. — Ты халтурил, Годжо, — говорит она вместо приветствия. Сатору фыркает, откручивая крышку бутылки с водой. — Ага, ну, можешь предъявить претензии моему фан-клубу. Айко приподнимает бровь, без всякого впечатления. — Ах да, потому что ты, конечно, устроил им настоящее шоу, роняя мяч. — День не задался, понятно? Ты начинаешь звучать как Наоя. — Он запрокидывает голову и делает пять длинных глотков, давая себе секунду подумать. Пульс все еще быстрый и тяжелый, вода почти не помогает остыть, но дает повод сделать паузу. — Прости, что тебе пришлось сюда прийти. Я знаю, что вынужденные тусовки пиздец как раздражают, но я тут ни при чем. — О, я знаю. — Айко вздыхает и скрещивает руки на груди. — По словам моих родителей, ты мой парень, так что я просто выполняю свои обязанности и поддерживаю тебя в твоих увлечениях. Сатору усмехается, хотя слова неприятно грызут изнутри. Она говорит это в шутку, он это видит, но часть его задается вопросом, насколько серьезно она ко всему этому относится, несмотря на то, что знает, что Сатору не стремится подыгрывать. Она все еще ожидает, что в конце концов он бросит все и женится на ней? Ожидает, что он будет водить ее на свидания, постить ее фото в соцсетях и хвастаться ею? Ждет, что он подчинится родителям и исполнит мечты, которые они лелеяли для него с самого рождения? Мне нужен Сугуру. Сугуру бы сейчас все исправил. — Тебе должны платить за то, что ты смотришь мои матчи. — Серьезно. Я должна брать почасовую оплату. Сатору ухмыляется, но без особого энтузиазма. — Я скину тебе шаблон счета. Айко наблюдает, как он запихивает кроссовки и полотенце в сумку, несколько минут молчания повисают между ними, растягиваясь до тонкой, едва ощутимой нити. Поразительно, насколько сложно найти с ней тему для разговора по сравнению с Сугуру. Дело не в том, что она скучная, особенно теперь, когда они отошли от стиля общения, как на официальном мероприятии, но это все равно ощущается неестественно. Как попытка продеть нитку в иголку, которая распушилась и рассыпается. — Так, эм... — начинает он, перекидывая сумку через плечо. — Ты не хочешь, типа... эм... — Годжо, расслабься, нам не обязательно заниматься чем-то вместе. Я потусуюсь здесь пару часов и доложу родителям, что мы приятно провели время, и нам все понравилось. Плечи Сатору опускаются с облегчением. Слава богу. Он мысленно готовился к целому испытанию, что придется идти на пафосный ужин с бронированием столика, вести бессмысленный смолток, и самый адский вариант — наткнуться на кого-то из знакомых родителей, кто будет умиляться тому, какие они хорошие и идеальные. Айко, благослови ее господь, тоже не горит желанием проходить через это. После того, как Сатору переодевается в одежду, которая не липнет к коже, они выходят на улицу, где ветер, приносящий первые настоящие признаки осени, треплет их волосы. Все еще тепло, остатки летнего зноя упрямо цепляются за края сезона, словно успокаивающий бальзам, но в воздухе уже чувствуется неоспоримая свежесть. Тихое предупреждение о том, что перемены близко. Сатору покупает им обоим персиковый нектар в ближайшем автомате, и они садятся на ступеньки, наблюдая, как травинки, ласкающие их обувь, дрожа, а листья высоких деревьев лениво танцуют. Мир всегда кажется таким беспокойным. — В Швейцарии видно звезды? — спрашивает Сатору, поднимая взгляд к небу. Айко опирается подбородком на ладонь и следует за его взглядом. — Не в Цюрихе, где я жила большую часть времени, но если выехать за город — да. — Ты когда-нибудь… жалела, что не осталась? Он спрашивает из чистого любопытства, но, в тоже время, использует это как плавный переход к разговору об их неизбежном браке. Его последний учебный год начнется чуть больше чем через полгода, и потом времени, чтобы скинуть с себя все это дерьмо до того, как клетка захлопнется навсегда, почти не останется. Если он не разберется с этим, то не уверен, что Сугуру останется с ним. Кто в здравом уме захочет, чтобы его вторая половинка женилась на ком-то другом? — Иногда, — наконец признается Айко. — Может, в другой жизни я была достаточно смелой. Голос у нее тихий и робкий. Тема явно болезненная, но