Голяк: Магический андерграунд

Драко. «Ночлег»

Он никогда не думал, что тишина может быть такой громкой. Раньше в Мэноре всегда кто-то кричал. Отец — на домовиков, на мать, на него самого. Тётушка Беллатрикс — от восторга или ярости, это было почти одно и то же. Пленные — в подвале, их крики просачивались сквозь каменные стены, как вода сквозь пальцы. Драко привык к крику так же, как привыкают к шуму прибоя: перестаёшь замечать, пока не наступает штиль. Штиль наступил сегодня. Он стоял перед зеркалом в своей старой спальне. Зеркало было в пятнах — домовиков не осталось, пыль никто не вытирал. Из зеркала на него смотрел человек, которого он не узнавал. Нет, лицо было то же: острые скулы, светлые волосы, серые глаза Малфоев. Но что-то ушло. Что-то, что раньше держало подбородок задранным, а взгляд — презрительным. Сломалось. Вытекло. Осталась только оболочка, слишком тонкая для того, чтобы называться человеком. Метка на левом предплечье горела. Она всегда горела теперь — не так, как при Тёмном Лорде, когда он звал, а иначе, глубже, словно яд, который уже всосался в кровь и не собирался уходить. Драко потёр её большим пальцем. Не помогло. На столе лежало письмо из Гринготтса. Он не открывал его — знал содержание. «Уведомление о конфискации». «Срок погашения задолженности». «В случае невыполнения обязательств…» Дальше можно было не читать. Малфой-мэнор больше не принадлежал Малфоям. Он принадлежал гоблинам, которые ждали своего часа, как стервятники ждут, пока раненый зверь перестанет дышать. Палочка лежала рядом с письмом. Боярышник, сердцевина из волоса единорога — он помнил, как держал её впервые, в одиннадцать лет, в лавке Олливандера. Тогда она казалась продолжением руки. Теперь — чужая. Министерство наложило следящие чары. Каждое заклинание, даже самое простое, даже Люмос, регистрировалось где-то в подвалах Аврората. Его предупредили: три зафиксированных нарушения — и палочку конфискуют. Четыре — и Азкабан. Он не стал брать палочку. Вместо этого он открыл ящик стола и достал маггловские деньги — несколько мятых банкнот, которые чудом сохранились с тех времён, когда Малфои ещё держали счета в маггловских банках «на всякий случай». «Всякий случай» наступил. Он надел пальто — единственное, что осталось от прежнего гардероба, всё остальное пошло на распродажу. Проверил карманы: деньги, перстень (пока не продал), паспорт (поддельный, раздобыл Блейз). Обуви не было — туфли, в которых он ходил на суд, развалились на прошлой неделе. Кто-то сказал бы, что это метафора. Драко не стал. Он спустился по лестнице. В гостиной, у потухшего камина, сидела мать. Она не подняла головы. Она не спросила, куда он идёт. Она просто сидела, глядя в пустой очаг, и перебирала край шали — движение, которое Драко помнил с детства, но теперь оно выглядело не успокаивающим, а безумным.       — Я вернусь, — сказал он. Она не ответила. Он вышел за порог. Ноябрьский воздух ударил в лицо — холодный, мокрый, маггловский. Ворота поместья скрипнули за спиной. Он не обернулся. Он пошёл по дороге босиком, потому что выбора не было, и с каждым шагом подошвы привыкали к холоду. Где-то на середине пути он понял, что не знает, куда идёт. Знал только, что обратно — нельзя.

***

Гермиона. «Увольнение»

