Ночь удушения.

На дворе стояла заполночь — та тягучая, глухая пора, когда город затихает, чтобы через несколько часов снова взорваться утренней суетой, а пока остаётся во власти ветра и первых предгрозовых раскатов. В отделении полиции Сеула горел свет лишь в одном из кабинетов на третьем этаже. Там, склонившись над столом, работал Хван Хёнджин — молодой криминалист, двадцати шести лет, возраст, когда амбиции уже подкреплены опытом, а усталость ещё не стала привычкой. Он действовал с той бесшумной точностью, которая вырабатывается годами кропотливого труда: длинные, аристократичные пальцы бережно перебирали глянцевые прямоугольники фотографий, раскладывая их по папкам в строгом хронологическом порядке. Рядом тихо гудела кофемашина, наполняя кабинет ароматом свежеобжаренных зёрен — единственным тёплым пятном в этой стерильной чистоте недавно отремонтированного помещения. За широким окном кабинета царило безмолвие, нарушаемое лишь редким шорохом листвы. Тяжёлые, свинцовые тучи ползли по небу, закрывая луну и превращая ясную сеульскую ночь в нечто тревожное, первобытное. Вдалеке, на самой границе слышимости, прокатился первый раскат грома — глухой, ворчливый, как пробуждающийся зверь. А следом, робко и неуверенно, на стекло упали первые капли. Крупные, тяжёлые. Дождь только начинался, но воздух уже пропитался влагой и озоном. Хёнджин, закончив с бумагами, тяжело вздохнул — выдох получился глубоким, почти освобождающим. Он сбросил с плеч рабочий пиджак из плотной тёмной ткани, аккуратно перекинув его через спинку кресла. Оставшись в одной чёрной водолазке из мягкого хлопка, идеально облегающей его подтянутую фигуру, и широких брюках, которые подчёркивали естественную длину и стройность ног, он на мгновение замер. Массивные кожаные ботинки глухо ступали по новому ламинату — Хёнджин прошёл к дивану, недавно купленному при обновлении участка. Кожа дивана была прохладной, дорогой, пахло от неё едва уловимо сладковатым составом для ухода. Всё в этом кабинете — от свежего ремонта до стильной мебели — кричало о статусе, но сейчас Хвану было всё равно. Он откинулся на спинку, запрокинув голову, и провёл ладонью по своим волосам — чёрным, густым, отливающим вороновым крылом, они спадали до самых плеч, обрамляя бледное, точеное лицо. Легкие пряди волос мягко упали на глаза, но он не убрал их. Молния — сухая, змеистая — на мгновение разорвала небо за окном, осветив кабинет призрачным белым светом. И тогда Хёнджин тихо, почти шёпотом, произнёс в пустоту: — Сегодняшняя ночь покоя не обещает. Голос его был ровным, спокойным, но внутри этой спокойной фразы таилась уверенность человека, который умеет читать знаки. И знак не заставил себя ждать. Тишину расколол вежливый, но настойчивый стук в дверь. Хёнджин удивлённо вскинул голову, повернув её в сторону звука — плавно, как делают люди, привыкшие контролировать каждое движение. Он поднялся с дивана, одним движением накинул пиджак на плечи, поставил на стол чашку с дымящимся кофе и направился к двери. Его походка была бесшумной, скользящей — привычка, оставшаяся от бессонных дежурств. Пальцы коснулись холодного металла ключа. Щелчок замка. И когда дверь открылась, на губах Хвана расцвела лёгкая, едва заметная улыбка — смесь удивления и того тихого удовольствия, которое не прячут, но и не выставляют напоказ. На пороге стоял Ли Минхо. Его партнёр. Их отношения длились уже восемь месяцев — срок, достаточный, чтобы изучить привычки друг друга и перестать стесняться мелких неловкостей, но недостаточный, чтобы унять лёгкое волнение при каждой неожиданной встрече. Минхо только что закончил свои дела — он работал в сфере образования, преподавал в школе, и его появление в полицейском участке в столь поздний час само по себе было сюрпризом. Ему было всего двадцать три, на три года меньше, чем Хвану, но выглядел он старше, суровее — в нём чувствовалась порода. Спокойное, почти надменное лицо с чёткими, словно