Эпилог. Кривая метла
12 июня 2026 г., 21:03
Луна сидела у окна и смотрела, как падает снег.
Это был первый снег в этом году — мелкий, неуверенный, словно пробующий землю на вкус. Он ложился на подоконник, на вывеску «Кривой метлы», на ржавый остов маггловского автомобиля, который Блейз так и не починил, и на два тёплых, невидимых силуэта у входа. Фестралы не боялись снега. Они вообще мало чего боялись. Луна знала это точно, потому что иногда, когда в пабе было тихо, она выходила к ним и разговаривала. О погоде. О гостях. О том, что Смертик снова стащил чей-то ботинок, а Призрак научился открывать дверь в кладовую.
Сегодня они были спокойны. Лежали у крыльца и дышали паром, который никто, кроме Луны, не видел.
Внутри паба было тепло. Где-то у барной стойки Блейз разливал пойло — новую партию, которую он варил целый месяц и которой страшно гордился. Гоблин Крюкохват, их деловой партнёр и бессменный бармен, проверял счета, шевеля губами и изредка постукивая когтистым пальцем по пергаменту. На кассе сидел Пиздюк — живой, пушистый и чрезвычайно довольный жизнью. Он больше не воровал запонки у Блейза. Вернее, воровал, но теперь это считалось частью шоу: гости знали, что если у них пропадёт что-то блестящее, нужно просто поискать в гнезде из старых носков за кассой. Пиздюк всегда возвращал. Правда, не всегда то же самое.
— Ты сегодня задумчивая, — сказала Гермиона, подсаживаясь рядом.
— Я думаю о снеге, — ответила Луна. — Он падает так, будто не уверен, что ему здесь рады. А ему рады. Просто не все об этом знают.
Гермиона улыбнулась. Она выглядела иначе, чем полгода назад, — меньше теней под глазами, меньше напряжения в плечах. Волосы были распущены и пахли не дымом и гарью, а чем-то цветочным — Луна не знала названия, но ей нравилось.
— Ты не хочешь выступить? — спросила Гермиона.
— Может, позже. Сейчас я слушаю Невилла.
На маленькой сцене в углу зала Невилл Лонгботтом стоял у микрофона и рассказывал историю о том, как однажды перепутал семена мандрагоры с семенами тыквы. Зал смеялся. Невилл, который когда-то боялся собственной тени, теперь выступал каждую пятницу — стендап по-лонгботтомовски, как это называл Блейз. Это было не совсем комедия. Скорее, терапия смехом. Он рассказывал о растениях, о войне, о бабушке, о горящих теплицах и о том, как копать землю, даже когда она горячая. И люди смеялись — не над ним, а с ним.
— Знаешь, — сказала Луна, — когда я впервые увидела его у горящих теплиц, я подумала: он больше никогда не улыбнётся. А теперь он стоит на сцене и смешит людей.
— Ты тогда тоже его видела? — спросила Гермиона.
— Я видела всех. Тебя — у выхода из Министерства. Блейза — у гроба его отчима. Драко — на дороге из Мэнора, босиком. — Она помолчала. — Я не искала вас специально. Просто так вышло. Мы все шли в одну сторону.
Гермиона ничего не ответила, но её рука нашла руку Луны и сжала — легко, почти невесомо.
У барной стойки Драко разговаривал с гоблином. Вернее, гоблин говорил, а Драко слушал, скрестив руки на груди и время от времени кивая. Луна не слышала, о чём речь, но по выражению лица Крюкохвата понимала: опять какие-то финансовые тонкости, которые волновали только их двоих. Перстень Малфоев поблёскивал на пальце Драко — не как бремя, не как символ, а просто как украшение. Красивое. Старинное. Принадлежащее человеку, который сам решил, что ему с ним делать.
Гермиона встала и подошла к нему. Луна видела, как он повернулся к ней, как что-то сказал — тихо, только для неё, — и как она закатила глаза, но улыбнулась. Обычный вечер. Обычный разговор. Но Луна знала: именно из таких обычных вещей и состоит то, что люди называют счастьем.
— Ну что, Грейнджер, — донёсся голос Драко, — готовь бизнес-план на следующий год.
— Иди к чёрту, Малфой, — ответила она, но в её голосе не было ни злости, ни усталости. Только привычка. Только тепло.
— Именно поэтому я всё ещё жив, — сказал он.
Луна улыбнулась и перевела взгляд на полку над камином. Там, среди стеклянных шариков и старой пробки от сливочного пива, лежал осколок разбитой чашки — кривой, острый, никому не нужный, кроме них. Рядом стояла фотография, которую она сделала в первый год их жизни в «Ракушке-2»: пять человек, грязных, злых, но стоящих плечом к плечу. Подпись, выведенная дрожащей рукой — кажется, Блейза, — гласила: «Ракушка-2, первый год».
В углу зала по-прежнему возвышалась та самая «счастливая» мусорная куча, которую никто так и не убрал. Гермиона однажды сказала, что это символ их жизни — немного хлама, немного чуда, — и все согласились. Блейз даже приделал к ней табличку: «Экспонат А. Не трогать».
Снег за окном усилился. Фестралы у входа заворочались, и Луна знала: им снятся хорошие сны. О полётах. О лесе. О людях, которые их видят.
Пиздюк на кассе пискнул и стащил у кого-то из гостей блестящую пуговицу. Гость рассмеялся. Крюкохват сделал пометку в блокноте. Невилл на сцене рассказывал новую историю — кажется, про то, как мандрагора перепутала его с горшком.
Луна закрыла глаза, и в темноте под веками ей показалось, что она снова стоит на пороге «Придиры» и разговаривает с пустым стулом.
— Ты был прав насчёт мозгошмыгов, папа, — прошептала она одними губами. — Они существуют. Но существуют и другие вещи. Фестралы. Нюхлеры. Люди, которые находят друг друга, даже когда весь мир говорит им, что они потеряны.
Она открыла глаза. За окном падал снег. В пабе смеялись. Драко и Гермиона сидели у камина, и их плечи почти соприкасались. Блейз разливал пойло. Невилл шутил. Пиздюк воровал.
И всё было именно так, как должно быть.
Луна улыбнулась и отпила из кружки сливочное пиво. Пробка от него лежала на полке, рядом с осколком чашки, и в свете камина отбрасывала крошечную тень.