Сатору не может остановиться. — Я, наверное, предпочел бы, чтобы ты там осталась. Она смеется, и мягкий звук ее смеха растворяется в вихрящемся вокруг воздухе. — Да уж. Не самый идеальный расклад для нас обоих. Сатору качает головой и перехватывает банку другой рукой, металл холодит кончики пальцев. — Нет. Особенно потому что... — он замолкает, на мгновение осознавая слова и подавляя отвращение, которое всплывает при мысли о том, насколько реальным все станет, когда он произнесет это вслух. — Ты знаешь, что... ты знаешь, что мы должны обручиться после того, как я закончу универ? Сатору не готов к тишине, которая наступает следом. Он всматривается в ее лицо в поисках удивления, ожидает, что из ее рта посыплются вопросы, но она просто тяжело выдыхает и прижимает основание ладони к виску. — Я... в общем, догадывалась, — тихо произносит она. — Но я думала, что это случится позже. — Ага. Когда я был в Киото в августе, я навещал родственников, и моя бабушка проболталась, что у родителей такой план. Родители мне ничего не говорили, потому что думают, что я не знаю, но я почти уверен, что они уже выбрали место для церемонии. Какое-то время они сидят молча. Мир вокруг них продолжает шуметь, равнодушный. Где-то вдалеке эхом разносится смех, шелест ветра в разросшемся плюще, теплый свет фонарей, разливающийся золотистыми ореолами по асфальту. Время растягивается до тонкой, хрупкой, как паутина, нити. Словно сама вселенная решила отвернуться, позволяя им этот мимолетный момент, где ничего больше не имеет значения. Айко с тихим щелчком открывает свою банку, делает глоток, позволяя металлу легко коснуться нижней губы. — Ты не хочешь этого, да? С учетом того, что ты влюблен и все такое. Я не влюблен, — хочет сказать Сатору. Я просто не могу потерять единственное, что заставляет меня чувствовать себя человеком. — Я не робот, как все эти корпоративные идиоты. Я не могу просто... заставить себя жениться. — Но ты пойдешь работать в компанию родителей, когда придет время? Чем это отличается? Сатору сильно прикусывает нижнюю губу. — Я не знаю. Просто... это другое. Какой бы замечательной ты ни была, я предпочел бы не привязывать себя таким образом. — Отлично, потому что я тоже не хочу. Облегчение разливается в груди. С того самого момента, как он встретил ее, Сатору считал, что она очередная безмозглая копия всех остальных, кого он когда-либо встречал, и с кем его пытались свести родители. Он думал, что ей интересны его деньги и фамилия, что она хочет родить ребенка, которого с гордостью назовет Годжо. Тот факт, что он не одинок в этом, как глоток свежего воздуха. Айко просто намного лучше притворяется, чем он, и лучше вписывается в эту жизнь. Она медленно выдыхает, ставя банку рядом. — И что будем делать? — Понятия не имею. В идеале они сами решат, что мы абсолютно ужасная пара, и отменят все планы. — Это значит… — Айко постукивает пальцем по подбородку. — Кому-то из нас нужно выглядеть… неприемлемо. — Я могу всерьез увлечься азартными играми. Прямо по уши влезть в долги. — Твоя семья погасит долги, еще до того, как новость покинет казино, будь реалистом. — Черт, верно. — Он цокает языком. — Ладно, а что, если я случайно украду немного денег? Не настолько, чтобы сесть в тюрьму, но достаточно, чтобы это считалось позором. — Эм, нарушать закон – это уже слишком, как по мне. — Ладно-ладно. А что насчет тебя? Какие-нибудь тайные пороки? — Не знаю, может, набью скандальную татуировку. Сатору запрокидывает голову и смеется. — О да, это их точно доконает. Представляю их ужас: «Айко, как ты могла навсегда испортить свое тело, как какая-нибудь… простолюдинка?» — Ты смеешься, но если она будет достаточно стремной, от меня правда могут отречься. — О, о! Сделай тату с моим именем прямо на ключицах! — Я бы даже набила целый рисунок на всю спину. Огромные крылья с надписью «Миссис Годжо Сатору» посередине. — О, мне нравится. Проследи, чтобы крылья были гиперреалистичными. Можешь еще катану где-нибудь добавить. — Безусловно. И может, даже тигра. — И не забудь какую-нибудь глубокомысленную цитату на языке, который никто из нас не знает. Айко хлопает в