Заявление об уходе легло на стол ровно посередине — она всегда клала документы ровно. Начальник отдела, пожилой волшебник с лицом, напоминающим печёное яблоко, посмотрел на бумагу, потом на Гермиону, потом снова на бумагу.       — Вы уверены, мисс Грейнджер?       — Да.       — Может быть, возьмёте отпуск? У нас есть программа поддержки сотрудников после…       — Я уверена. Он вздохнул. Она знала этот вздох — так вздыхают люди, которые хотят помочь, но не знают как, и в итоге не делают ничего. Она сама так вздыхала когда-то, в другой жизни, когда верила, что систему можно изменить изнутри. Три года. Три года она составляла докладные записки, предлагала реформы, писала проекты законов о правах магических существ. Три года её вежливо выслушивали и клали документы в папку с пометкой «На рассмотрении». Это кладбище, поняла она на втором году работы. Папка «На рассмотрении» — это кладбище идей, и она, Гермиона Грейнджер, была его смотрителем. Родители улетели вчера. Она не плакала в аэропорту — не умела плакать при людях. Она стояла и смотрела, как они проходят через зону досмотра, и ждала, что мама обернётся. Мама обернулась. Один раз. И улыбнулась — той самой вежливой улыбкой, которой улыбаются малознакомым людям, случайно встретившимся взглядами в метро. Память к ним вернулась — Гермиона потратила год, чтобы найти контрзаклятие, — но что-то сломалось безвозвратно. Они помнили её. Они просто больше не чувствовали. В самолёте на Мельбурн сидели двое дантистов средних лет, которые знали, что у них есть дочь. Где-то в Лондоне сидела их дочь и знала, что родителей у неё больше нет. Она вышла из Министерства через служебный вход, чтобы никого не встретить. Это была метафора — она понимала, что это метафора, и от этого было ещё тошнее. Гермиона Грейнджер, которая когда-то смотрела на мир через призму логики и фактов, теперь мыслила метафорами. Словно её собственный разум пытался уйти от реальности в поэзию. Маггловский магазин эзотерических товаров нашёлся на Чаринг-Кросс-роуд — она специально выбрала тот, что подальше от Дырявого котла. Колода Таро стоила пятнадцать фунтов. Продавщица, женщина с аметистовой подвеской на лбу, спросила: «Вы интересуетесь эзотерикой?»       — Нет, — ответила Гермиона. — Я интересуюсь арендной платой. Она заплатила, взяла колоду и вышла. Дома — в съёмной квартире, которую она покидала через неделю, — она открыла коробку. Карты пахли типографской краской и чем-то сладковатым, похожим на ладан. На коробке было написано: «Древнее искусство предсказания судьбы». Гермиона рассмеялась. Смех был невесёлым. Она вспомнила, как в тринадцать лет швырнула учебник по прорицаниям через всю комнату и заявила, что Трелони — старая шарлатанка. Теперь она сама собиралась стать шарлатанкой. Не прорицательницей — она по-прежнему не верила в судьбу. Но карты — это реквизит. А реквизит нужен, когда работаешь с магглами. Магглы платят не за предсказание. Они платят за уверенность. А читать людей она умела. Она зашла в туалет, открыла кран и начала мыть руки. Вода была горячей. Она тёрла ладони, пока кожа не покраснела. Почему-то казалось, что если тереть достаточно долго, можно смыть не только грязь, но и что-то ещё. Что-то глубже. Когда она вышла из туалета, руки всё ещё были красными. Она села за стол, открыла новый блокнот и написала на первой странице: «Бюджет. Месяц первый». Цифры не лгали. Цифры говорили, что если она не заработает двести фунтов за ближайшие три недели, ей нечем будет платить за квартиру. Она закрыла блокнот и посмотрела на колоду Таро.       — Значит, так, — сказала она вслух. — Значит, так.

***

Блейз. «Похороны»