вырезанными скулами. Волосы, отросшие до кадыка, мягко спадали на гладкую кожу, обрамляя шею. Глаза — тёмные, глубокие, но странно холодные, смотрели из-под полуопущенных век с ленивой внимательностью крупного, своенравного кота, который снисходительно позволяет миру существовать рядом с собой. Он был одет похоже на Хвана, но с одной важной деталью: вместо водолазки на Минхо была белая рубашка, тонкая, почти просвечивающая в сумерках кабинета. Рукава её были небрежно, но очень эстетично закатаны до локтей, открывая крепкие предплечья. При виде Хёнджина выражение лица Минхо неуловимо изменилось: уголки его губ дрогнули, складываясь в едва заметную, но тёплую улыбку. — Не помешаю? — спросил он тихо, почти шепотом, и, не дожидаясь ответа, перешагнул порог. Он двигался плавно, бесшумно, как и Хван — в этом они были похожи. Минхо прошёл к рабочему столу, опёрся на его край бедром, скрестив руки на груди. Жест получился расслабленным, но в нём чувствовалась скрытая сила. Хёнджин, закрыв дверь и провернув ключ в замке, медленно приблизился к партнёру. В полумраке кабинета, освещённого лишь настольной лампой и бледным светом из окна, его лицо казалось выточенным из слоновой кости. — Твоя компания принесёт лишь удовольствие, — сказал Хёнджин, и в его голосе не было и тени той официальности, с которой он разговаривал с коллегами. — В мои планы входило доставить тебе удовольствие дома. Но раз ты здесь... позволишь? Он спросил это так тихо, будто боялся спугнуть ночь за окном. И, не дожидаясь ответа, Хёнджин мягко, почти грациозно опустился на колени. Дорогая ткань брюк натянулась, ботинки сочленениями скрипнули в такт движению. Он прижался щекой к бедру Минхо — сквозь тонкую ткань брюк чувствовалось тепло чужого тела — и сзади, осторожно, полуобнял его бедро рукой, положив ладонь на изгиб талии. Глаза он закрыл, вдохнув знакомый запах — парфюм, едва уловимый, горьковатый, смешанный с ароматом ночного дождя, принесённым на одежде. Минхо на мгновение замер. Бровь его чуть приподнялась — удивление было искренним, но не испуганным. А затем он медленно выдохнул, плечи его опустились, и холод из глаз ушёл, сменившись чем-то тёмным, тягучим, похожим на расплавленный янтарь. Он положил ладонь на затылок Хвана — тяжёлую, красивую ладонь с длинными, сильными пальцами, — и аккуратно запустил их в густые чёрные волосы, чуть сжав пряди у корней. Кожа его пальцев была прохладной — он только что с улицы. — С удовольствием приму, — ответил Минхо, и голос его, обычно спокойный, дрогнул едва заметной хрипотцой. За окном вновь вспыхнула молния, и на этот раз гром грянул совсем близко — так, что задребезжало стекло. Дождь, наконец, прорвался, хлынув сплошной стеной, застучав по подоконнику частой дробью. Но в маленьком, тёплом кабинете, где пахло кофе, кожей и близостью двух людей, никому не было дела до непогоды. Хёнджин лишь слегка приоткрыл глаза — тяжёлые, полупрозрачные веки дрогнули, — и мягко спустил руку с талии партнёра вниз, к себе. Он чуть изменил положение, устраиваясь удобнее на коленях: теперь его лицо оказалось напротив паха Минхо. Хван вернул освободившуюся руку на бедро Ли — на этот раз отчётливо, с целью найти надёжную опору. Опустив голову под лаской чужой ладони, которая всё так же массировала нежную кожу его головы, он выдохнул и произнёс тихо, но внятно: — Положи ладонь мне на шею и придуши, родной. Голос прозвучал глухо, приглушённо, но в этой глухоте не было ни пассивности, ни покорности. Наоборот — в нём слышался лёгкий, почти дерзкий азарт. При слове «придуши» Хёнджин непроизвольно свёл бёдра, почувствовав, как тепло разливается где-то глубоко внизу, но тут же раздвинул их снова — сознательно, позволяя себе эту секундную слабость. Минхо, услышав просьбу, приподнял бровь. На его лице мелькнуло удивление — сдержанное, но искреннее. Ли прекрасно знал за собой эту особенность: фетиш на удушение, тягу к потере контроля, к