Эхо в музыкалке

На большой перемене в школе №124 пахло пирожками с повидлом и дешёвым кофе из автомата. За окном моросил октябрьский дождь. Пять девчонок из 11 «А» сидели за двумя сдвинутыми партами у окна и делали вид, что повторяют домашнее задание. Женя сидела на первой парте, положив ногу на ногу, и листала тетрадь с аккордами. Гитары у неё в школе, конечно, не было. И ни у кого не было. Школа есть школа: парты, учебники, строгая сумка через плечо. Инструменты ждали дома. Рядом с Женей Саша рисовала басовый гриф в блокноте для алгебры. Алёна сидела за второй партой. У неё был голос, от которого у всех остальных внутри всё переворачивалось, но сейчас она молчала и перечитывала свои тексты. Женя то и дело бросала на неё быстрые взгляды — короткие, как украденные секунды. Алёна делала вид, что не замечает, но уголки её губ чуть приподнимались. Горе расположилась поперёк стула и отбивала дробь ручками по крышке парты. Рядом лежал её скетчбук, раскрытый на новой зарисовке: пять теней на сцене, в центре — фигура с микрофоном. Тася сидела с краю, писала что-то в маленьком блокноте. — Слушайте, — сказала Женя, закрывая тетрадь и с трудом отрывая взгляд от Алёны. — Мы уже полгода обсуждаем группу. У меня есть гитара. У Горе — барабаны в гараже у дяди. У Саши — бас. У Алёны — голос, от которого я… — она запнулась, — от которого все плачут. У Таси — тексты. Название есть — Elevate. А что мы сделали? Ничего. Сидим за партами и мечтаем. — А что мы можем? — вздохнула Саша. — Денег на студию нет. В школьном актовом зале нас выгнал завуч. Дома соседи. У Горе — бабушка. — Бабушка просыпается даже от того, что я думаю про барабаны, — мрачно подтвердила Горе. Она открыла скетчбук и повернула его к остальным. На рисунке была тёмная сцена, пять фигур и надпись «ELEVATE» неоном. — Вот как это должно выглядеть, — сказала Горе. — Я рисую это уже месяц. Учительница по русскому вошла в класс. Девчонки замолчали, но продолжали обмениваться записками. Алёна написала на клочке бумаги: Нам нужно место. Где можно петь громко. Где есть инструменты. Тася вернула записку: Где нас не выгонят. Горе вдруг перестала рисовать. Её глаза сузились. Она написала: Музыкальная школа на Комсомольской. Она работает днём, а ночью — пустая. Я знаю, как зайти. Записка пошла по кругу. Когда она дошла до Жени, та прочитала и подняла глаза на Алёну. Встретилась с её взглядом — тёплым, чуть насмешливым. Женя почувствовала, как у неё загорелись уши, и быстро опустила глаза в записку. «В субботу, в час ночи», — написала она в ответ. «У чёрного входа. Кто за?» Поднялось пять рук. Даже Саша. *** В час ночи Комсомольская улица спала. Пять девчонок стояли у чёрного хода музыкальной школы №8. — Точно сработает? — прошептала Тася. — Алёна узнала код у репетитора, а чёрный ход я нашла сама, — ответила Горе, доставая пластиковую карту. Она провела картой. Дверь открылась. Внутри пахло старой древесиной и канифолью. Они нашли класс 217 — кабинет ансамблевого музицирования. Чёрный рояль, барабаны, колонки. Тишина. — Боже, — выдохнула Горе. Женя достала гитару. Саша — бас. Горе села за барабаны. Алёна встала в центр. Тася — к стене с диктофоном. — Алёна, ты готова? — спросила Женя, настраивая гитару. Она старалась говорить ровно, но голос чуть дрогнул. Алёна посмотрела на неё — долго, чуть дольше, чем нужно. И улыбнулась. — Готова. Она закрыла глаза и запела. Низкий, тёплый, с хрипотцой голос заполнил комнату. Женя забыла про аккорды на секунду — просто смотрела на Алёну, как заворожённая. Свет от уличного фонаря падал на её лицо, и она была прекрасна. — Женя, — сказала Алёна, открывая глаза, — ты будешь играть или так и будешь на меня пялиться? Горе хмыкнула за барабанами. Женя покраснела, опустила глаза на гриф и врезала по струнам. Они начали играть. Со второго куплета музыка понеслась. Алёна пела, Женя играла, и между ними в воздухе висело что-то невысказанное — как аккорд, который не берут, но он всё равно звучит. И в этот момент все лампы в классе моргнули. — Проводка, — сказала Горе. Лампы моргнули снова, а потом погасли. Через три секунды свет включился — дверцы шкафа с нотами были распахнуты, а на полу лежала старая