Голяк: Магический андерграунд

Караван катился на север уже вторые сутки, и с каждым часом Драко всё острее чувствовал, как стены сжимаются. Нет, физически они не двигались. Пространство внутри оставалось прежним — тесным, но уютным, с низким потолком, печкой-буржуйкой и шторами из стеклянных шариков, которые позвякивали при каждом толчке на ухабистой дороге. Сжималось что-то другое — то, что Драко привык держать внутри и никому не показывать. С каждым вопросом, с каждым неосторожным словом, с каждым взглядом, брошенным на Гермиону, он чувствовал, как правда подступает к горлу, требуя выхода. Проклятие работало безотказно. Блейз проверил это на себе раз двадцать за первые сутки и каждый раз заканчивал тем, что хватался за горло и матерился сквозь зубы. Он пытался врать по мелочам — о погоде, о качестве еды, о том, сколько он выпил, — и каждая ложь отзывалась физической болью: жжением в гортани, тяжестью в груди, однажды даже судорогой. После этого он стал осторожнее. Теперь он говорил мало, а когда говорил — то правду, и от этой правды всем становилось не по себе.       — Ты действительно считаешь, что моя стряпня похожа на разогретую блевотину? — спросила Гермиона за завтраком, когда Блейз, попробовав кашу, скривился и тут же застонал, пытаясь подавить рвотный позыв.       — Я не говорил «блевотина», — прохрипел Блейз. — Я подумал «блевотина». Это другое.       — Ты подумал вслух.       — Потому что я не могу врать! — взвыл он. — Этот чёртов фургон меня наказывает за мысли!       — Фургон наказывает тебя за ложь, — поправила Луна. — Мысли — это просто мысли. Они не ложь, пока ты их не произносишь.       — Я произнёс!       — Значит, это была правда. Блейз закрыл лицо руками и застонал. Драко молча ел кашу. Каша действительно была не очень. Но хуже Блейза был Невилл. Не потому что он врал — он как раз почти не врал, — а потому что правда, которую он носил в себе, оказалась глубже и темнее, чем кто-либо ожидал. Это выяснилось на второй вечер, когда они сидели у печки и Луна, по своему обыкновению, задала вопрос, который никто не решался задать.       — Невилл, — сказала она, поглаживая Пиздюка по голове, — почему ты не спишь по ночам? Невилл, который как раз смотрел в окно на проплывающие за стеклом голые ветки, вздрогнул.       — Я сплю. Он тут же скривился и потёр грудь — ложь обожгла его, как удар током.       — Ладно, — сказал он. — Я не сплю. Но это не важно.       — Это важно, — сказала Луна. — Ты устал. Когда люди устают, они делают ошибки. А когда они делают ошибки, их ловят авроры. Невилл долго молчал. Пиздюк перебрался с колен Луны на его плечо и что-то сочувственно пискнул.       — Мне снятся теплицы, — сказал Невилл наконец. — Те, что сгорели в Хогвартсе. И те, что сгорели здесь. И бабушка. Она говорит, что я мог бы спасти её, если бы не возился с растениями.       — Это неправда, — сказала Гермиона.       — Я знаю, — ответил Невилл. — Но во сне это звучит убедительно. Он замолчал, и тишина в караване стала такой плотной, что даже Пиздюк перестал пищать.       — Я устал, — сказал Невилл. — Не от беготни. Не от холода. Я устал быть героем.       — Ты не герой, — сказал Драко. Все посмотрели на него.       — Ты не герой, — повторил он. — Ты просто человек, который копает землю. Ты сам это сказал, пять лет назад, когда у тебя сгорели теплицы. Ты не герой. Ты садовник. И это нормально. Невилл посмотрел на него долгим взглядом. Потом уголок его губ дрогнул.       — Ты странный человек, Малфой.       — Я в курсе. На третью ночь настала очередь Луны. Драко сидел на ступеньке каравана — они остановились на ночлег у замёрзшего ручья, и фестралы ушли куда-то в лес, по своим невидимым делам, — и смотрел на звёзды. Звёзды в ноябре были холодными, колючими, как осколки стекла. Он думал о том, что где-то там, в Литтл-Бартоне, МакКриди пьёт виски и празднует победу. Где-то там Люциус Малфой получил известие о том, что его сын аннулировал долг и уничтожил компромат. Где-то там авроры и магглы ищут их, и с каждым днём круг сужается.       — Ты думаешь о плохом, — сказала Луна, появляясь рядом.       — Я всегда думаю о плохом.       — Это неправда. Иногда ты думаешь о Гермионе. Он резко повернул голову. Луна смотрела на него своим обычным взглядом — рассеянным и в то же время пугающе точным.       — Я не… — начал он и осёкся. Проклятие каравана было рядом, даже снаружи. Он чувствовал его, как тепло от печки. — Ладно. Иногда я думаю о Гермионе.       — Это хорошо.       — Это не хорошо. Это непрофессионально.       — Вы не на работе. Вы в бегах. Это другое. Он не ответил. Луна села рядом, достала из кармана пробку от сливочного пива и протянула ему. Он машинально взял, повертел в пальцах.       — Ты знаешь, — сказала Луна, — я тоже думаю о разном. О папе. О маме. О фестралах. О том, что будет, когда мы остановимся. И ещё я думаю, что мы все — как эти стеклянные шарики в караване. Мы висим на ниточках и звеним, когда нас задевают. Но мы не падаем.       — Красивая метафора.       — Это не метафора. Это наблюдение. Они помолчали. Звёзды мерцали. Где-то в лесу фестралы перебирали крыльями.       — Я боюсь, — сказал Драко.       — Я знаю.       — Я боюсь, что она… что они все… что я опять всё испорчу.       — Ты не испортишь.       — Откуда ты знаешь? Луна улыбнулась — той самой редкой улыбкой, которая появлялась у неё только тогда, когда она говорила о чём-то по-настоящему важном.       — Потому что ты уже не тот мальчик, который стоял в углу и ничего не делал. Ты тот, кто продал запонки ради фестрала. Тот, кто отдал компромат ради свободы. Тот, кто сейчас сидит со мной и говорит правду, хотя мог бы молчать. Драко сжал пробку в кулаке.       — Этого достаточно?       — Этого больше, чем у многих. Она встала, отряхнула плащ и пошла обратно в караван. У двери обернулась.       — Она тоже боится. Просто она лучше это скрывает. И скрылась внутри, оставив Драко одного под звёздами. А потом настала ночь, когда молчать стало невозможно. Они снова сидели вдвоём — Драко и Гермиона, — на этот раз у печки, пока остальные спали. Караван стоял на опушке леса, и за окнами выл ветер. Пиздюк свернулся клубком на коленях у Луны, Невилл мерно дышал во сне, и Блейз, впервые за долгое время, не храпел.       — Ты избегаешь меня, — сказала Гермиона. Драко не ответил.       — Ты избегаешь меня с тех пор, как мы сели в этот караван. Ты отводишь глаза. Ты выходишь, когда я вхожу. Ты…       — Я не избегаю, — перебил он. И тут же пожалел, потому что ложь обожгла горло, как глоток кипятка. Он закашлялся, схватившись за шею.       — Вот видишь, — сказала Гермиона. — Ты не можешь врать.       — Я заметил.       — Тогда скажи правду.       — Какую правду?       — Почему ты не можешь просто сказать мне правду? — спросила она, глядя на него с вызовом. Он сжал челюсти, чувствуя, как жжёт в груди.       — Потому что правда сделает тебе больно.       — Мне уже было больно. Много раз. Я переживу. Она смотрела на него в упор, и в свете печки её глаза казались почти чёрными. Он чувствовал, как слова подступают к горлу — те самые, которые он давил в себе неделями, месяцами, может быть, годами. Проклятие каравана давило на него, требуя правды, и он знал, что если произнесёт её сейчас, обратного пути не будет.       — Не сейчас, — сказал он.       — А когда?       — Когда мы выживем.       — А если не выживем? Он не ответил. Она смотрела на него ещё долго, а потом отвернулась к окну, за которым ничего не было, кроме темноты.