тому граничному ощущению, когда дыхание перехватывает чужой рукой. Но с новым партнёром он никогда этого не пробовал. С Хваном — тем более. Слишком неловко. Слишком странно. И в то же время — слишком заманчиво. — Что? — переспросил Минхо, и в его голосе проскользнула нотка осторожного интереса. При этом он уже протянул свободную руку вперёд — медленно, словно давая Хёнджину время передумать, — и аккуратно провёл кончиками пальцев по нежной коже шеи криминалиста. По кадыку, который чуть заметно дёрнулся под этим прикосновением. Хёнджин хмыкнул — коротко, почти весело — и вновь повторил свои слова. За окном тем временем усилился дождь: теперь он бил по стёклам не робкими каплями, а сплошной, тяжёлой стеной, и этот шум идеально вплетался в происходящее, становясь частью атмосферы. — Положи свою ладонь на мою шею и придуши, — сказал Хван, чуть повысив голос, чтобы перекрыть барабанящую дробь воды. — Мне это импонирует. До безумия. Он успел договорить последнее слово, прежде чем ощутил на своей шее чужое прикосновение. Красивые, длинные пальцы Минхо обвили изящную шею Хёнджина — почти невесомо, словно пробуя на прочность, — а затем сдавили. Воздух перекрылся мгновенно. Не резко, но уверенно — так, что первая мысль, мелькнувшая в голове Хвана, была не о страхе. Только об удовольствии. О той сладкой, пьянящей потере контроля над собственным дыханием, ради которой он и просил об этом. Минхо сжал чуть сильнее — проверяя реакцию, изучая, как Хёнджин легко, почти музыкально кашлянул от нехватки воздуха. Кашель вышел приглушённым, сдержанным, словно криминалист даже в этом сохранял достоинство. И в тот же миг, не выпуская из руки горло партнёра, Ли почувствовал, как ловкие пальцы Хвана коснулись его ремня. Пальцы эти двигались спокойно, без спешки — с той самоуверенной медлительностью, которая говорит о полной уверенности в себе. Пряжка ремня расстегнулась с тихим металлическим звоном. Молния на брюках поползла вниз, и под кончиками пальцев Хёнджина оказался твёрдый, горячий орган партнёра. За окном раздался новый раскат грома — тяжёлый, раскатистый, идеально вписавшийся в их атмосферу. Он добавил происходящему эстетики, какой-то первобытной, почти театральной красоты, и от этого возбуждение, приятно разливающееся внизу живота у обоих, стало только острее. Пальцы на шее Хвана чуть расслабились — позволили сделать один короткий, жадный глоток воздуха — и тут же снова перекрыли кислород. Минхо наслаждался зрелищем. Тем, как Хёнджин, не видя, а скорее чувствуя каждое движение, слегка стянул брюки и боксеры, освобождая член — изящный, длинный, красивый, с идеально ровной линией. Хван взял его в ладонь — тепло и уверенно. — М-м… Сожми сильнее, — выдохнул Хёнджин, почти простонал сквозь перекрытое горло. И после этого прикоснулся языком к головке члена Ли. Длинный язык, украшенный небольшим пирсингом, скользнул по чувствительной коже — и из горла Минхо вырвался тяжёлый, низкий вздох. Крайняя плоть отсутствовала, и красота члена открывалась сразу: чёткая форма, гладкая поверхность, пульсирующая под языком. Хёнджин обвёл головку, смочил её, неторопливо слизывая выступающую прозрачную каплю предъякулята из уретрального отверстия. Это касание — к столь уязвимому, столь чувствительному месту — заставило Минхо издать глухой, горловой стон. Негромкий, но очень красноречивый. После Хван прошёлся языком по всей длине члена, вылизал его, сделал влажным и блестящим под тусклым светом настольной лампы. Минхо отпустил шею криминалиста — разжал пальцы медленно, почти неохотно — и стал поглаживать его по голове. Ладонь легла на макушку, пальцы запутались в чёрных, мокрых от невидимого пота волосах. И в тот же миг Хван взял в ротовую полость треть органа и принялся ласкать его с очевидным, ничем не прикрытым удовольствием. Голова его двигалась плавно, ритмично — вперёд и назад. То вбирая глубже, почти до корня, то отступая, оставляя лишь головку в кольце