Голяк: Магический андерграунд

Драко проснулся от того, что фестрал доедал его левый ботинок. Правый он доел вчера. Это был вторник. Или среда. Драко не был уверен — дни в «Ракушке-2» сливались в одну сплошную полосу линолеума, по которому ходишь босиком, потому что ботинки съедают. Второй раз за пять лет он оставался без обуви. Первый раз — когда уходил из Мэнора. Тогда он думал, что это метафора. Теперь он знал, что это просто быт. Он лежал, глядя в потолок, и слушал хруст. Фестрал работал челюстями методично, как маггловский измельчитель для бумаг, — хрум, хрум, пауза, хрум. Драко успел изучить его повадки. Сначала Смертик отгрызал каблук, потом носок, потом добирался до стельки, которую особенно любил, — видимо, кожа там была мягче. Или просто вкуснее. Драко не пробовал.       — Ты понимаешь, что это была моя последняя пара? — спросил он вслух. Хрум.       — Я не могу выйти из дома босиком. Я не могу достать денег босиком. Я не могу купить тебе мяса босиком. Это порочный круг, и ты — его центральное звено. Хрум.       — Я в курсе, — сказал Драко. — Именно поэтому я ещё жив. Он спустил ноги с кровати. Пол оказался именно таким холодным, каким он его ожидал, — холодным и липким. Линолеум в «Ракушке-2» был покрыт слоем чего-то, что не отмывалось ни маггловскими средствами, ни магическими. Гермиона пыталась трижды, потом плюнула и сказала, что это теперь часть экосистемы. Драко наступил во что-то влажное и решил не выяснять, что это. Палочка лежала на тумбочке. Он чувствовал её кожей — как присутствие другого человека в комнате. Боярышник, волос единорога. Отслеживается Министерством. Каждое заклинание — как чих в библиотеке: все оборачиваются, все запоминают. За пять лет он привык обходиться без магии в быту. Кофе варил руками. Одежду стирал руками. Ботинки — ну, ботинки он просто отдавал на съедение. Он натянул носки. Оба с дырками, но на разных пальцах — левый на большом, правый на мизинце. Если не шевелить ногами, можно было почти забыть. На кухне уже пахло кофе и Луной. Луна сидела на подоконнике — она всегда сидела на подоконниках, словно в любой момент готова была вспорхнуть и улететь. Босые ноги болтались в воздухе, светлые волосы были перехвачены чем-то, что Драко сначала принял за бечёвку, а потом узнал — это был стебель скрипучника, который Невилл вчера выбросил за непригодностью. Луна кормила фестрала с руки. Вернее, с рук — невидимая морда аккуратно брала кусочки мяса с её ладони, и она даже не вздрагивала.       — Доброе утро, — сказала она.       — Он доел мой ботинок.       — Я знаю. Он приходил показать. Очень гордился. Драко представил, как фестрал идёт через весь трейлер с ботинком в зубах, чтобы похвастаться Луне. Картина была настолько нелепой, что он почти улыбнулся. Почти.       — Ты не могла его остановить?       — Могла, — Луна пожала плечами. — Но он был счастлив. А счастливых фестралов не так много.       — А счастливых Малфоев?       — Ты первый, кого я встречаю. Он налил кофе в кружку с отбитой ручкой. Кофе был растворимый — Блейз покупал его в маггловском супермаркете по акции «три по цене двух». На вкус он напоминал разочарование, разбавленное кипятком. Драко сделал глоток и поморщился.       — Ты знаешь, что это не кофе? — спросил он.       — Я знаю, что ты всё равно пьёшь, — ответила Луна. — Это привычка. Привычки — это то, что держит нас на плаву.       — Или топит.       — Иногда это одно и то же. В коридоре послышались шаги — сначала тяжёлые, потом лёгкие, потом снова тяжёлые. Это Блейз пытался идти прямо. Судя по звукам, получалось плохо. Дверь в кухню открылась, и он вплыл — другого слова не было — в помещение, держась одной рукой за косяк, а другой за голову.       — Доброе утро, — сказал он голосом, который звучал так, будто его протащили через канализацию.       — Ты выглядишь как банши, которую вывернуло наизнанку, — заметил Драко.       — А ты выглядишь как человек, который спит в обнимку с невидимой лошадью, — парировал Блейз. Он нашарил кружку, плеснул кофе, понюхал, поморщился и достал из внутреннего кармана флягу. — Это не кофе, это оскорбление.       — Это всё, что у нас есть.       — Значит, — Блейз щедро плеснул из фляги в кружку, — мы добавим достоинства. Он сделал глоток, зажмурился и выдохнул. Драко смотрел, как он пьёт, и думал, сколько ещё продержится эта конструкция — Блейз, пойло, фляга во внутреннем кармане, шутки про смерть. В прологе — Драко помнил пролог, хотя никогда о нём не говорил, — Блейз стоял у гроба чужого мужа и учился не плакать. С тех пор прошло пять лет. Он так и не заплакал.       — Что вчера было? — спросил Драко.       — Я проверял новую партию пойла.       — И как?       — Я жив, — сказал Блейз. — Значит, партия недостаточно хороша. В углу кухни что-то зашуршало. Это Невилл — он появился бесшумно, как всегда, и теперь возился с мешками трав у стены. Фартук на нём был в пятнах земли, под ногтями чернела грязь, и пахло от него теплицей — влажной землёй, мхом, чем-то сладковатым. Он раскладывал корешки скрипучника по пучкам, связывая их бечёвкой, и руки его двигались с той особой точностью, которая бывает только у людей, привыкших работать с хрупким.       — Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь.       — Доброе, — отозвался Драко. — Ты сегодня рано.       — Не спалось. Драко не стал спрашивать почему. Невилл никогда не рассказывал, что ему снится, но пару раз Драко слышал, как он ворочается за стеной, — не с криками, как Блейз после особо удачных дегустаций, а молча, тяжело, словно борется с кем-то во сне и проигрывает. В прологе Невилл стоял у горящих теплиц и не чувствовал, как горит земля под ногами. С тех пор он вообще мало что чувствовал — кроме растений.       — Гермиона уже встала? — спросил Блейз, отхлёбывая из кружки.       — Она гадает, — сказала Луна.       — В такую рань?       — Клиентка попросила. Сказала, что у неё важное решение.       — Какое решение можно принимать в семь утра? — хмыкнул Блейз.       — Например, уходить от мужа или нет, — сказала Луна. — Это сложное решение. Особенно если муж — оборотень. Драко хотел спросить, откуда Луна знает про мужа-оборотня, но передумал. Луна всегда знала то, чего не знали остальные. Это было её проклятие — или дар, он до сих пор не определился. Из гостиной донёсся голос Гермионы — ровный, спокойный, с теми самыми интонациями, которые она использовала, когда читала лекции. Или когда врала. Драко научился различать эти регистры за пять лет. Лекционный голос был чуть выше, звонче. Голос для вранья — ниже, глубже, почти интимный. Сейчас она говорила именно так.       — …я вижу перемены в вашей жизни. Серьёзные перемены. Они связаны с человеком, которому вы доверяете, но который не заслуживает этого доверия. Пауза. Потом женский голос — маггловский, с акцентом южных графств:       — О боже. Это мой муж?       — Карты не называют имён, — ответила Гермиона. — Они говорят только правду. Драко фыркнул в кружку. Карты не называли имён. Карты вообще ничего не говорили — они были куском картона с напечатанными картинками. Но Гермиона умела читать людей. Она видела, как клиентка теребит обручальное кольцо. Она слышала, как та произносит слово «муж» — с заминкой, с напряжением. Этого было достаточно. Легилименс не требовал палочки — только внимательности. Он помнил, как она покупала эту колоду. Она не рассказывала, но он знал — по обрывочным фразам, по тому, как она смотрела на карты в первые недели, с отвращением и необходимостью одновременно. Гермиона Грейнджер, которая когда-то швырнула учебник по прорицаниям через всю гостиную Гриффиндора, теперь зарабатывала на жизнь гаданием. Если это не ирония судьбы, то что? Дверь гостиной открылась. Клиентка вышла — заплаканная, но решительная, сжимая в руке сумочку. Гермиона проводила её до порога, сказала что-то успокаивающее и закрыла дверь. Когда она вошла в кухню, лицо у неё было усталое.       — Доброе утро, — сказала она.       — Сколько? — спросил Блейз.       — Двадцать фунтов.       — За двадцать минут работы? Неплохо.       — Это не работа, — отрезала Гермиона. — Это мошенничество.       — Мошенничество — это когда ты берёшь деньги и ничего не даёшь взамен, — сказал Драко. — Ты дала ей уверенность. Она выйдет отсюда и, возможно, уйдёт от мужа-оборотня. Гермиона посмотрела на него.       — Откуда ты знаешь про оборотня?       — Луна сказала.       — Я не говорила, что он оборотень, — сказала Луна. — Я сказала «если». Это другое. Гермиона потёрла виски. Драко заметил, что руки у неё красные — она снова мыла их после сеанса. За пять лет этот жест стал таким же привычным, как дыхание. Она мыла руки после работы, после разговора с домовладельцем, после каждого преступления — сначала мелких, потом крупных. В прологе она впервые натёрла их до красноты в туалете Министерства. С тех пор вода стала её исповедью.       — Нам нужно поговорить, — сказала она. — О бюджете.       — О нет, — простонал Блейз.       — Да. О бюджете. Она достала блокнот — тот самый, с пометкой «Месяц первый», только теперь на обложке было написано «Месяц тридцать четвёртый». Цифры не лгали. Цифры говорили, что денег нет и не предвидится.       — Итак, — сказала Гермиона. — Наш ежемесячный доход: Невилл — скрипучник, в среднем тридцать фунтов. Блейз — пойло, но в этом месяце он продал только две партии, потому что третья ослепила гоблина, и теперь гоблины требуют компенсацию.       — Это был несчастный случай, — вставил Блейз. — Гоблин сам виноват. Не надо было нюхать.       — Я — карты Таро, около пятидесяти фунтов, но это нестабильно. Драко…       — Я красивый, — сказал Драко. — Это тоже доход.       — Ты не приносишь дохода. Вообще.       — Я приношу моральную поддержку.       — Моральная поддержка не оплачивает счета. Луна подняла руку:       — Я могу ловить мозгошмыгов. Они водятся в маггловских офисах. Я знаю человека, который платит за них по три сикля за штуку.       — Это не настоящие мозгошмыги, — сказала Гермиона. — Тот человек — мошенник.       — Это не делает деньги ненастоящими, — заметила Луна. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент входная дверь скрипнула, и все замолчали. Стук был негромкий — три удара, чётких, размеренных, как метроном. Драко почувствовал, как дрожь пробежала по пальцам, и сунул руки в карманы. Он знал этот стук. За пять лет можно выучить стук каждого, кто приходит к тебе с проблемами. Стук домовладельца был быстрым и нетерпеливым. Стук клиентов Гермионы — робким, нерешительным. Этот стук был стуком человека, который знает, что ему откроют.       — Я открою, — сказал Драко. Он подошёл к двери. Палочка осталась на кухне, но он чувствовал её, как фантомную конечность. Перстень Малфоев на пальце был холодным — всегда холодным, сколько он себя помнил, даже в жару, даже летом. Единственное, что он не продал за пять лет. Не из сентиментальности — просто он стоил слишком мало для гоблинов и слишком много для скупщиков. Никто не хотел связываться с малфоевским наследством. Он открыл дверь. МакКриди стоял на пороге, и от него пахло обидой, табаком и старым сукном. За пять лет этот запах не изменился. Как и всё остальное: лысая голова, коренастая фигура, плащ цвета диванной обивки. Только зубы стали желтее, но это, возможно, было игрой света.       — Малфой, — сказал он. — Выглядишь дерьмово.       — Спасибо, — сказал Драко. — Ты тоже.       — Я не выгляжу дерьмово. Я выгляжу как человек, у которого есть деньги. А это совсем другое.       — Что тебе нужно?       — Поговорить. Впустишь? Драко отступил в сторону. МакКриди вошёл, не вытирая ног, — он никогда не вытирал ног, даже в дождь, даже в грязь. Это был его способ метить территорию. Грязные следы остались на линолеуме — чёткие, как улики. Он оглядел кухню: Блейз, замерший с кружкой в руке; Невилл, прекративший вязать пучки; Луна, всё ещё сидящая на подоконнике; Гермиона, сжимающая блокнот с бюджетом. МакКриди улыбнулся — медленно, как кот, который видит мышей, загнанных в угол.       — Вся банда в сборе, — сказал он. — Отлично. У меня предложение.       — Мы не воры, — сказала Гермиона. МакКриди расхохотался. Смех у него был сухой, лающий, и Драко вспомнил, как впервые услышал его пять лет назад, когда только попал в Литтл-Бартон. Тогда он подумал: этот человек опасен. Теперь он знал: этот человек — просто ещё один хищник в пищевой цепочке. Опасный, но не самый крупный.       — Грейнджер, — сказал МакКриди, отсмеявшись. — Ты сидишь в трейлере, который снят на поддельные документы. Ты зарабатываешь на жизнь мошенничеством. Твой друг Блейз продаёт пойло, от которого слепнут гоблины. Лонгботтом выращивает запрещённые травы. Малфой вообще не должен находиться на свободе. А Лавгуд… — он посмотрел на Луну. — Лавгуд просто сумасшедшая, но это отдельная статья.       — Спасибо, — сказала Луна. — Это почти комплимент. МакКриди пропустил её слова мимо ушей.       — Так вот. У меня есть конкурент. Держит питомник на восточной окраине. Торгует магическими существами без лицензии. У него есть мини-фестрал. Очень редкая тварь. Выведена незаконно. Я хочу, чтобы вы его украли.       — Зачем тебе фестрал? — спросила Гермиона.       — Это не твоё дело. Твоё дело — украсть.       — А если мы откажемся?       — Тогда я сообщу аврорам о вашем маленьком предприятии. Думаю, вам светит Азкабан. Малфой, тебе особенно — за нарушение условий освобождения. Драко ничего не сказал. Он смотрел на МакКриди и думал о том, что этот человек когда-нибудь их предаст. Он чувствовал это нутром — тем самым нутром, которое просыпалось каждый раз, когда пахло горелым деревом или хлопала дверь. Но выбора не было. Выбора никогда не было.       — Можно нам посовещаться? — спросил он.       — Конечно. У вас есть час. МакКриди вышел, оставив следы на линолеуме. Дверь закрылась. Тишина повисла в кухне — плотная, как туман.       — Мы не можем на это пойти, — сказала Гермиона.       — У нас нет выбора, — ответил Драко.       — Всегда есть выбор.       — Нет, — сказал он. — Не всегда. Иногда выбор — это просто вопрос того, что ты готов потерять. Она посмотрела на него, и он увидел в её глазах ту же усталость, которую чувствовал сам. Пять лет. Пять лет они падали, и вот — упали на самое дно. Дальше только вверх. Или в Азкабан.       — Хорошо, — сказала она наконец. — Если мы это делаем, мне нужен план.       — У меня есть набросок, — сказал Блейз.       — Это не план, — отрезала Гермиона. — Это хаос. А хаос нужно структурировать.       — Хаос по определению не имеет структуры, — взорвался Драко, чувствуя, как знакомая дрожь начинает колотить пальцы. Он спрятал руки в карманы. — Но ты всё равно попробуешь, да?       — Да, — сказала она. — Я попробую. Она раскрыла блокнот на чистой странице и взяла огрызок карандаша. Блейз заглянул через плечо. Невилл молча положил на стол пучок скрипучника — словно это был его вклад в обсуждение. Луна погладила невидимого фестрала и сказала:       — Всё будет хорошо. Никто не спросил, откуда она знает. Драко вышел на крыльцо. МакКриди стоял, прислонившись к остову ржавого маггловского автомобиля, и курил. Дым был сизый, тяжёлый.       — Мы согласны, — сказал Драко.       — Я знал, что вы разумные люди.       — Где питомник?       — Восточная окраина. Ферма «Гнилые огурцы». Драко кивнул и уже повернулся, чтобы уйти, но МакКриди окликнул его:       — Малфой. Ты знаешь, что тебя ищут? Драко остановился.       — Кто?       — Разные люди. Твой отец, например. Говорят, он хочет вернуть сына в семью.       — У меня нет семьи. МакКриди хмыкнул и бросил окурок в грязь.       — Как знаешь. Но имей в виду: если ты мне должен, ты играешь по моим правилам. А мои правила простые: украл — свободен. Не украл — Азкабан. Драко ничего не ответил. Он вернулся в дом. На кухне Гермиона уже расстелила на липком столе карту, придавленную по углам кружками. Она что-то чертила, и карандаш скрипел по бумаге. Блейз, Невилл и Луна сидели вокруг — неловкая, странная, невозможная семья, которую он никогда не выбирал, но которую теперь не мог потерять. Он сел за стол. Под столом фестрал ткнулся невидимой мордой в его колено — тёплый, живой, настоящий.       — Ну что, — сказала Гермиона, не поднимая головы. — План почти готов. Драко посмотрел на карту, на её руки, всё ещё красные после мытья, на блокнот с бюджетом, на чашку остывшего кофе.       — Это всего лишь тупой фестрал, — прошептал он. Но рука, гладившая невидимую морду, дрожала.