ладоши. — Идеально, вот оно. Вот как мы разорвем помолвку. Смеяться чертовски приятно. И знать, что Сатору не один в своем бессилии перед собственной жизнью. Айко этого не показывает, но он видит, что она так же зла, как и он, оттого что ее втянули в это. Она давно смирилась со своей судьбой, но до конца ей так и не покорилась. — Тебе правда нравится бизнес или ты просто плывешь по течению? — спрашивает Сатору, уводя разговор в сторону. — Мм, мне это нравится, просто хотелось бы заниматься чем-то своим. Раньше я мечтала о магазинах, которые открою, о поделках, которые буду продавать. Не знаю. Сейчас это кажется глупым, учитывая, насколько это невозможно. Сатору качает головой и открывает рот, чтобы возразить ей, заверить, что это вовсе не глупо, что он отдал бы все даже за самую низкооплачиваемую должность, которую может предложить JAXA. Но в этот момент их взгляды приковывает группа людей, идущих к ним. Сатору узнает в них нескольких товарищей по команде с Наоя в центре, ведущим их, словно вожак стаи своих волков. Они обмениваются приветственными жестами, но Наоя что-то им говорит, Сатору не может разобрать что, а затем он подходит ближе, заверяя остальных идти дальше без него. — Миязава-сан, какое удовольствие снова вас видеть, — говорит он, едва оказавшись в зоне слышимости. В отсутствие родителей, готовых отвесить ему затрещину за дерзость, Сатору закатывает глаза на эту приторную слащавость, пронизывающую тон Наоя. — Конечно, Зенин-сан, — отвечает Айко. Впечатляет, как легко она возвращается в ту вежливую, собранную версию себя, которую Сатору узнал, когда встретил ее впервые. — Я тоже очень рада. Наоя оценивающе смотрит на Сатору. — Тебе повезло, что твоя девушка все еще здесь, после той халтуры, что ты показал на игре. — Черт, Зенин, а что, «привет» уже отменили? — Нет, я делаю тебе одолжение. Может, в следующий раз ты действительно соберешься. Сатору знает, что не стоит вестись на провокацию, но Наоя уже вскидывает руку, загибая пальцы. — Ты был медленным в защите. Твоя техника ног — халтурная. Дважды ты проседал в переходе, и я даже не начинал о твоей работе с мячом. Слишком много провалов. Сатору пожимает плечами. — Прости? — А твой бросок в прыжке? Полностью мимо, — продолжает Наоя, игнорируя его. — Ты не доводил движение до конца, и выпуск мяча был слишком медленным. У тебя был открытый взгляд на дугу, а ты все равно промазал. — Мяч вылетел с кольца! — И чья в этом вина? — На данный момент я убежден, что тебе просто нравится слушать самого себя, Зенин. Наоя прищуривается. — Моя работа как капитана — убедиться, что моя команда показывает себя на максимальном уровне, даже в товарищеских матчах. Это включает в себя выявление слабого звена. Насколько сильно разозлятся родители, если я сломаю ему нос или врежу? Насколько я влипну? Конечно, он пытается вывести меня из себя, чтобы потом побежать плакаться к мамочке и папочке, как с ним несправедливо обошлись. Несмотря на дикое желание, у Сатору нет сил разгребать последствия, ни сейчас, ни потом. Поэтому он просто пожимает плечами и улыбается. — Учту все твои замечания в следующий раз, капитан. — Хм. Что ж, если бы ты вкладывал столько же усилий в баскетбол, сколько в свои занятия по философии, я бы ожидал высочайших результатов. Желудок Сатору сжимается, а сердце подскакивает к горлу. Он быстро следит за тем, чтобы на его лице не дрогнул ни один мускул, но разум тут же разлетается на тысячу сторон. Наоя сказал это так небрежно, как будто сказал обыденную вещь, типа: «О, на улице облачно, да?», «Утром в поезде было так людно», «Боже, не верится, что уже почти понедельник». — И что это должно значить? — усмехается Сатору, чувствуя, как насыщенный вкус персика гаснет на языке. Наоя пожимает плечами. — Просто видел тебя пару раз с профессором Гето. — Сатору изо всех сил старается не напрячься. — Вы двое показались мне закадычными друзьями. Ты всегда выглядишь очень заинтересованным в том, что он говорит, судя по тому, что я видел. Сатору почти смеется, неужели Наоя больше нечем заняться, кроме как следить за ним по кампусу, но спросить это выглядело бы как защитная реакция. Слишком