Гроб был красного дерева. Мать всегда выбирала красное дерево — говорила, оно лучше сочетается с её шляпками. Она стояла у могилы, прямая, как древко метлы, в чёрном платье и с вуалью, которая скрывала лицо, но не скрывала улыбку. Блейз знал, что она улыбается, даже не видя. Он слишком хорошо её знал. Пятый муж. Или четвёртый? Он сбился. В детстве он пытался запоминать их имена — Маркус, тот, что коллекционировал бабочек; Альфред, который подарил ему первый набор зелий; Джеральд — или это был Джаред? — который учил его играть в шахматы. Потом он перестал запоминать. Они всё равно не задерживались.       — Ты расстроен, дорогой? — спросила мать, не поворачивая головы.       — Нет, — ответил Блейз. — Я привык.       — Это хорошо. Привычка — это вторая натура.       — А какая первая? Она не ответила. Но улыбка под вуалью стала шире — он почувствовал. Священник — или кто там проводил церемонии у волшебников — бубнил что-то о вечном покое. Блейз не слушал. Он смотрел на гроб и думал о том, что внутри лежит человек, который ещё месяц назад пил с ним огневиски и рассказывал анекдоты про гоблинов. Теперь он мёртв. Инфаркт, сказали врачи. Инфаркт в сорок семь лет, у здорового волшебника, который никогда не жаловался на сердце. Мать называла это «невезением». Блейз называл это иначе — про себя, никогда вслух. Семь мужей. Семь смертей. Одна женщина, которая никогда не плакала на похоронах.       — Я не женюсь, — сказал он однажды, когда ему было пятнадцать. Мать подняла бровь: «Почему же?»       — Потому что я не хочу умереть от инфаркта в сорок семь. Она рассмеялась — легко, искренне. «Ты драматизируешь, дорогой. Инфаркт — это всего лишь одна из возможностей. Есть ещё несчастные случаи, проклятия и, конечно, яды. Яды — это классика». Он не понял тогда, шутит она или нет. Он не понимал этого до сих пор. После церемонии он ушёл, не дождавшись поминок. Мать не удерживала. Он сел в первый попавшийся маггловский паб, заказал двойной виски и выпил залпом. Барменша — рыжая, с веснушками — спросила, что случилось.       — Похороны, — сказал он.       — Сочувствую. Близкий человек?       — Нет. Просто муж моей матери. Она посмотрела на него странно, но промолчала. Он просидел в пабе до закрытия. А когда вышел, на улице его ждал человек — старый знакомый из Лютного переулка, контрабандист, с которым он пару раз пересекался на чёрном рынке.       — Забини? — удивился тот. — Ты что, плачешь?       — Нет, — сказал Блейз. — Просто дождь. Дождя не было.       — У меня есть дело, — сказал контрабандист. — Нужен человек, который умеет варить зелья и не задаёт лишних вопросов. Плачу налом. Интересует? Блейз посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Потом на небо — серое, низкое, безнадёжное. Потом на контрабандиста.       — Интересует. Это было началом. Или концом. Он ещё не определился.

***

Невилл. «Теплицы»

Теплицы горели в три часа ночи. Невилл стоял на склоне холма и смотрел, как огонь пожирает стекло и дерево — его стекло, его дерево, его растения, которые он выращивал пять лет. Огонь был магическим — он знал этот оттенок зелёного у основания пламени. Тёмная магия. Остатки Пожирателей, которые не сдались после войны, устроили рейд на Хогвартс. Не для победы — для мести. Они уже проиграли, но хотели, чтобы и победителям было больно. Кто-то кричал сзади. Профессор Флитвик, кажется. Или МакГонагалл. Он не разбирал слов. Он стоял и смотрел, и где-то в глубине сознания билась мысль: «Там алихоция, редкий сорт, я выводил её три года». Это была глупая мысль, эгоистичная — там могли быть люди, студенты, — но мозг цеплялся за неё, потому что так было проще. Думать о растениях — не о людях. О потерянных семенах — не о войне, которая никогда не кончится.       — Лонгботтом! — крикнули сзади. — Уходите! Там может быть взрыв! Он не двинулся. Потом он нагнулся, подобрал лопату — кто-то бросил её у входа, — и пошёл к теплице. Не к горящей — к той, что стояла рядом и ещё не занялась. Он начал копать. Полоса земли между теплицами — если убрать дёрн, огонь не перекинется. Он копал методично, молча, не поднимая головы. Лопата врезалась в сухую землю, отбрасывая комья. Руки начали гореть, но он не чувствовал. Кто-то схватил его за плечо. Он дёрнулся и поднял лопату — и только потом увидел, что это МакГонагалл. Она отступила на шаг. Лицо у неё было странное — страх пополам с уважением.       — Мистер Лонгботтом, — сказала она. — Пожарные уже здесь.       — Я знаю, — сказал он. — Я просто… Он не закончил. Он не знал, как закончить. «Я просто не могу стоять на месте»? «Я просто не могу смотреть, как всё горит»? «Я просто не могу потерять ещё что-то»? Он опустил лопату. Потом была ночь, и догорающие угли, и запах гари, который въелся в одежду. Ему сказали, что никто не пострадал. Ему сказали, что теплицы восстановят. Ему сказали, что он герой — снова, в который раз, это слово уже потеряло вкус. Он не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя человеком, который пять лет выращивал алихоцию и потерял её за одну ночь. А потом пришло письмо, что бабушка умерла. Она умерла не от огня и не от проклятия — просто старость. Она не дождалась его, и он не успел попрощаться. Он прочитал письмо, сидя на обугленных досках, и не заплакал. Он уже разучился плакать где-то между войной и теплицами. Вместо этого он встал, отряхнул пепел с колен и пошёл сажать новый росток. Незаконный — тот, за который могли посадить в Азкабан. Ему было всё равно.       — Я не герой, — сказал он пустой теплице. — Я просто копаю землю. Земля была горячей, но он не чувствовал.

