Голяк: Магический андерграунд

К ночи третьего дня пути караван остановился на опушке леса, у замёрзшего ручья, который Луна назвала «Серебряная нитка» — потому что лёд на изломе блестел в свете луны, как расплавленный металл. Фестралы ушли в лес — Драко слышал, как они перебирают крыльями где-то за деревьями, и этот звук был странно успокаивающим, как дыхание спящего зверя. Пиздюк, утомлённый дневными приключениями, уснул на коленях у Луны, свернувшись в пушистый шар и прижимая к груди украденную запонку Блейза — уже третью по счёту. В караване было тепло. Печка-буржуйка потрескивала, распространяя запах горящего дерева и сушёных трав, и стеклянные шарики на шторах тихо позвякивали в такт покачиванию. Гермиона сидела у окна, поджав ноги, и смотрела на луну. Невилл раскладывал на столе какие-то семена — машинально, без особой цели, просто чтобы занять руки. Драко стоял у двери, привалившись плечом к косяку, и делал вид, что изучает карту, хотя на самом деле просто смотрел в одну точку. Блейз нервничал. Это было заметно по тому, как он двигался — резко, дёргано, без обычной ленивой грации. Он то садился, то вставал, то открывал шкафчики в поисках чего-то, чего там не было, то снова садился. Его фляга была пуста — он осушил её ещё вчера, — и отсутствие привычного допинга явно сказывалось. Но дело было не только в этом. Проклятие каравана действовало на всех по-разному: Невилл стал тише, Луна — разговорчивее, Драко и Гермиона — осторожнее друг с другом. А Блейз, который привык прятаться за шутками и полуправдой, лишился своей главной защиты. Каждая фраза, даже самая безобидная, требовала усилия — он словно шёл по минному полю, и мины были внутри его собственной головы.       — Мне нужно чем-то занять руки, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь. — Иначе я сойду с ума.       — Разложи семена, — предложил Невилл.       — Я не хочу раскладывать семена. Я хочу что-нибудь взорвать.       — Не надо ничего взрывать, — сказала Гермиона, не отрываясь от окна.       — Тогда я просто… — Блейз полез в свою сумку, ту самую, с которой бежал из «Ракушки-2», и начал в ней рыться. Склянки звякали, что-то перекатывалось, что-то шуршало. — У меня тут где-то было… Ага. Он достал маленький холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой. Мешочек был мятым, с бурым пятном на боку — кажется, от пролитого кофе. Блейз повертел его в руках, и на его лице отразилась сложная смесь узнавания и удивления.       — Что это? — спросил Драко.       — Соплохвостка, — ответил Блейз. — Остатки. Я думал, я её потерял, когда мы бежали из оранжерей. А она, оказывается, всё это время была в сумке.       — Дай сюда, — сказала Гермиона, резко повернувшись. — Это не игрушка.       — Я знаю, что не игрушка. Я просто… хотел посмотреть. Он развязал мешочек. Внутри, среди крошек сушёных листьев, лежало несколько бледно-зелёных цветков — тех самых, что светились в темноте оранжереи и пахли корицей пополам с гнилью. Они не светились сейчас, но даже в тусклом свете печки было видно, что они живые — странные, пульсирующие, как будто дышащие.       — Блейз, завяжи мешочек, — сказала Гермиона. — Это опасно.       — Я знаю, что опасно. Я просто… Он не договорил. Его руки дрогнули — та самая дрожь, которая мучила его весь день, усилилась, — и один из цветков выпал из мешочка. Блейз попытался поймать его на лету, но пальцы не слушались, и цветок, кувыркаясь в воздухе, полетел прямо в открытую дверцу печки. Вспышка. Не громкая, не грубая — мягкая, как вздох. Цветок вспыхнул зеленоватым пламенем и превратился в дым. Густой, сладкий, с оттенком корицы и чего-то ещё — того самого, гнилостного, от чего в прошлый раз у Невилла мелькали видения. Дым заполнил караван за считанные секунды. Он был тяжёлым, как туман, и странно тёплым, и от него в голове сразу стало легко — слишком легко.       — О нет, — прошептал Блейз. — О нет, нет, нет.       — Что ты наделал? — Гермиона закашлялась, прикрывая рот рукавом.       — Я случайно! У меня руки дрожали! Это всё проклятие!       — Не ври, — сказала Луна. — Ты не хотел случайно. Ты хотел посмотреть, что будет. Блейз открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Боль от лжи пронзила горло, и он только махнул рукой, признавая поражение. Дым тем временем делал своё дело. Он был повсюду — в ноздрях, в лёгких, в крови. Гермиона чувствовала, как реальность начинает плыть, как краски становятся ярче, а звуки — глуше. Она попыталась сосредоточиться, как учил её когда-то Гарри перед битвой, но дым был сильнее. Он не спрашивал разрешения. Он просто входил и занимал пространство.       — Не сопротивляйтесь, — донёсся голос Луны, как будто издалека. — Соплохвостка не любит, когда сопротивляются. Она хочет показать.       — Что показать? — спросил Невилл.       — То, что вы прячете. Гермиона закрыла глаза. И увидела. Видение было не похоже на сон — слишком чёткое, слишком яркое, как старая маггловская фотография, которую кто-то раскрасил от руки. Она стояла на кухне — не в «Ракушке», не в охотничьем домике, не в караване, а в какой-то другой кухне, которой она никогда не видела, но которую сразу узнала. Тёплой. Светлой. С жёлтыми занавесками в цветочек и старой плитой, на которой грелся чайник. За окном было утро. Солнце падало на деревянный пол, и в его лучах танцевали пылинки. На столе лежал её блокнот с бюджетом — открытый, но пустой, потому что все цифры наконец-то сошлись. А у плиты, спиной к ней, стоял Драко. Он не был таким, как сейчас, — уставшим, загнанным, с тёмными кругами под глазами. Он был… спокойным. Он что-то помешивал в кастрюле, и его плечи не были напряжены, и руки не дрожали. Он обернулся через плечо и посмотрел на неё — без сарказма, без вечной защиты, просто посмотрел, как смотрят на кого-то, кого ждали.       — Кофе почти готов, — сказал он. И всё. Видение погасло. Гермиона открыла глаза и обнаружила, что сидит на полу каравана, привалившись спиной к стене, а по её щекам текут слёзы. Она не заметила, как заплакала. Драко сидел напротив. Он тоже открыл глаза — только что, видимо, — и в них было что-то, чего она никогда не видела. Растерянность. Уязвимость. И что-то ещё.       — Что ты видел? — спросила она. Она не хотела спрашивать, но слова вырвались сами. Он долго молчал. Потом произнёс — тихо, почти шёпотом:       — Тебя. Просто тебя.       — Что — меня?       — Ты сидела на диване. Какой-то дурацкий маггловский сериал по телевизору. Ты смеялась. — Он помолчал. — Я никогда не слышал, как ты смеёшься. По-настоящему, не от нервов. Там ты смеялась. Она смотрела на него. Он не отводил глаз. Проклятие каравана висело в воздухе, требуя правды, но сейчас ему не нужно было требовать. Правда была здесь, между ними, и она была проще, чем они думали.       — Я видела тебя на кухне, — сказала Гермиона. — Ты варил кофе. И был… спокойным. Ты обернулся и сказал, что кофе почти готов.       — И всё?       — И всё. — Она вытерла щёки рукавом. — Но этого было достаточно. Они замолчали. Дым рассеивался — Луна открыла окно, и холодный ночной воздух врывался внутрь, разгоняя остатки соплохвостки. Блейз сидел в углу с видом человека, который только что осознал масштаб катастрофы. Невилл осторожно убирал рассыпанные семена обратно в мешочек. А Драко и Гермиона сидели на полу каравана, разделённые расстоянием вытянутой руки, и смотрели друг на друга. Они больше не говорили. Им не нужно было. Правда уже была сказана — та, которую они прятали даже от себя. И где-то в глубине каравана, среди стеклянных шариков и сушёных трав, древняя магия удовлетворённо вздохнула и затихла.