очевидно. Вместо этого он качает головой, нацепляя на лицо маску тщательно выверенного веселья. Он чувствует, как Айко неловко ерзает рядом, и думает, хочет ли она тоже врезать Наоя по лицу, сдерживаясь только ради сохранения драгоценного фасада? — Вау, Зенин. Я и не знал, что ты так переживаешь о моих академических интересах. — Я просто не знал, что ты любишь философию. Ты разве не считаешь гуманитарные науки ниже собственного достоинства? — Это гуманитарный кредит, и мне нравятся занятия Гето-сана. По крайней мере, на них мне не хочется застрелиться. Это просто случайное наблюдение или он прощупывает почву? Пытается понять, оступится ли Сатору? Нет. Нет, не может быть. У Наоя нет никаких причин думать, что здесь есть что скрывать. Сугуру — его преподаватель, и это все, что видят остальные. Никто не знает, что они делают за закрытыми дверями. Никто не знает, как Сугуру целует его или как прикасается к нему, заставляя плавиться в его нежных руках. Ведь так? Так? — Я знаю, что он хороший преподаватель, — продолжает Наоя. — Я тоже у него учился. Просто кажется, что вы сблизились с прошлого семестра. Это ловушка. Точно ловушка. На секунду разум Сатору возвращается в прошлое. Они с детства тесно переплетены, и уже тогда Наоя постоянно искал способ его переиграть. Сатору помнит, как их отчитали перед комнатой, полной старших родственников, потому что Наоя проболтался, что Сатору смотрит аниме вместо того, чтобы практиковаться в игре на пианино. Помнит, как Наоя соврал его родителям, что это он разбил бесценный старинный меч на собрании, и никто не поверил Сатору, когда он пытался защищаться. В тот день Сатору узнал, насколько жестокими могут быть его родители в своих наказаниях. Наоя всегда был таким. Вечно наблюдает, выжидает момент, чтобы вывернуть все в свою пользу. Вечно завидует тому, что есть у Сатору, будь то лучшие оценки или навыки, больше внимания и власти. Он почти уверен, что Наоя позволил ему вступить в баскетбольную команду только ради того, чтобы получить возможность унижать его как капитан при любой возможности. И сейчас так же. Очередная игра. Он ведет себя как мудак просто потому что он мудак. Просто Наоя такой человек. Мне не о чем беспокоиться. — Меня оскорбляет то, на что ты намекаешь, — медленно говорит Сатору. Сатору усмехается и откидывается назад, опираясь на руки, намеренно расслабленный и невозмутимый. — Ладно. Что ж, если твои наблюдательные способности настолько хороши, может, тебе стоило выбрать специальность получше. Я слышал, что в расследовательской журналистике всегда ищут людей, готовых совать нос туда, куда не просят. — Не надо так защищаться, Годжо. — Я не защищаюсь. Просто забавно, что тебе вдруг стало так важно, что я делаю в свое время. Ты что, одержим мной? Улыбка Наоя слегка напрягается, и Сатору это замечает. — О, брось. Не будь таким. Люди болтают и задают вопросы, я слышу это постоянно, и ты, знаю, тоже. Вполне естественно, что людям интересно, чем занимается их золотой мальчик Годжо. — Знаешь, — задумчиво тянет Сатору, — забавно. Я как раз на днях говорил с отцом. Ты, кстати, всплывал в разговоре. — О? — мычит Наоя. — И что же я такого сделал, чтобы заслужить внимание великой семьи Годжо? Сатору пожимает плечами, позволяя словам растянуться. — Кто знает? Может, ничего. А может, кое-то. Думаю, все зависит от обстоятельств. Но, знаешь, как это бывает. Люди болтают. Я имею в виду, ты же такой наблюдательный, в конце концов. Я уверен, ты понимаешь, как распространяется информация. Айко молчит рядом с ним, но он чувствует, как она напрягается. Он переходит грань, он знает это. Но если Наоя хочет играть в эту игру, что ж, пусть так. Сатору все равно лучше в ней разбирается. Как всегда. Наоя реагирует не сразу, просто смотрит на него испытующим взглядом. — Ты несешь бред, Годжо. — Правда? — парирует Сатору с усмешкой, острой и чересчур довольной. Он играет с огнем так, будто не знает, что можно обжечься. — Мой отец упомянул это вскользь, что-то о том, что твой дядя влип в реальную передрягу с какими-то инвестициями. Что там было? Ах да. Какие-то неудачные сделки, слишком много договоренностей, которые