губ, дразня, не давая полного насыщения. Так продолжалось до тех пор, пока Ли сам не надавил на затылок Хвана — настоятельно, требовательно, заставляя брать глубже. А свободная рука его вновь легла на шею криминалиста, снова сдавливая горло, возвращая ту сладкую, опасную тесноту. Хёнджин хотел издать громкий стон — переполнявшие его ощущения требовали выхода, — но член во рту приглушил звук, превратив его в сдавленное, вибрирующее мычание. Этот приглушённый звук заставил Минхо ухмыльнуться уголком губ. Картина со стороны выглядела пошло до безумия — и от этого становилось только жарче. Удовольствие получал не только Минхо. Хёнджин, даже несмотря на то, что одной рукой держался за запястье Ли, испытывал наслаждение острое, почти болезненное. Оно разливалось по каждой клетке тела, концентрируясь внизу живота, в спёртом дыхании, в тяжелеющих веках. Надавив на затылок Хвана сильнее, Минхо заставил его взять всю длину члена в горло. Оказавшись в узком, горячем, живом пространстве — влажном, сжимающемся от каждого спазма, — Ли застонал. На этот раз не сдерживаясь и не глуша звук. Стон вышел низким, раскатистым, почти животным. Это было до безумия приятно. Член начал выпирать изнутри шеи Хёнджина — тонкая кожа натянулась, обозначая чёткий контур. Минхо большим пальцем надавил на кадык партнёра, чувствуя под подушечкой собственный член, перекрытое дыхание и ту пьянящую, абсолютную власть, которую даёт этот жест. Хван не сопротивлялся. Он вообще не пытался ничего контролировать — только дышал, когда давали, и сжимал пальцы на запястье, давая знак: всё в порядке, продолжай. Член Минхо, длинный и твёрдый, полностью оказался во рту криминалиста. Первое время Хёнджин сидел спокойно, позволяя Ли делать движения бёдрами — неглубокие, точные, вгоняющие член в горло с каждым толчком. Но постепенно воздуха стало катастрофически мало. Слюней — слишком много. Они начали стекать с губ по подбородку, по шее, тягучими прозрачными нитями, и капать на пол. На ботинки Минхо. На его брюки. Даже на предплечье Ли — ведь именно этой рукой он душил Хёнджина, и горячие капли попадали на кожу, оставляя влажные следы. Сам Хёнджин начал слегка покашливать — короткими, рваными выдохами, потому что воздуха не хватало катастрофически. Но, к удивлению самого Минхо, у него даже не потекли слёзы. Ни намёка. Только влажные, блестящие глаза, в которых читалось не страдание, а чистое, ничем не замутнённое наслаждение. Минхо перестал давить на затылок — убрал давление плавно, без рывка. Хван аккуратно отпрянул от члена, выпустил его изо рта, и ладонь на шее тоже исчезла, оставив после себя горячее, пульсирующее кольцо следов от пальцев. Хёнджин кашлянул раз пять — глубоко, с хрипотцой, восстанавливая дыхание. Плечи его вздрагивали, но лицо оставалось спокойным, даже удовлетворённым. Он перевёл дух, облизал пересохшие губы и вновь пристроился к головке члена, чувствуя, как Минхо гладит его по волосам — теперь нежно, почти ласково, без тени той хищной требовательности, что была минуту назад. За окном всё так же хлестал дождь. И гром — где-то совсем близко — продолжал отсчитывать свой низкий, утробный ритм. Хёнджин не стал больше ждать. Он вновь взял всю длину члена в своё горло — глубоко, до самого основания, так, что нос коснулся гладкого лобка Минхо, упираясь в него. Этот жест означал только одно: орган полностью разместился в узком, горячем пространстве горла. Ощущение было почти невыносимо приятным — тем более в сочетании с новой удушающей хваткой Минхо, который на этот раз сжал пальцы на шее сильнее обычного, почти безжалостно, словно проверяя границы дозволенного. Член самого Хёнджина давно уже стоял, напряжённый и твёрдый, и отчётливо выпирал сквозь ткань брюк, упираясь в грубую материю. Но ничего поделать с этим сейчас он не мог — руки, рот, горло — всё было занято другим. Оставалось только терпеть и получать то наслаждение, которое уже пульсировало где-то глубоко