***

Луна. «Пустой стул»

В комнате пахло типографской краской, старым пергаментом и немножко — жжёным сахаром. Отец всегда заваривал карамельный чай, когда работал над номером «Придиры». Заварка до сих пор стояла на столе, в жестяной банке с помятым боком. Луна сидела на его стуле. Стул был жёсткий, с высокой спинкой, продавленный ровно посередине — отец сидел на нём двадцать лет, и дерево запомнило форму его тела. Она провела ладонью по подлокотнику. Дерево было тёплым, хотя комната не отапливалась уже неделю. Может быть, оно хранило его тепло. Может быть, ей просто казалось.       — Ты был прав насчёт мозгошмыгов, папа, — сказала она вслух. — Они существуют. Я их видела в Министерстве. Они выглядят не так, как ты описывал, но суть та же. Они залезают в головы и заставляют людей думать, что всё в порядке. Тишина.       — Я знаю, что ты не ответишь, — продолжила она. — Но я подумала, тебе будет интересно. Ты всегда расстраивался, когда тебе не верили. Ксенофилиус Лавгуд умер три дня назад. Сердце остановилось во сне — так написано в заключении. Луна не стала проверять, так ли это. Какая разница? Люди умирают по-разному, но итог один: они больше не пьют карамельный чай и не пишут статьи про мозгошмыгов. Она покрутила в пальцах пробку от сливочного пива — отец коллекционировал их, у него была целая банка. Эту она взяла с его стола в день похорон и с тех пор не выпускала из рук. Пробка была гладкая, с одной стороны — чуть шершавая, где её открывали. Если зажать её в кулаке, казалось, что держишь чью-то руку.       — Дом продали, — сообщила она пустому стулу. — За долги. Я не расстроилась. Это просто стены. Она не лгала. После смерти матери, когда ей было девять, она поняла: люди привязываются к вещам, потому что боятся, что больше не к чему. Она не боялась. Она помнила мамин смех — звонкий, как колокольчик. Она помнила папин голос, когда он читал ей на ночь. Это нельзя было продать за долги.       — Я уезжаю, пап. Не знаю куда. Может быть, найду тех существ, о которых ты писал. Помнишь, ты говорил, что где-то в Уэльсе видели морщерогих кизляков? Я проверю. Возможно, это были просто козы, но вдруг нет. Она встала. Положила пробку в карман плаща. Оглядела комнату — печатный станок в углу, стопки старых номеров, портрет матери на стене. Она не стала его снимать. Новые хозяева выбросят — и пусть. Портреты не хранят души, сколько бы волшебники ни верили в обратное.       — Я вернусь, — сказала она. — Когда-нибудь. Не знаю когда. Она вышла за дверь, аккуратно прикрыла её, положила ключ под коврик. У калитки обернулась. Дом стоял, накренившись на левый бок, — он всегда был кривым, отец говорил, что это из-за мозгошмыгов в фундаменте. Теперь он был просто старым и пустым. На опушке леса, что начинался сразу за домом, стояли фестралы. Они подняли головы и посмотрели на неё — белые глаза, кожистые крылья, длинные морды. Она знала, что другие их не видят. Она видела. Видела с девяти лет.       — Привет, — сказала она. — Я Луна. Мы теперь одни. Фестралы не ответили, но один из них шагнул вперёд и ткнулся мордой ей в ладонь. Дыхание было тёплым.       — Вот и хорошо, — сказала Луна. — Вот и хорошо. Она пошла по тропинке. Фестралы двинулись за ней — сначала один, потом остальные. Со стороны это, наверное, выглядело странно: девушка идёт по дороге, а вокруг неё вьётся ветер, принимающий форму крыльев. Но со стороны вообще всё выглядит не так, как на самом деле. Эту истину Луна усвоила рано и с тех пор никогда в ней не сомневалась.

***

Пять способов упасть на дно. У каждого он был свой. Через пять лет они встретятся в грязном трейлере на окраине Литтл-Бартона и ещё не будут знать, что падение — это не конец. Иногда это просто способ перестать цепляться за скалу, которая всё равно крошится под пальцами.

Но это будет потом.