лучше не афишировать. Насколько я понял, твое имя слишком часто фигурирует в бухгалтерских книгах, так что, ну... — Он наклоняет голову, сверкая зубами. — Это могло бы стать проблемой, если бы люди узнали, а? Нет зрелища более удовлетворяющего, чем улыбка Наоя, сползающая с его лица. Его челюсть сжимается, а пальцы дергаются на скрещенных руках. — Я не знаю, о чем ты говоришь, — говорит он спокойно, хотя в словах чувствуется скованность, лишающая их привычного яда. — Конечно, не знаешь. Но у семьи Зенин все-таки есть репутация, которую нужно поддерживать. Если не те люди начнут вынюхивать... ну, я уверен, тебе не нужно объяснять, чем это может обернуться. — Довольно смелое заявление, Годжо. Похоже на угрозу. — Угрозу? Не, я просто делюсь наблюдением. Это ведь то, чем ты занимаешься, да? Наблюдаешь? Считай это моим способом вернуть должок. Сатору сверлит Наоя взглядом, пока между ними повисает тишина, не желая быть тем, кто отведет глаза первым. Он не доставит Наое этого удовольствия. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Сердце бьется быстрее, чем ему хотелось бы, но он не выдаст этого. Наоя просто раздражающая муха, жужжащая у его уха, вот и все. Вредитель. Но мысли Сатору не замолкают ни на секунду. Наоя блефует. Но вдруг он что-то знает? Сатору чувствует, как в груди разрастается тревога, но он заставляет себя ее подавить. Он не позволит ей разрастись, не даст ей ни единой возможности. Они осторожны, никто не знает, как сильно Сатору привязан к Сугуру и как отчаянно он хочет сохранить этот секрет. Если для этого нужно выбесить Наою, пусть так. Если для этого нужно рискнуть и нарваться на донос, как в детстве, пусть так и будет. К тому же, если бы Наоя действительно что-то знал, он бы давно растрезвонил это всем, кто готов слушать. Наконец, Наоя сдается. Он поправляет лямку рюкзака на плече, и отводит взгляд, этого достаточно, чтобы Сатору понял, что победил. Он сдерживается, чтобы не бросить еще пару уничижительных слов, пока есть такая возможность. — Не забудь тренироваться, — говорит Наоя, прежде чем вежливо попрощаться с Айко и поспешно зашагать по дорожке. Сатору опускает плечи и глубоко выдыхает, все еще чувствуя напряжение, несмотря на уверенность в том, что слова Наоя не несут реальной опасности. Он просто все тот же самодовольный, враждебный ублюдок, каким он был всегда. — Тебе правда стоит быть осторожнее в разговорах с ним, — внезапно говорит Айко. — Что? — Зенины и Годжо — союзники, а не враги. — Ага, скажи это Наоя, — огрызается Сатору, махая рукой в его сторону. — Тебе предстоит работать с ним, нравится тебе это или нет. Ты правда хочешь разрушить себе жизнь? Он уже готовит язвительную реплику, но Айко смотрит на него пристально. — Я знаю, он тот еще гад, но, если нажить не тех врагов, все закончится плохо. Просто… будь мудрее, ладно? Она прагматична, и смотрит на картину целиком. Она взрослая, умная, и думает о том, чтобы сохранить существующий порядок, поддерживая жизнь, что была для них выстроена. Если бы только Айко знала, как сильно Сатору дорожит хрупкими, прекрасными отношениями, которые он строит с Сугуру. Возможно, это последствие безрассудства и потери контроля, но от этого они не становятся менее ценными. Если бы только Сатору мог прокричать это с крыш токийских небоскребов. Если бы только он мог все бросить и навсегда отказаться от нынешней жизни, он создал бы новую жизнь, где чувства могли бы цвести без удушающих цепей обязательств, свободно расти в потайных уголках между вдохами, под мягким сиянием луны, вдали от любопытных глаз, которые всегда заставляли его чувствовать себя маленьким и привязанным ко всему, чего он не хотел. Это Сугуру, — заявил бы Сатору всему миру. Я хочу быть с Сугуру. Я выбираю Сугуру. Я лю... — Ладно, — быстро говорит Сатору, хотя уже забыл, с чем соглашается. К счастью, Айко не настаивает на продолжении разговора. Она позволяет ему смотреть в пустоту, медленно допивать остатки персикового нектара, вкус которого кажется пресным. Иногда так бывает, что его любимые вещи теряют привычную сладость, но с появлением Сугуру в его жизни, мир всегда остается сладким.