фотография. Женя подняла её. На фото была девушка лет шестнадцати, с длинными тёмными волосами. На обороте: «Эля. Наша клавишница. Навсегда». — Это кто? — спросила Тася дрожащим голосом. — Бывшая ученица, — сказал холодный голос у неё за спиной. В углу, рядом с роялем, стояла та самая девушка. Сквозь неё просвечивали струны. — Эля? — тихо спросила Алёна. — Да, — призрак усмехнулся. — Та самая. Которую забыли. Которую выперли из группы перед смертью. А вы пришли… играть? На моём месте? Лампы замигали. Рояль взял аккорд сам собой. — Уходите, — сказала Эля. — Я злая. Я очень злая. Уходите, пока я не сделала вам больно. — Мы не уйдём, — сказала Алёна и шагнула вперёд. — Мы — Elevate. Я пою. Женя на гитаре. Горе на барабанах и рисует. Саша на басу. Тася пишет тексты. У нас нет ничего, кроме мечты. Но мы не бросим друг друга. Никогда. Эля замерла. Её взгляд скользнул по лицам девчонок и остановился на Жене и Алёне — слишком близко стоящих друг к другу. — А вы, — сказала Эля с кривой усмешкой, — вы ещё и не просто группа. Я вижу, как ты на неё смотришь, — она кивнула Жене. — И ты на неё, — кивнула Алёне. Женя побледнела. Алёна покраснела, но не отвела взгляд. — Это неважно, — сказала Алёна твёрдо. — Важно, — ответила Эля, и её голос впервые потеплел. — У меня такого не было. Никто на меня так не смотрел. Может, поэтому вы и сможете. Потому что у вас есть что защищать. Она помолчала. — Спой, — сказала Эля Алёне. — Ещё раз. Без музыки. Алёна закрыла глаза и запела. О том, как хочется вырваться. О том, как внутри — пожар. О том, что даже когда страшно, надо идти вперёд. Женя стояла рядом, забыв про гитару, и смотрела на неё. В глазах у самой Жени блестели слёзы. Эля слушала. А когда Алёна закончила, призрак улыбнулась — впервые по-настоящему, без горечи. — У вас есть то, чего не было у меня, — сказала Эля. — Друг в друге. И она, — Эля показала на Женю, — смотрит на тебя так, будто ты написала все песни в мире. Это дорогого стоит. Я помогу вам. *** Они начали играть. И Эля заходила между ними: — Женя, замедли рифф на въезде в припев. Дай голосу Алёны пространство. И перестань на неё смотреть каждую секунду — она никуда не денется. — Горе, бей тише, но чаще. Как сердце. — Тася, пой. Ты нужна в припеве. — Алёна… — Эля подошла к ней. — Ты поёшь красиво. Слишком красиво. А нужно — как будто ты поёшь не для всех, а для неё одной. Представь, что в зале только один человек. И он смотрит на тебя. Алёна перевела взгляд на Женю. Ту, которая всегда краснела, когда их глаза встречались. Ту, которая приносила ей кофе на переменах и говорила, что это «просто лишний». Ту, которая знала её тексты наизусть быстрее, чем сама Алёна. — Хорошо, — сказала Алёна. — Представила. Они играли до трёх ночи. И между Женей и Алёной больше не было неловкости — было что-то новое. То, что не назвать словами, но что чувствуют пальцы на струнах и голос в тишине. — Назовите песню, — сказала Эля под утро. — Ту, которую вы написали для меня. Не моим именем. Назовите красиво. — «Тот, кто остался в нотах», — сказала Тася. Эля закрыла глаза. — Красиво, — прошептала она. — Я осталась в нотах. Да. Спасибо. *** Через месяц они записали трек. Он назывался «Тот, кто остался в нотах» — или просто «Ноты». Горе нарисовала обложку: тёмный рояль и над ним — едва заметный силуэт девушки. Когда трек вышел, кто-то написал в комментариях: «Слышу на 2:34 третий голос. Откуда третий?» Это была Эля. Она спела с ними последний раз. А после в студии погас свет на секунду. А когда зажёгся — в углу никого не было. Только записка на рояле: «Спасибо. Теперь я там, где музыка. И вы берегите друг друга. Особенно вы двое» Женя и Алёна прочитали записку вместе. Их плечи касались. Женя сделала глубокий вдох и, не глядя на Алёну, тихо сказала: — Я правда на тебя смотрю так, как она сказала? Алёна помолчала. Потом взяла Женю за руку. — Я не знаю,скорее всего да — сказала она. — И я тоже. --- С тех пор Elevate играют «Ноты» на каждом концерте. И в зале всегда становится чуть холоднее. Ровно настолько, чтобы мурашки по коже были приятными. Эля упокоилась. Но она осталась в нотах. И в двух девчонках, которые наконец перестали отводить взгляды.