внизу живота, не находя выхода. Минхо вновь издал стон — на этот раз громкий, горловой, почти болезненный в своей остроте. Бёдра его непроизвольно двинулись вперёд, хотя член и так был введён до предела, глубже некуда. Это движение было интуитивным, животным — оно доставляло удовольствие им обоим, заставляя воздух в кабинете становиться всё плотнее и жарче. Слюни потекли вновь. Дышать стало почти невозможно. А Минхо уже ощутил тот знакомый, подступающий толчками спазм внизу живота — предвестник скорой разрядки. Хёнджин, почувствовав это, упёрся ладонями в бёдра Ли, давая знак: хочет отстраниться, набрать воздуха, перевести дух. Но Минхо лишь крепче прижал его за затылок, не отпуская, и продолжил чуть двигать бёдрами — мелкими, короткими толчками, не давая ни секунды передышки. Ладонь Минхо по-прежнему сжимала горло Хёнджина. И Хван, даже сквозь нарастающее головокружение, чувствовал, что партнёр вот-вот кончит. При этом он сильно, почти до боли сжимал пальцами бедро Ли — не в знак протеста, а просто от того, что ничего больше не мог сделать. Удовольствие было. Оно заполняло его целиком, не оставляя места ни страху, ни сомнениям. Просто… немного хотелось воздуха. Всего глотка. Но Минхо не давал. Сделав ещё несколько толчков — резких, глубоких, последних, — Минхо излился прямо в горло Хёнджину. Тяжелый, рваный вздох вырвался из его груди одновременно с громким, почти неприличным стоном, который, впрочем, никто не услышал за шумом дождя за окном. После этого он медленно, почти неохотно вынул член изо рта Хвана и замер, наблюдая за тем, как тот приходит в себя. Хёнджин сегодня не планировал глотать. Вообще. От Минхо — тем более. Обычно он предпочитал сплёвывать, и сейчас поступил так же, как всегда: склонил голову, давая вязкой, тёплой жидкости вытечь на пол вместе со слюной. Закончив с этим не самым эстетичным, но необходимым процессом, он судорожно сжал бёдра — от непогашенного, острого, почти болезненного возбуждения, которое всё ещё пульсировало в нём, не находя выхода. Дышал он тяжело, прерывисто, словно только что вынырнул из воды. — Благодарю, что немного потерпел, кот, — сказал Минхо, и в его голосе слышалась лёгкая, довольная хрипотца. Он обернулся, оглядывая кабинет в поисках салфеток. Хёнджин тем временем сплёвывал остатки слюны на пол, затем убрал излишки пальцами — небрежно, но без брезгливости, словно для него это было делом привычным. — Могу взять? — спросил Минхо, кивнув в сторону пачки бумажных салфеток на столе. Хван лишь кивнул, всё ещё не в силах говорить полноценно, и только спустя секунду добавил осипшим голосом: — Бери. Он поднялся на ноги — колени слегка дрожали, но он сделал вид, что это от долгого сидения, — и сам взял салфетку. Принялся вытирать уголки губ, шею, ворот водолазки, все те места, которые успели покрыться липкими, блестящими разводами. А сквозь ткань его брюк всё так же отчётливо виднелся тугой бугорок возбуждения — неудовлетворённый, требовательный, почти болезненный. Минхо заметил это. Не мог не заметить. — До дома подождёшь? — спросил он, подходя ближе, — Поимею тебя на кровати. И ты кончишь, и я удовольствие получу во второй раз. Он приобнял Хвана со спины, положив подбородок ему на плечо, и одарил его лёгким, почти невесомым поцелуем в шею — туда, где ещё алели следы от пальцев. Хёнджин на мгновение замер. Вдохнул. Выдохнул. А потом ответил — твёрдо, без тени сомнения или кокетства: — Ждать не хочу. Имей здесь. И после этого медленно, многозначительно взглянул на свой рабочий стол — заваленный бумагами, папками, фотографиями. На чистое, дорогое дерево, на котором ещё недавно лежали вещдоки, а теперь могло бы разыграться нечто совсем иного свойства. Минхо проследил за его взглядом. Уголок его губ дрогнул — то ли в усмешке, то ли в предвкушении. А за окном всё так же хлестал дождь. И гром, наконец, стал затихать, уходя куда-то в сторону реки. Но тишина в кабинет так и не вернулась.